бог, должно быть, ненавидит меня / god must hate me

Когда Скарамучча поворачивается спиной к Нахиде и несётся к кораблю, ему приходится собрать все силы, дабы не обернуться, вернуться в город и закрыться в Храме Сурастаны, пока его мать и Яэ Мико не окажутся на другой стороне Тейвата. Он знал, что не выглядит образцом «реабилитировавшегося военного преступника, кто-на-самом-деле-жертва-абьюза» (не его слова), как его называют люди, но он не может найти в себе силы беспокоиться об этом сейчас. Или беспокоиться об этом вообще, на самом деле. Он не настолько сильно изменился. К сожалению, у Скарамуччи не было так много опыта в использовании его Глаза Бога. По сути, Нахида и Путешественница надрали ему зад, он проснулся в упомянутом Храме Сурастаны с упомянутым Глазом Бога, был перенаправлен в Академию на восстановление и под наблюдение, и сейчас его перевозят в Инадзуму. Учитывая все обстоятельства, это не должно быть самым худшим, что случалось с ним за его долгую жизнь. Скарамучча был Предвестником Фатуи — к тому же одним из высших рангов. Он совершал ужасные поступки, и с ним поступали ужасно в ответ. Он знаком со сражениями, жестоким обращением или общением с людьми, как бы сильно он ни ненавидел это делать. Над его телом проводились эксперименты, и наблюдали за ним, и разбирали на кусочки, только чтобы собрать заново. Так что всё случившееся за последние несколько часов должно считаться пустяком в общей картине его запятнанной кровью жизни. Но, судя по всему, Скарамучча слишком переоценил себя, потому что хоть как-то взаимодействовать с его создательницей оказывается невозможным из-за переполняющего наплыва его собственной вспыльчивости. Прошло лишь десять минут, и он уже практически жаждет крови — её крови, если быть точнее. Какая жалость, что у него больше нет некомпетентных подчинённых; они всегда были хорошим способом выпустить злость. Так что Скарамуччу нельзя винить, когда ярость, которую он ощущает, неумышленно активирует его Глаз Бога и выпускает лезвие воздуха вдоль воды, аккуратно прорезая сквозь парус и мачту соседнего корабля — когда они соприкасаются, воздух уплотняется лишь на секунду, кромсая окружающую ткань и дерево, прежде чем исчезнуть. Всё закончилось также быстро, как и началось, но нанесённый урон значителен. Люди на лодке кричат в удивлении, которое быстро перетекает в гнев, когда они осматривают уничтоженные куски холста, мягко развевающиеся на оставшемся ветру. Глубокая трещина в мачте сейчас явно является угрозой безопасности. Она точно не переживёт даже умеренный шторм в море. Скарамучча справедливо очень впечатлён тем, что одна волна ветра, которую он даже не пытался создать, нанесла столько урона, — что же она сделает с человеческим телом, задумывается он — что его ярость временно отходит на задний план, и он не замечает переполоха на причале, вызванного его небольшой вспышкой. — Тигнари, я же говорил, что ему нельзя доверять— — Это было похоже на случайность, Сайно— — Погодите, что это за корабль, я жду посылку— — Почему он вообще использует Анемо, когда Сёгун — электро архонт— Яэ Мико материализуется позади него, её голос пропитан фальшивой обеспокоенностью. — Ты же не планируешь уничтожать каждый корабль, как только станешь нервным, не так ли? Это было бы весьма неудобно для нас в Инадзуме. Её улыбка столь высокомерна, что он испытывает искушение прямо сейчас проверить, что его ветер может сделать с телом — необязательно даже человеческим. — Лодки не растут на деревьях, знаешь ли, — продолжает Яэ, мягко улыбаясь в своей абсолютно приводящей в бешенство манере. — Ты хоть когда-нибудь захлопываешь свой рот? — шипит Скарамучча, — Какого чёрта ты вообще тут делаешь, разве у тебя нет какой-нибудь сраной детской книжонки, которую нужно редактировать— Она ухмыляется: — Оу, кое-кто ворчливый. И почему же это, мне интересно? У нас сложилось впечатление, что тебе практически простили твои преступления — что весьма милостиво, учитывая, что ты натворил в этих землях. Он оскаливается, но Яэ опережает его, прежде чем он успевает выкинуть следующее оскорбление. — И потерять драгоценное Сердце Бога, как разочаровывающе. Стоило ли оно того, Куникудзуси? Она сейчас, блять, серьёзно? — И чья же именно это вина? — говорит Скарамучча сквозь стиснутые зубы, — Разве не ты была катализатором эксперимента Дотторе? Ты сама первая мне его отдала! — Ну же, не вини меня в своей неудаче. Бери ответственность за свои действия— — О, я возьму ответственность, как только я— — Довольно. Приказ Сёгуна Райдэн прорезает воздух, и они оба замолкают. Скарамучча осознаёт, что он и Яэ Мико ругались посреди посадочного пункта, мешая кому-либо заниматься погрузкой и привлекая внимания всех присутствующих. Хозяева корабля, который он сломал, сейчас злобно стоят возле Нахиды. Он краснеет от гнева и стыда за свою собственную выходку — Яэ так просто может залезть ему под кожу, ничего не поменялось с прошлого раза, как он её видел. Он не смеет смотреть на Дендро Архонта. Не то чтобы она не видела Скарамуччу в буквально его худшем состоянии, но он был (относительно) неконфликтным во время своей реабилитации. Она, должно быть, разочарована в том, как быстро он регрессировал; как легко он всё ещё идёт на поводу у своей злости, прежде чем подумать. Та сцена, которую он устроил лишь пару минут назад, явно никак не помогает — сама первоначальная причина элементального несчастного случая. В его защиту, о чём думала его мать? Что Скарамучча просто оставит всё в прошлом и прибежит к ней в руки? Его всё ещё трясёт от злости из-за её ранних слов. «Я рада, что мы, наконец, сможем вернуть его домой.» Как смеет она говорить это ему в лицо? Она сошла с ума? Так что, Скарамучча задал ей именно этот вопрос. Хотя бы он был достаточно предусмотрителен, перейдя на другой язык, дабы попытаться сохранить некую приватность. — Ты, должно быть, блять, шутишь. Брови его матери слегка нахмуриваются. — Куник— — Не называй меня так. Никак меня не называй. Как ты смеешь говорить мне подобное после того, что сделала. Она выглядит… он даже не уверен, потому что её лицо вернулось в состояние пустой маски, скрывающей каждую мысль, каждую эмоцию, как будто их изначально не существовало. Что за шутка. Это приводит его в бешенство, потому что она считает, что эмоции ниже её, но создала его со столькими, что он родился со слезами на глазах. И затем она отказалась от него из-за этого. — Это никогда не было моим намерением— — Мне плевать, какие у тебя были намерения! Ты-ты, должно быть, сошла с ума— Нахида легонько касается его рукой в этот момент, чувствуя его отчаяние, и что-то внутри него трескается. Это всё чересчур. Скарамучча отдёргивает свою руку от её прикосновения и шагает к кораблю, не подозревая о свечении своего Анемо Глаза Бога, и затем— — Пацан разрушил наш корабль! Точно. Погодите. ПАЦАН? — Сэр, пожалуйста, успокойтесь, это был несчастный случай… — Нахида пытается успокоить разгневанного мужчину, но он выглядит так, будто ему плевать, пытался ли Скарамучча сломать его чёртову лодку или нет. — Возможно, ему стоит оплатить ремонт, — высокий мужчина с пепельно-серыми волосами и двухцветными глазами наконец начинает говорить скучающим протяжным голосом. Он появился из неоткуда по их прибытию в Порт-Ормос и безучастно окинул Скарамуччу взглядом с головы до ног, прежде чем отвести их к причалу. Аль-Хайтам, как назвал его Лесной Страж. — Или, — продолжает Аль-Хайтам, — самостоятельно починить корабль в качестве извинений. Возможно, Госпожа Яэ права — был ли Сказитель наказан за преступления против Сумеру и его Архонта, Властительница Кусанали? Скарамучча сверкает вглядом, потому что уверен, что он и Яэ не говорили на едином языке. К чёрту учёных, честное слово. — Он пытался узурпировать ваше место и убить вас, одно из самых тяжких преступлений, которое человек может совершить по отношению к божественной фигуре. На удивление, его мать, а не Нахида, отвечает на это обвинение. — Куникудзуси — моя ответственность, и только моя. Он не будет наказан в этих землях. Я приношу свои искренние извинения за его поступки — и за любой вред, причинённый вашему городу. Архонт переводит своё внимание на капитана корабля и его небольшую команду: — И, конечно же, вы получите компенсацию в двойном размере за ущерб, причинённый вашему судну. Капитан медленно кивает, нервничая от того, что к нему обращается бывшая тиранша Инадзумы. Тем не менее, слова Архонта не успокаивают Матру или Лесных Дозорных, поскольку невнятные жалобы и протесты становятся громче в небольшой толпе. Кажется, все всё ещё злы на Скарамуччу и не согласны с тем, что он просто уйдёт. Кто бы мог подумать. Аль-Хайтам прищуривает глаза: — Вы же не ждёте, что мы— Терпение его матери, очевидно, подходит к концу от этого очередного возражения: — На самом деле, жду. Право наказывать Инадзумцев за их преступления принадлежит только мне. В ее тоне слышится очень слабый намек на предупреждение, практически неотличимый от вежливой манеры, с которой она говорила до этого момента. Но, тем не менее, он есть. — Вы не обладаете всей информацией об этой ситуации… — она поднимает свою руку, когда мужчина выглядит так, будто собирается возразить, — и следовательно, не можете выносить какие-либо требования относительно того, что должно быть сделано. Эта… проблема лежит между народом Инадзумы и вашим Архонтом, которая была непосредственно вовлечена. Она уже определилась с планом действий — неужели вы возражаете её воле, Секретарь Сумеру? Аль-Хайтам благоразумно не продолжает и просто смотрит некоторое время на его мать, прежде чем отвести взгляд. Скарамучча возмущается дерзостью этого человека — он проявляет неуважение к самому Архонту. Ирония этого недовольства не ускользает от него. Нахида оборачивается к толпе, обращаясь ко всем. — Я знаю, что многие из вас злы и многим больно. Моё самое большое сожаление — это то, что я была слишком слаба, чтобы помешать Сумеру попасть в руки тех, кто хотел использовать наши земли в своих интересах. Сердце Скарамуччи сжимается. Ему это не нравится — но затем Нахида продолжает. — Но, пожалуйста, не держите зла в своём сердце на тех, кто не заслуживает этого гнева. Эта ситуация намного сложнее, чем кажется, и в ней нельзя винить одного человека за всё содеянное. Она оборачивается, чтобы установить короткий зрительный контакт со Скарамуччей, и напряжение в его груди немного спадает. — Я приняла своё решение о том, какой план действий будет лучшим для Сумеру, наших людей и меня. Я не прошу вас просто оставить свою злость или отмахнуться от боли в ваших сердцах, но я прошу вас довериться моему решению передать Сказителя под содержание Сёгуна Райдэн. Когда она стоит перед своими людьми, Скарамучча видит, впервые, как должен выглядеть настоящий архонт. Люди Нахиды смотрят на неё, будто она повесила на небо звёзды и солнце. Это голос архонта, который не преследует свою собственную мечту, но держит мечту своего народа ближе всего к сердцу. Прижимая Анемо Глаз Бога к своей груди, он рассеянно думает о том, каким является Барбатос. Синьора описывала его как слабого, жалким подобием Бога, но… Разве его идеалы не схожи с теми, что есть у бога, стоящего перед ним прямо сейчас? — Доверитесь ли вы мне, как своему Архонту? — её голос становится мягче к концу вопроса, и Скарамучче очевидно, что она искренне верит, будто они могут ответить нет. Как будто она не занимает место в сердце каждого жителя Сумеру. Её лицо выглядит радостным, когда она поворачивается к нему, и несмотря ни на что, несмотря на его внутренний страх, прикрытый гневом, Скарамучча слегка улыбается ей в ответ. Лишь слегка.

—

На палубе корабля царит чёртова мертвая тишина, и всё задыхается от напряжения. Команда ничего не говорит за исключением, когда это необходимо для работы, и Скарамучча чувствует их хмурое настроение, висящее в воздухе. Он знает наверняка, они осознали, что находятся в открытом океане: а) без способа побега, и б) с, вероятно, тремя самыми сильными личностями, вышедшими из Инадзумы — один из которых заметно зол. Скарамучча не то чтобы обладает лучшей репутацией — особенно среди определённых древних Инадзумских кланов — но он считает, что такие опасения несколько излишни. Он не станет просто так нападать на людей, которые его бесят. — Такая ностальгия. Разве это не напоминает тебе о лучших днях, Куни? Вычеркните это, команде стоит переживать. Он убьёт эту лису. — Не называй меня так. — Почему? Разве это не то имя, что ты себе выбрал? Скарамучча решает проигнорировать этот вопрос. Это правда, что он выбрал это имя. Но тот период его жизни… Он не желает о нём думать. Та боль и печаль, от которых он страдал — есть причина, по которой он не использовал это имя во время его пребывании в Фатуи. Конечно, его разум был затуманен предательством, яростью и местью, но факт остаётся фактом. Скарамучча хотел бы вовсе избавится от этого имени — но он никогда его не забудет. Это было одной из вещей, которую он и Нахида… проработали, наверное. Принятие прошлого и осознание, к чему оно привело сегодня. У него есть проблема с первой частью. Он просто не принимает прошлого, но он может осознать его. Его жизнь шла по ужасному пути, который был начат его матерью и Яэ, поэтому слышать, как они обе обращаются к нему Куникудзуси оставляет неприятное ощущение внизу живота. Даже если Яэ Мико и не бросала его напрямую, она хотела, чтобы его создательница сразу убила его. Иногда Скарамучча желает, чтобы его мать действительно убила его все эти годы назад. Это была мимолётная мысль, которая иногда возникала, особенно в дни до его альянса с Фатуи. Он не считает, что у него есть суицидальные наклонности, но были некоторые случаи, когда он не особо пытался избежать смерти. К сожалению, пока ничто не смогло его убить. Даже огонь… Скарамучча резко трясёт головой, чтобы избавиться от этих мыслей. Он не нуждается сейчас в этом напоминании, тем более здесь. Однако, мысли о Фатуи возвращают его к раздумьям о втором Предвестнике. Доски борта корабля скрипят под его пальцами, когда он вспоминает, как легко Доктор оставил эксперимент и вернулся в Снежную с Сердцем Бога. Без сомнений, он притворится, будто он изначально никогда не дезертировал. Скарамучча резко выдернут из приятного сценария, который он представлял, где Дотторе оказывается изрублен в клочья до смерти одним из тех шаров воздуха, который он создал ранее, поскольку Яэ продолжает разговор. Она с издевкой спрашивает: — Что, язык проглотил? Он инстинктивно замахивается кулаком, намереваясь влепить по её красивому личику, но его рука поймана в крепкую хватку, прежде чем успевает долететь. Его мать стоит между ними двумя, и он понятия не имеет, когда она успела к ним подойти, но его желудок сворачивается от этого прикосновения, и он как можно быстрее убирает руку обратно. Ну, он пытается, но Архонт его не отпускает. — Не… — гневно начинает он, собираясь накричать на неё, не прерви она его быстро. — Слушайте внимательно. Я не буду терпеть подобное… поведение от вас обоих, — Эи бросает быстрый взгляд на Яэ Мико, которая лишь наклоняет голову в притворном удивлении, — Это долгая поездка, и— Скарамучче удаётся вырвать свою руку из её, держась за место, где она коснулась его, будто он обжёгся. Он прерывает её отчитывающую речь оскалом, полным отвращения. — Плевать. Не то чтобы мы сможем ещё разговаривать, когда ты запрёшь меня— Сёгун хмурится от этого комментария, ни капли не злясь, что он перебил её. Это вызывает у него раздражение. — Ты не будешь заключён в тюрьму в Инадзуме. Скарамучча в удивлении пялится на неё. Нахида действительно говорила, что его не посадят, но он не думал, что её утешения являются чем-то ещё помимо простых утешений. Его мать отворачивается и смотрит на море. — Тем не менее, это не означает, что ты полностью свободен. Крошечная крупица надежды, что он сможет просто уйти после того, как они приплывут в Инадзуму, исчезает. — Вместо этого, ты будешь под домашним арестом. — Что? — кричит он, вновь кипя от злости. Это буквально то же самое. Эи оборачивается, чтобы взглянуть на него. — Это не наказание, Куникудзуси. Это процедура, которой должны придерживаться все Инадзумцы, если их депортируют обратно в Инадзуму за преступления заграницей. Учитывая обстоятельства Инадзумы, это относительно новая процедура— — В каком месте это не наказание? — огрызается Скарамучча, — Сколько он будет длиться? Её взгляд становится жёстким, и она отвечает: — Пока мы не будем уверены, что ты больше не являешься угрозой для Инадзумы или любой другой нации. Он зубоскалит и отворачивается, дабы уйти, но его останавливает рука на плече. Скарамучча срывается: — Не трогай меня! — Я бы хотела заключить с тобой сделку, — продолжает его мать, игнорируя его внезапную вспышку, но всё равно убрав руку, — Заново открытые границы Инадзумы создали новые проблемы, с которыми я плохо справляюсь, поскольку я позволила Сёгуну заниматься обычными повседневными делами. Он… этого не знал. Его мать не правила своей собственной нацией — она оставила всё на куклу? Он думал, что она хотя бы будет вовлечена в процесс. — Кроме того, я не привыкла к такому человеческому взаимодействию. Ты сам стал свидетелем тому, как Дендро Архонт была связана со своим народом. Я хочу править таким же образом. Как… — она, нехарактерно для себя, на секунду замялась, прежде чем продолжить приглушённым голосом, — Как правила моя предшественница, Макото. Взамен, я— Скарамучча не может поверить своим чёртовым ушам. — Ты просишь меня помочь тебе? Она кивает, и он начинает недоуменно смеяться. Что— что, она думала, он скажет? Скарамучча чувствует злобную радость от своих следующих слов. — С чего ты подумала, даже на секунду, что я хоть когда-нибудь стал бы тебе помогать? — Скарамучча обнажает зубы, — Это жалко, как мало ты можешь сделать сама. Опуститься так низко, чтобы попросить свою неисправную куклу о помощи — можешь просто позволить править моей замене. Он поворачивается к ней спиной с кипящей в его венах яростью. — Даже не пытайся снова просить меня о чём-то ещё. Ты ничего не заслуживаешь. Можешь просто вернуться назад в Царство Эвтюмии — если именно там ты пряталась, как трусиха — сомневаюсь, что жители вообще заметят. На этом он шагает к другой стороне корабля, планируя держаться оставшуюся часть поездки настолько далеко от них обеих, насколько это возможно. Он игнорирует насмешливое: — Чувствительный он, не так ли? — от Яэ Мико, пока уходит.

—

Он замечает Инадзуму на горизонте, когда уже наступает восход. Она прекрасна даже отсюда. Скарамучча уселся на верхушке самой высокой мачты, его одежда развевается позади на солёном ветру. Это идеальное место, чтобы следить за своим окружением, при этом держась на расстоянии от всех внизу — птицы, тем не менее, достаточно рады его компании. Они всё пытаются приземлиться на его широкополую шляпу, игнорируя его ругательства с поразительной настойчивостью. Лишь приблизительно через два часа он вернётся в свои родные земли. Скарамучча думает о здешних людях; он там никого не знает, теперь, потому что прошло много времени. Просьба его матери сидит на задворках его памяти, как и все последние несколько дней, что они провели на воде. Скарамучча злится на себя, что даже обдумывал это, потому что тут абсолютно нечего обдумывать. Он ничего ей не должен, она ничего не заслуживает — по сути, она заслуживает даже меньше, чем ничего. Она должна коснуться лбом земли и молить о его прощении. Скарамучча стискивает зубы. Она не извинялась, но с чего бы она стала это делать? Его мать думала, что оказала ему услугу, бросив его. Ей не кажется, что она сделала что-то не так. Он так ужасно зол, но это не мешает мыслям о её просьбе крутиться у него в голове. Не чтобы помочь ей, нет, но Скарамучча без понятия, что он должен делать во время «домашнего ареста» или как долго он вообще продлится. Если он и сможет найти способ стиснуть зубы и сыграть роль вернувшегося бывшего-члена-Фатуи-пытающегося-стать-лучше, то помочь своей матери может быть самым простым путём, чтобы вернуть себе расположение Инадзумы и покончить с домашним арестом как можно скорее. Скарамучча хочет уйти и никогда не возвращаться — не то чтобы ему было куда уйти. Он прижимает терминал Акаши к груди. Нахида всё же говорила, что у него всегда будет дом в Сумеру, но ещё слишком рано, чтобы вернуться обратно. Сайно, скорее всего, насадил бы его голову на кол. Скарамучча, к сожалению, чувствовал знакомое жжение слёз во время отправления из Сумеру. Не конкретно из-за страны… но из-за их Архонта. Его семьи. Они не обнимались, даже их прощание не было долгим. Нахида пожелала ему безопасной поездки и тонко намекнула, чтобы он использовал терминал Акаши так часто, как ему надо, — по её выражению лица он понял, что она всегда примет звонок, вне зависимости от времени или места. Он не смог сделать ничего, кроме как кивнуть ей, ком в горле мешал сделать что-либо ещё. Скарамучча запаниковал, он хотел сказать хоть что-то, но знал, что любой звук, который он издаст, просто превратится в плач — что было неприемлемо ни при каких обстоятельствах. Возможно, она знала об этом, — она всегда знала, и он любил это в ней — поскольку она просто сжала его руку, широко и слезливо улыбнулась и отошла в круг своих защитников. Как ни странно, Скарамучча поймал себя на том, что придвинулся ближе к Сайно, который кинул ему испепеляющий взгляд, и выпалил: — Если с ней что-то случится, я убью тебя. — После этого он отвернулся и прошёл к кораблю, не оглядываясь назад, но заметил достаточно, чтобы понять, что ни Сайно, ни Лесной Страж не ожидали этой угрозы. Их глаза были широко раскрыты и полны замешательства: у Сайно с возмущенным, растерянным гневом, а во взгляде Стража чувствовалась какая-то всезнающая аура. Нахида лишь посмотрела на него с нежностью. Он поднялся на борт, прежде чем у него возникло бы искушение сказать что-нибудь еще, стараясь не бросать взгляд на свою мать или Яэ, которые смотрели на него. Скарамучча долго стоял на краю корабля, смотря на Нахиду, пока Сумеру не стало лишь пятнышком вдали. Так как сейчас они были ближе к порту, Скарамучча слезает с верхушки мачты и использует воздух, дабы замедлить своё падение на палубу. Он стал лучше обращаться со своим Глазом Бога и может даже парить над землёй, если прикладывает достаточно усилий. Это очень изнурительно, но ощущение свободы наполняет его ликованием изнутри. Команда корабля мчится туда-обратно, готовясь причалить. Он держится позади, надеясь, что сможет в одиночку дойти до Тэнсюкаку и, может, даже ускользнуть незамеченным— — Скарамучча, — Сёгун Райдэн подзывает его к себе, где рядом с ней стоит и ждёт Яэ Мико. Он думает о том, чтобы проигнорировать её, но осознаёт, что чем раньше они высадятся на берег, тем скорее он сможет побыть один. Его мать стала обращаться к нему этим именем после того, как увидела его негативную реакцию на предыдущее, и он на мгновение задумался о том, чтобы снова сменить его просто назло. Может быть, ему стоит взять какое-нибудь прозвище и отказаться от имени вовсе. Ему кажется, что «Странник» звучит достаточно хорошо. Может он возьмёт себе это имя после того, как покинет Инадзуму. — Мы почти на месте, Сёгун, — зовёт капитан, а затем обращается к команде, — Приготовься к швартовке! Скарамучча видит толпу на пристани, которая ждёт прибытия своего Архонта. Он не узнаёт никого из них. — Похоже, твоего возвращения ждали с нетерпением, — замечает Яэ, стоя поодаль от Эи, — Кажется, люди скучали по своему Архонту. Его мать ничего не отвечает. Оказавшись на причале, к их небольшой группе сразу подходит женщина в форме специального офицера, находящегося под непосредственным командованием Сёгуна. Скарамучча ощущает на себе взгляды жителей и солдат. Интересно, знают ли они, кто он такой, или дошли ли до них слухи из Сумеру. — Сёгун, надеюсь, поездка была приятной. Пожалуйста, позвольте мне сопроводить вас и Госпожу Яэ— — Не стоит, — прерывает её Яэ — Я должна вернуться в Храм Гудзи. Кто знает, чем там занимаются служительницы, пока меня нет. Я вернусь в город, чтобы проведать вас обоих через пару дней — попытайтесь не убить друг друга в это время, ага? Скарамучча пристально смотрит на неё, но никак не комментирует. — Конечно, Мико, — единственный ответ его матери. Так бесит, что её, кажется, ничто не может вывести из себя. Никакой укол или оскорбление, или неуважение — к тому же от её собственных людей. — Куникудзуси, — обращается к нему женщина в форме, — Я — Куджо Сара. Сёгун проинформировала меня о ваших особых обстоятельствах. Обращайтесь ко мне, если вам что-то понадобится. Женщина произносит слово «обстоятельствах» так, будто съела что-то испортившееся, — она точно знает, кто он, и не считает его союзником. Как ни странно, Скарамучча доволен этим. От всех этих фальшивых любезностей ему уже становилось дурно. — Пожалуйста, позвольте мне сопроводить Сёгуна и её подопечного в Тэнсюкаку. Глава Комиссии Ясиро, Камисато Аято, потребовал вашего немедленного присутствия. Я сообщила ему, что вы можете быть уставшей, но он настоял— — Поняла, — говорит его мать. — Хорошо. Я согласна. Он в данный момент ожидает аудиенции там? — Да, Сёгун. — В таком случае, пожалуйста, сопроводите Скарамуччу в его покои. Я сейчас же направлюсь в центральный зал. Благодарю, Сара. Его мать уходит, ни на мгновение не взглянув на Скарамуччу. Холод струится по его венам. Это подозрительно похоже на то, как если бы она… бросила его. Но это не так, потому что ему плевать. Скарамучча сам сказал ей оставить его в покое, так почему он чувствует себя подобным образом, как только они оказались в Инадзуме— — Скарамучча? Он поднимает свой взгляд и понимает, что всё это время стоял посреди причала, а Куджо Сара и его мать начали идти вперёд без него. Сёгун теперь смотрит на него в ответ, но её лицо снова стало холодным и безэмоциональным. Он сверкает взглядом, не зная, что ещё можно сделать со странными чувствами в его груди, и поворачивается, чтобы последовать за Куджо Сарой в его новую тюремную камеру.

—

Тэнсюкаку находится на вершине города Инадзумы, с видом на раскинувшийся ландшафт и сверкающий океан. Скарамучче всегда восхищался этим видом. В этом он может признаться самому себе. Многие дни и ночи он взбирался по стенам внутреннего двора, чтобы посидеть на черепичной крыше, настолько высоко, насколько ему удавалось залезть. Смотреть свысока на город когда-то заставляло его чувствовать себя всесильным; он чувствовал себя неуязвимым и в безопасности, потому что это был его дом. Особенно он всегда был неравнодушен к ландшафту, укрытому снегом; ему нравится, как мягко он ложится и как укрывает всё рыхлым белым слоем. Хоть Скарамучча и не верит, что между дождём и снегом есть особо большая разница, зимние дни — это сплошное мирное существование. Однако. Вид из его части дворца сейчас не вызывает у него никаких чувств. Куджо Сара вела Скарамуччу по знакомому пути в Тэнсюкаку, и страх в его животе становился сильнее с каждым моментом, который приближал его к подтверждению того, что да: его вели в его изначальные покои. Покои, в которые его мать привела его спустя лишь пару часов после того, как он был создан. Он не знает, какие у него были ожидания относительно того, как они будут выглядеть, но всё было точно таким же, в точности как он всё оставил. Это одновременно удивительно и неудивительно вовсе. Скарамучча никогда особо не задумывался, что его мать сделала с оставленным пространством — наверное, он наполовину ожидал, что она просто уберёт всё, что не несёт никакой пользы. В конце концов, именно так она поступила с ним, когда его польза закончилась. Однако, он также не шокирован, что она вовсе не стала ничего делать. С чего бы Сёгуну хоть на секунду думать о Скарамучче после того, как он был брошен и его последовавшего бегства. У него появилось резкое, неистовое желание просто разгромить комнату и заставить их перевести его куда-нибудь в другое место, но к тому моменту как он поднимает взгляд, Куджо Сары уже нет. Скарамучча не слышал, чтобы она говорила что-то на прощание, но делает вывод, что она не та, кто будет так делать. Оглядев комнату, Скарамучча проходит по татами к письменному столу, стоящему перед раздвижными дверями, ведущими во двор. Стол укрыт бумагой, кистями и высохшим чернильным камнем. Скарамучча однажды хотел научиться искусству каллиграфии после того, как увидел, что его мать вырисовывает свои иероглифы. Они были идеальны. Её почерк был прекрасен, и на тот момент, он хотел заниматься чем угодно, лишь бы иметь с ней что-то общее. Его ярые попытки в каллиграфии навсегда остались на пергаменте — лежат так же, как и пятьсот лет назад. Вспоминая сейчас об этом, Скарамучча хочет посмеяться над самим собой. Или, может, задушить себя за наивность. Его матери всегда было всё равно на то, чем он занимается. Она никогда не спрашивала о нём или что он делал. Он видел прислуг намного чаще, чем её, и именно они хвалили его за тренировки и обучали иероглифам. Но это не было тем, чего Скарамучча хотел по-настоящему. В конце концов, он добился своей цели. Теперь его каллиграфия стала такой же, как у его матери. Абсолютно совершенна. Всё-таки именно этого он хотел после того, как его бросили: совершенства, во всех его проявлениях. Подняв один из листков, Скарамучча посылает элементальную энергию по руке и разрезает бумагу на аккуратные полосы. Они медленно падают и покоятся на прочих листах, испачканных чернилами. Внезапно, Скарамучча замечает, что пыли нет нигде. Прошло пять веков — наверняка же, его мать не велела, чтобы в его пустых и неиспользованных покоях протирали пыль, но не прибирали вещи? Это кажется пустой тратой времени. Это приводит в бешенство едва ли не больше, чем если бы она забыла о нём вовсе — она приняла, что его нет, и… что? Была не уверена в том, захочет ли она, чтобы он был с ней в будущем, и держала комнату подготовленной? Или— Оу. Пыль. Скарамучча сжимает листы в своих кулаках, смеясь. Конечно же. Пыль означает движение времени. Время. Единственное, что его мать ненавидит больше всего. Или ненавидела. Плевать. Скарамучча знает наверняка, что именно это является причиной — в бесконечности не существует пыли. В идеале везде должно быть абсолютно чисто, всегда. Распахнув раздвижные двери и пройдя на энгаву, он опирается на одну из деревянных колонн и выравнивает своё дыхание в попытке успокоиться. Всё в этом месте, в этом городе — он понятия не имел, насколько ужасным будет вернуться сюда, как всё будет напоминать ему о ней, о них вместе. Солнце стоит высоко в небе. Уже почти полдень. Солнечный свет отражается от воды вдалеке, отбрасывая голубые блики на скалы по ту сторону пропасти между городом и— Великим храмом Наруками. Расположенным прямо напротив его окна, ярко светящимся даже сквозь солнечные лучи. Насмешливое напоминание о его самой нелюбимой личности в этой стране. Он никогда раньше не замечал, но храм полностью портит вид, и внезапно ему хочется что-то ударить. Из коридора слышится стук. — Мой господин, Сёгун приглашает вас на обед— Заряженный кулак Скарамуччи ломает колонну пополам.

—

Он отказывается покидать свои покои на протяжении недели. Скарамучче всё равно, кто его просит, что происходит, чего хочет его мать — он отказывается выходить. Он думал о том, чтобы продолжить свою голодовку, но еда Инадзумы оказалась слишком вкусной, чтобы ей сопротивляться. Из всего, что он ненавидит в Инадзуме, еда не входит в этот список. На одну неделю Скарамучча изолируется, решительно нацеленный прожить всё время его заключения, как можно меньше контактируя со своей создательницей. Он пытается ничем не интересоваться. Быть таким же пустым, как сосуд, каким он был создан. Всего лишь неделю. Затем Сёгун лично приходит к нему и вытаскивает Скарамуччу из заключения.