и самое худшее, что я сделал бы это снова / and the worst part is i’d do it all over again

Когда звёзды начали исчезать на светлеющем небе, Скарамучча впервые за несколько недель чувствует то, что можно назвать покоем. По крайней мере, насколько это возможно, учитывая обстоятельства. Он сидит на энгаве, попивая горячий чай, пока солнце поднимается над горизонтом. Птицы только зашевелились, и он слышит со своего места в тени, как они запевают свои утренние песни. Скарамучча до сих пор мало спит. Он пытается, правда, надеясь, что тогда время будет идти быстрее, но ему никогда не удаётся полностью забыться. Он начал тренироваться по ночам на заднем дворе, надеясь вымотаться. Как минимум, это поможет ему оставаться в форме. Раз он не будет спать, то можно и попрактиковаться в использовании Глаза Бога. Он проводит часы тишины обучаясь, как контролировать свой новый элемент. Теперь он может намного дольше парить, и он стал одновременно добавлять наступательные атаки, пока находится в воздухе. К сожалению, его выносливость недостаточно высока. Скарамучча падал много, много раз во время своего эксперимента, но повторение оказалось полезным. Если бы только у него был настоящий человек, на котором можно было бы попрактиковаться — но он очень сомневается, что здесь есть хоть кто-то, кто захочет с ним тренироваться. На нём надета обычная серая юката, та, которую он нашёл среди похожей одежды, аккуратно сложенной в шкафчиках. Хоть в Инадзуме и прохладно, Скарамуччу никогда не беспокоила холодная погода. Прислуги приходили дважды за ту неделю, что он здесь находится. Они заменяют его постельное бельё и забирают грязную одежду — не то чтобы у него было много её. Единственной одеждой, которую он нашёл в ходе своего первичного осмотра, был набор простой фиолетовой и серой одежды для отдыха, и различных традиционных нарядов, которые он носил со своей матерью пять веков назад. Белая с фиолетовым, эта одежда была символом его положения как подопечного Сёгуна. Сопутствующие прозрачные фиолетовые вуали были аккуратно сложены рядом с ними. У Скарамуччи было искушение поджечь её. В ранней части своей жизни он не носил ничего кроме этой одежды; теперь же к ней привязаны печальные воспоминания. Однако, он обнаружил, что никак не может её испортить. В итоге, Скарамучча просто закрыл эти шкафчики и попытался забыть, что она существует. Не желая носить что-либо ещё, он решил, что если ему по какой-то причине нужно будет выйти, то ему придётся надеть вещи, которые ему подарила Нахида. Эта одежда аккуратно сложена и убрана под стол. Скарамучча запретил прислуге забирать эти вещи, чтобы они не уничтожили их или что-то ещё. Он знает глубоко внутри, что это полностью иррационально, и он никак не может постирать их самостоятельно, но сама мысль о том, чтобы расстаться с этой одеждой, ему неприятна. Он полагает, что это даже не имеет значения, поскольку на данный момент у него нет плана, чтобы уйти. Скарамучча не видел свою мать с того момента, как прибыл сюда, и также никто не приходил искать его. Он не совсем уверен, как эта изоляция “исправляет” его, но он почти убеждён, что Эи либо забыла о нём, либо решила, что раз теперь он вернулся, то не стоит её внимания. Скарамучча щетинится от своих мыслей. Ему интересно, как скоро она бы заметила, если бы он перелез через стену и просто… ушёл. Прислуги, скорее всего, были бы в курсе уже через пару часов. Судя по всему, им дали приказ лично увидеть его каждый раз, когда они приносят еду, вместо того чтобы просто оставить её за дверью, как он изначально и требовал. Та женщина была напугана до смерти, когда он с грохотом распахнул дверь в первый раз, но в итоге у них образовалась некая рутина. Ему кажется, что между ним и тремя прислугами, приставленными к его части дворца, есть особое взаимопонимание. Они не пытаются говорить с ним, а он не доставляет им проблем. Ему не нравится вспоминать, как он выплеснул своё… недовольство на прислугу, которой не посчастливилось общаться с ним настолько рано, после его возвращения. Скарамучча всё ещё был полон ярости, и, по сути, сорвался на ту девушку. Он действительно сожалеет об этом, оглядываясь назад. Но затем его бесит, что ему вообще жаль, потому что это они держат его здесь. Но это не так, раздражающий голос в его голове напоминает ему, ты знаешь, куда можешь пойти. Ни за что, резко отвечает он самому себе. Ему плевать, до какого безумия его доведёт изоляция; Скарамучча пережил вещи намного, намного хуже и уже решил, что не собирается общаться с ней больше, чем необходимо. В первый же день он сказал какому-то человеку, который передавал приглашение на обед от Сёгуна, что они, со всем уважением, могут идти нахуй. Скарамучча уверен, что его ответ не был передан его матери дословно, но он предполагает, что она уловила общую мысль, потому что после она никого за ним не посылала. Если бы не его почти что одержимый отсчёт времени, он бы предположил, что находится здесь несколько недель — настолько он беспокоен, и ещё не прошло даже семь полных суток с того момента, как они вернулись из Сумеру. Скарамучча подумывал о том, чтобы воспользоваться Акашей, которую ему подарила Нахида, но он пока не чувствует, что готов с ней поговорить. Он знает, что она не станет выпытывать то, о чём он не хочет говорить, но смятение и тревога от всех этих событий ещё не полностью исчезли из его организма. Возможно, эти чувства никогда не успокоятся и теперь это его новое нормальное состояние. Ему следует избавиться от этой мысли. Скарамучча делает большой глоток своего, теперь, еле тёплого чая, дабы успокоить нарастающую тревогу. Это работает не так хорошо, как он надеялся. Ранние утренние солнечные лучи падают на край Акаши на его столе, привлекая его внимание, невинно сверкая. Он хмурится, глядя на неё, прежде чем отвести взгляд. Может, сегодня он подумает о том, чтобы связаться с ней. Не то чтобы у него были какие-то планы, и ему придётся либо научиться игнорировать эти эмоции, либо подавить их до такой степени, что он вовсе о них забудет. Стук в дверь оповещает о том, что его завтрак прибыл, так что он рассеянно натягивает более плотную мантию, пока идёт через спальню в прихожую. Скарамучча даже не замечает, что эта доставка пришла намного раньше по сравнению с остальными, и без промедления отодвигает дверь с протянутой рукой, дабы принять поднос с едой. Прохладный сквозняк проносится через задний двор и комнаты, где он оставил двери открытыми. Тихий звон самодельного фурина — единственный звук, заполняющий тишину, пока он и его мать смотрят друг на друга. Скарамучча инстинктивно пытается захлопнуть дверь, но Эи явно предвидела это, потому что её рука оказывается там, прежде чем он успевает задвинуть её. Он фыркает вместо приветствия и, защищаясь, скрещивает руки. Его мать относится к этому спокойно, и безмятежная улыбка озаряет её черты лица. Злость разжигается в его животе. — Доброе утро, Куни… — она моргает, прежде чем быстро исправляется, даже не давая ему времени осознать ошибку, — Извиняюсь, Скарамучча. Он стоит молча, сверля её взглядом. Когда она никак не продолжает и просто стоит на месте, он рассержено фыркает и резко огрызается: — Что? Невозмутима его поведением, она указывает позади себя, где ожидает незнакомый прислуга с подносом еды. Еды… на двоих. Ни за что. — Я надеялась, ты присоединишься ко мне за завтраком, — она указывает прислуге пройти вперёд, — Я хочу с тобой поговорить. — Нет. — Извини, но я всё же настою. Мне нужно наблюдать за твоим поведением, и думаю, что было бы неплохо— — Каким поведением? — говорит Скарамучча сквозь зубы, переминаясь на месте, — Я буквально не делал ничего помимо того, что сидел здесь, один, всю неделю. Эи понимающе кивает. — Именно об этом я и говорю. Дабы убедиться, что домашний арест приносит пользу, мне необходимо взаимодействовать с тобой в той или иной степени. Я подумала, что нам следует начать с завтрака? Она произносит это как ещё одно предложение, но он слышит твёрдость в её голосе. Он знает, что она не уйдёт, но молчит и продолжает сверлить её взглядом. Она просто стоит и ждёт. Спустя целую минуту полной тишины и приемлемой ярости Скарамуччи, заполняющей всё пространство с каждой проходящей секундой, прислуга позади его матери начинает неловко переминаться с ноги на ногу. Закатив глаза, он уступает, чопорно оборачивается и идёт обратно в комнату, не утруждаясь пригласить их. Снаружи во дворе под большим клёном есть небольшое место, где можно посидеть, так что он проходит к нему по каменной дорожке. Обычно он здесь не ест, но он не хочет сидеть в комнате со своей матерью за, несомненно, самым неловким приёмом пищи в своей жизни. Как только они уселись, прислуга быстро поклонился и поторопился уйти. Скарамучча резко поднимает свой взгляд со стола на спину мужчины, заметив ошибку прислуги. — Эй, — резко говорит он, от чего мужчина замирает на месте, — Поклонись правильно. Скарамучча замечает краем глаза приподнятые брови Эи, но не отводит взгляда от прислуги, который практически бежит к ним обратно. Обычно ему так или иначе всё равно, как себя с ним ведут другие, и он точно не ждёт, что кто-то из сиделок в Тэнсюкаку будет подчиняться ему — Скарамучча всё ещё не очень уверен, знают ли они вообще о его настоящей связи с их Архонтом, несмотря на подсказку в виде их схожей внешности. Но, серьёзно, неужели его мать не ожидает банального уважения от этих идиотов? Она – их Сёгун и Архонт — такое неуважительное поведение приводит в бешенство. Мужчина, запинаясь, извиняется и делает низкий поклон — в этот раз правильно — прежде чем скрыться со двора. Скарамучча сурово оборачивается обратно к своей нежеланной компании, только чтобы встретиться мягкой, ласковой улыбкой. Он напрягается, прямо как тот мужчина пару секунд назад, и его поражает осознание, что он, по сути, только что защитил свою мать и оскорбился вместо неё. Он хмурится и отворачивается, дабы скрыть гневный румянец, который подбирается к его щекам. Скарамучча никогда прежде не видел у неё такого выражения лица и не имеет понятия, что с этим делать — он яростно хоронит какой-либо намёк на теплоту, что проскакивает в его груди. В любом случае, практически сразу на её место приходит привычное раздражение. Долгое время они молчат, прежде чем его мать аккуратно берёт свои палочки, подталкивая его неохотно повторить за ней. Он смотрит на лёгкий завтрак из жареной рыбы и супа, пока она готовится заговорить. — Так, — начинает она, подбирая чашку белого риса, — Как поживаешь? Скарамучча кидает ей самый язвительный взгляд, на который он сейчас способен. — Как, по-твоему, я поживаю? — Мне сообщили, что ты не покидал своё крыло. Что-то не так? — Куда именно ты хочешь, чтобы я пошёл? Она замолкает, думая, и откусывает немного жареной рыбы, прежде чем продолжить: — Я надеялась, что ты начнёшь присоединяться ко мне за обычными приёмами пищи. Он сводит брови, слегка удивлённый, но не из-за того, что он ожидал. — Ты ешь каждый день? Эи наклоняет голову. — Конечно, разве ты нет? Мне говорили, что ты достаточно часто возвращаешь пустые тарелки. Раздражение поднимает свою голову на этот комментарий, но Скарамучча решает не говорить об этом. Он не хочет знать, почему ей есть дело до его привычек в еде. — Наверное, я думал, что ты считаешь еду, — он пытается подобрать правильное слово, — Неважной или чем-то столь же незначительным. К тому же, — мрачно продолжает Скарамучча, — Ты всё ещё находишься в кукле. Ей не нужно питание. Она задумчиво мычит и берёт в руки тёплую керамическую чашку. — Ты прав, конечно, но недавно я начала наслаждаться этой привычкой. Мне нравится пробовать блюда, которые мне не удалось испробовать во время изоляции. Ему нечем это прокомментировать, и она продолжает: — И также моя предшественница постоянно принимала пищу. Это было своего рода… традицией, которую мы разделяли друг с другом. Я часто замечаю, что скучаю по этому. Скарамучча усмехается. — И что? Ты хочешь есть вместе с кем-то? — а затем он складывает всё воедино, — Ты имеешь ввиду, что хочешь продолжить эту… традицию, или типо того, со мной? — Если ты будешь настроен дружелюбно, то да. — Я отказываюсь. Она ничего не отвечает, и нависает неловкая тишина. Скарамучча ёрзает на месте, становясь всё более взволнованным с течением времени. Как они могут просто сидеть тут, вот так общаясь друг с другом? Будто нет целых жизненных циклов невысказанных мучений, которым она его косвенно подвергла? Ей вообще есть какое-то дело? Напряжение в его груди растёт, и он задыхается под этим давлением. Когда она не оказывает попыток продолжить, Скарамучча решает говорить с ней прямо. Гнев пропитывает его слова, но он не может их отфильтровать. — Почему ты вообще здесь? Его мать хмурится. — Я уже говорила, я хочу— — Нет, — перебивает Скарамучча, огрызаясь, — Почему ты здесь на самом деле? Не может быть, чтобы ты заботилась обо мне настолько, чтобы “проведать” или что бы то ни было. Почему нельзя просто оставить меня одного? — По закону, я должна следить за твоим поведением, — начинает она, но Скарамучча не даёт ей закончить. Её ответ сворачивается в его внутренностях — он был прав, ей плевать на него. — Зачем ты вообще за мной пришла? Она кладёт свои палочки, и он видит, как замешательство застилает её глаза. — Я не уверена, что понимаю. Разгневанный, он подпрыгивает и ударяет ладонями по столу, наклоняясь вперёд, чтобы прорычать ей прямо в лицо. — Я спрашиваю, — теперь его трясёт от собственных эмоций. Его ладонь соскальзывает с камня, и чашка чая разбивается о землю, оставляя тёмные пятна на песке, — Зачем— спустя все эти годы, зачем ты забрала меня из Сумеру? Зачем ты вернула меня сюда? Потому что это… это тот вопрос, который до сих пор преследует его. Вопрос, который он боялся спросить, опасаясь, что она осознает свою ошибку… И сразу Скарамуччу осеняет собственное осознание, и он буквально отшатывается, как от пощёчины. Его грудь замирает, а воздух выходит из лёгких. В ушах звенит, и он не может разобрать её ответ — если она хоть что-то отвечает. Он понимает, что главное чувство, чувство, которое сводило его с ума с момента прибытия в Тэнсюкаку, — это не злость, а страх. Конечно, у него нет недостатка и в гневе — он постоянно чувствует раскалённую добела ярость в своей груди. Но этот страх, с другой стороны… Скарамучча не боится её или же последствий своих действий. Он не боится урона для своей репутации, который принесли его разрушения, или наказания, которое может получить. Он не боится никого из Сумеру, и он точно не боится других Архонтов или Фатуи. Красный клён отбрасывает тени от утреннего солнца над ними, листья развеваются на лёгком ветерке. Это прекрасно. Ему кажется, он может рухнуть под ним. За этим столом, стоя перед своей матерью, он, наконец, даёт название тому едкому, тошнотворному чувству, что было постоянным грузом, прикованным к каждому его движению. Каждой его мысли. Страх быть брошенным. Будто кто-то переключил рубильник, Скарамучча внезапно осознаёт, что боится, что его мать отвергнет его во второй раз; что он настолько поломан, она сочтёт его неподходящим снова. Этот страх — этот приводящий в бешенство, унизительный, позорный страх — что-то, что, он даже не знал, существовало, до нынешнего момента. Скарамучча смутно узнавал это чувство, но думал, что это естественное смятение, которое чувствовал бы любой в его ситуации. Его злость оправдана, его огорчение не было беспричинным. Но именно этот страх он не испытывал раньше. Это не значит, что он не боялся быть брошенным в своей жизни, потому что это не так. Скарамучча ярко помнит то, как он себя чувствовал, повстречав ребёнка, всё ещё не оправившись от боли, которую вызвала смерть его друга. Он помнит, что сделал бы что угодно, лишь бы не допустить, чтобы тот ребёнок тоже покинул его. Но тот страх, осознаёт Скарамучча, — ничто по сравнению с тем, что он чувствует сейчас. Он никогда действительно не задумывался, как то, что его мать бросила его, может заставить боль от остальных людей блекнуть в сравнении. Он не предвидел первого предательства, и это почти что уничтожило его. Он безутешно рыдал на протяжении дней за пределами того места, где она оставила его, отчаянно ожидая, когда она вернётся. И когда этого не произошло, Скарамучче пришлось подняться и продолжать жить. Тогда он ещё был так молод. Так невинен. Теперь он намного больше измучен. Он привык к боли. Если она оставит его снова, это не должно быть мучительным. На самом деле, боль должна быть ожидаемой. Со Скарамуччей всё должно быть в порядке, потому что он пережил вещи намного хуже, чем этот… этот детский страх. Верно? Ему стоило знать, что всё не будет так просто и никогда не будет настолько легко. Пристально смотря на свою мать, здесь и сейчас, Скарамучча чувствует, как его сердце — сердце, о котором заботилась и самостоятельно вырастила заново Нахида — полностью разбивается от осознания, что если Эи снова предаст его, то он уже не сможет оправиться. Это окончательно уничтожит его так, как больше ничему, даже первому отказу от него, не удавалось. У него перехватывает дыхание, и ему становится тяжело дышать из-за смеси паники, страха, ярости и— Что-то нежно касается его щеки, и он инстинктивно отдёргивается. Скарамучча смотрит на размытое лицо своей матери, которая теперь стоит перед ним с приподнятой рукой так, будто— Её голос мягок, когда она начинает говорить, и это заставляет его трястись от чего-то, что точно не является гневом. — Почему ты плачешь? Слова висят в воздухе, оседая у него внутри; они протыкают его сердце насквозь и отравляют кровь. Она сделала с ним это. Она создала его. Она бросила его. Она полностью разрушила его жизнь. И почему-то, после всего что было, Скарамучча всё равно любит её. Он любит её как любой ребёнок, любой человек в этом мире любит свою мать. Видимо, не имеет никакого значения, что она с ним сделает. И это то, что приводит его в бешенство больше всего. Он настолько разочаровывающе слаб. Он думает, что любовь и ненависть не должны существовать таким образом. Его ненависть отравляет любовь, которую она не заслуживает, но он всё равно её отдаёт, а его любовь препятствует тому, чтобы он двигался вперёд к жизни без неё. Он не может двигаться дальше. Потому что в конце концов, один вечный факт останется несмотря ни на какие обстоятельства: Скарамучча — её творение, её сын. Эи — его мать. Он не думает, что когда-либо обращался к ней так напрямую. Ему всегда было страшно произнести это слово. Возможно, он знает, глубоко внутри, какой будет её реакция. Но он всё равно принимает своё решение. Скарамучча сверкает взглядом на Эи, обжигающее сочетание ненависти, любви и отчаяния искажает его лицо в оскале и заставляет слёзы течь из глаз. — Я ненавижу тебя, Мама.

—

Мама, думает она, удивлённо уставившись на занимательного мальчика перед собой.

Мама?

—

Скарамучча сразу же жалеет об этом. Он знает, что слаб, он знает, что его эмоции и сентиментальность — это то, почему он не был для неё подходящим сосудом, он знает знает знает. Он подозревал — нет, он ожидал, что его мать не рассматривает его так же, как он её; что она всё-таки думает о нём, как о своём ребёнке. В её погоне за вечностью, он знает, что ничего не имеет значения. Но… разве он не бессмертен тоже? Разве она не создала его таким? И у неё был близнец. Сестра. Скарамучча знает, что его мать любит первого Электро Архонта. Макото. Пока эти мысли проносятся в его голове, он пытливо всматривается в её лицо в то время, как она осознаёт его слова. Он надеется—

—

Что-то светлое и тёплое пускает корни в её груди.

Этот мальчик, её творение, думает о ней, как о своей маме.

Чувство, которое она не ощущала с тех пор, как Макото покинула этот мир, вьётся через неё, останавливаясь прямо вокруг сердца.

Она довольствуется этим светом едва ли секунду, прежде чем он быстро потушен сокрушающим осознанием, что это означает.

Полный масштаб того, что она сделала.

—

Скарамучча смотрит, как лицо его матери приобретает выражение, которое можно описать только как ужас. И отвращение. Что-то ломается, и внезапно он не чувствует ничего.

—

Она испытывает отвращение к себе.

Внезапно, абсолютная ненависть мальчика к ней становится ясна. Как она могла не знать?

Она не дала ему имя, не относилась как к человеку, всё потому что не рассматривала его как что-то большее, чем просто прототип.

В своей скорби она не хотела ничего, помимо вечности, и она не останавливалась ни на чём, чтобы достичь её.

В спешке, не желая уничтожать своё творение, наполненное таким большим количеством эмоций, что она не могла с ними справиться, которое так сильно напоминало ей единственного человека, что она пыталась забыть, она оставила его.

Она считала это милосердием.

Макото была бы в ней так разочарована.

—

Слёзы не перестают литься, но он оцепенел. Скарамучча не может думать поверх жужжания в своих ушах. Чистые эмоции захлёстывают его и топят своей интенсивностью. Они настолько сильны и давят, что он просто полностью закрывается в себе. Без дальнейших слов, он отворачивается от Сёгуна Райдэн и уходит.

—

Это слово звенит в её голове, плавно соединяясь с её собственным творением — добавляя последнюю деталь в пазл, который она даже не знала, что пыталась решить.

Она находит то, что и не подозревала ей не хватало с самого начала. Насколько вовсе неосведомлённой она была? Как она не знала?

Пока следит за тем, что он сбегает к себе в комнату, стараясь сдерживать всхлипы, она размышляет. Она представляет.

Она пробует слово, и думает, что оно прекрасно.

Сын.

Ей необходимо поговорить с Мико.

—

Он захлопывает двери в свои покои. Они едва закрываются, прежде чем он падает на колени, обхватив голову руками. Почему— почему всё должно быть так? Почему он такой — чего он вообще хотел? Он едва может дышать через всхлипы, появляющиеся в горле. Скарамучча резко прикрывает свой рот рукой, чтобы сдержать звуки. Последнее, чего он хочет, это чтобы его мать услышала его слабость. Он закрыл её на заднем дворе, но ему всё равно. Она — архонт, она что-нибудь придумает. Он слишком занят тем, что разваливается на части. Скарамучча долго трясётся на коленях, пытаясь успокоить своё дыхание, пока солнце поднимается всё выше и выше в небе. Это прекрасный день. Он бы хотел, чтобы это было не так. Кровь стекает по его руке из места, которое он прикусил, чтобы заглушить себя, и он смотрит, как она оставляет пятна на татами. Он задумывается, как много ему нужно потерять крови, чтобы умереть. Жаль, что Дотторэ этого так и не узнал. У него перехватывает дыхание, когда на его уже хрупкое психическое состояние обрушиваются образы из прошлого. Ещё больше слёз проливается, и он внезапно жаждет чего-то так сильно, что полностью падает на пол. Он хочет— Он кладёт голову на татами и крепко зажмуривает глаза. Скарамучча знает, чего он хочет, но едва ли может подобрать слова, даже наедине в своих мыслях. Его раньше никогда не держали в объятиях. Даже после создания, его создательница не прижимала его близко к себе, как сделала бы мать. На самом деле, она едва ли прикоснулась к нему. Его одна единственная попытка на объятия была встречена с холодным безразличием, и этого было достаточно, чтобы остановить его от повторения этого действия. Это должно было стать первым знаком, что она ни каплю не любила его. Нахида тоже никогда его не обнимала, и как бы сильно он её ни любил, он вовсе не хотел, чтобы она это делала. В действительности, он не жаждал прикосновений другого человек с тех пор, как… он хмурится, прежде чем его лицо искажается от отчаяния, и слёзы продолжают течь. Он не хотел, чтобы его обняли с тех пор, как его бросили и он скорбил от своего первого предательства. Он сторонился каждого нового и незнакомого прикосновения. А затем он повстречал двух людей, которые заставили его почувствовать любовь снова, но у него также не было нужды в прикосновениях тогда. Конечно, они были приятны, родственные касания с его другом и тем мальчиком, но ему было просто достаточно и их любви. Скарамучче не нужно было ничего больше. И затем всё желание комфорта и любви исчезло, когда он вступил в Фатуи. Его время с Дотторе было настоящей пыткой в самом чистом виде, и Скарамучча искренне верил, что он больше ни до кого не дотронется. Потом, оно возродилось с настойчивой заботой Нахиды, но даже тогда он не хотел быть обнят. Всхлип вырывается из его груди, и Скарамучча впивается ногтями в руку настолько сильно, что ещё больше крови стекает и устраивает ещё больший беспорядок. Такими темпами придётся заново менять все коврики татами. Какой же он жалкий. Лежит на полу, жаждет, чтобы его создательница держала его в руках как ребёнка. Создательница, которая вовсе его не любит. Скарамучча нетвердо пододвигается к футону и зарывается под тяжёлым одеялом, будто это как-то могло заменить тепло, которого он так отчаянно желает. Ему всё время так холодно — было всё время с того момента, как он сидел в горящем здании, желая умереть. Зарываясь лицом в подушку, он, наконец, позволяет себе сломаться и открыто зарыдать. Всё, чего он хочет, всё, чего он когда-либо хотел, — это быть любимым. Как жаль, что он хочет этого больше всего от именно того человека, который должен любить его, но не может. Он никогда не называл её “мамой” прямо ей в лицо; Скарамучча никогда даже не использовал этого слова, когда разговаривал с Мико, но, вероятно, эта женщина всё равно всё знала. В конце концов, Яэ намекала на это в прошлом. Она, должно быть, никогда не поднимала эту тему со своим Архонтом. Всё это существовало без какого-либо упоминания до сегодняшнего дня, и Скарамучча хотел бы повернуть время вспять. Стало ли лучше от того, что теперь он знает о её чувствах? Эи даже не пыталась скрыть, что она ощущала. Он плачет ещё сильнее от воспоминания её выражения лица, приглушая звуки подушкой. Скарамучча всегда, всегда думал об Эи, как о своей матери. С первой же секунды как он узнал это слово, он начал думать о ней в таком свете. Она была первым человеком, на которого упал его взгляд по пробуждению после своего рождения, и её присутствие согревало его изнутри и наполняло сердце счастьем, пока он не мог сделать ничего, кроме как пролить слёзы от чересчур сильных эмоций. Он помнит, как она отодвинулась от стола, на котором он покоился, и он очень быстро потянулся за ней, почти что опрокидывая тот стол в спешке. Она обернулась к нему с озадаченным хмурым видом — но ему было не понять её эмоций, пока не прошло много времени. Всё, что он знал на тот момент, — это то, что она была самой важной вещью в его жизни, и он почувствовал чистую панику от мысли, что она оставит его одного. Скарамучча начал называть её своей матерью, когда узнал это слово, но он считал её своей матерью с момента, как встретил её. Эта динамика отношений всегда существовала для него. У него не было причин верить, что у неё не будет никаких эмоций по отношению к нему. Но причины были. У Скарамуччи было миллион причин подозревать что-то, но он всегда притворялся незнающим в надежде, что эти причины были ложными. Он говорил себе, что она любит его и заботится о нём. Он раз за разом говорил себе эти вещи, потому что глубоко внутри, в месте, которое он прячет больше всего, Скарамучча всегда знал, что его мать не видит его также, как он видит её. Возможно, если он не признает этого, если скроет правду ложью на лжи, их отношения смогут быть настоящими. Это не так. Они не семья. Это его главный недостаток — эти эмоции, это отчаяние, эта злость и грусть являются тем, что не существует для его матери. Скарамучча думал, что, возможно, сейчас она стала другой, после влияния Путешественницы, но он ошибался. Она всё тот же Архонт, который избавился от него; Архонт, который даже не дал ему его собственного имени. Кто угодно посмотрит на их отношения и скажет, что Скарамучча — сумасшедший, раз правда рассматривает её как свою мать. Он такой тупой — он кричит в простыни, и это крик отчаяния, боли, страданий… потому что после всего этого, после всего, что было, даже её реакции— Он всё равно любит её. И он вне себя от гнева. Ослеплённый яростью, Скарамучча скидывает одело и хватает первое, что попадается ему под руку — длинную деревянную коробку — и кидает её через всю комнату со всей силы. Это одновременно ломает коробку и оставляет дыру в стене, от чего содержимое разлетается, а каркас грудой падает на пол. Он едва ли обращает на это внимание, когда хватает другой предмет и бросает его: чернильницу, которая разбивается о деревянные панели и разбрызгивает тёмные чернила по столу и стене. Как только Скарамучча тянется за тетрадью для каллиграфии, отдельный лист падает с поверхности стола и подлетает к его ногам. Его дыхание прерывается, он оставляет тетрадь и нагибается поднять запятнанный чернилами листок, проклиная себя за что натворил. Скарамучча чувствует вкус железа во рту, поскольку кусает губу достаточно сильно, чтобы пошла кровь. Новые слёзы падают и ещё больше марают его драгоценный подарок. Рисунок Нахиды, испорченный его срывом. Он не знал, что возможно чувствовать себя ещё хуже, чем было до этого, но ему удаётся. Скарамучча не знает, как долго он сидит на месте, тихо плача в лист бумаги. Может прошло десять минут, может быть час или ещё больше. Всё, что он знает, — в какой-то момент тихая мелодия начала заполнять комнату. Он не замечает её сперва, пазухи забиты от слез, но шум в итоге становится достаточно громким, чтобы привлечь его внимание. Акаша, лежащая на его столе, сейчас покрытая чернилами, светится нежно-зелёным. Он пристально смотрит на неё в непонимании некоторое время, прежде чем придвинуться ближе. Неуверенно подняв её, Скарамучча подносит Акашу к своему уху и зажмуривает глаза. Звон прекращается, и он чувствует, как холодные лозы обвиваются вокруг его головы. Он ждёт, не слыша ничего кроме тишины, прежде чем разносится мягкое: — Скарамучча? Он пытается сдержаться, правда пытается, но крохотный всхлип вырывается, прежде чем он может прикрыть свой рот рукой. — Скарамучча, — нежно произносит Нахида, её голос лишь слегка изменён по связи. Он так рад услышать её голос и задумывается, почему вообще ему было так страшно позвонить ей. Теперь все эти причины кажутся незначительными. — Всё в порядке, — успокаивает его она, предоставляя то, что ему нужно, без вопросов. Интересно, является ли этот звонок совпадением, или она знает, что что-то произошло. Ещё один сдавленный всхлип. Он сжимает уничтоженный рисунок в своих руках и шепчет: — Я всё испортил. Она не медлит. — Всё в порядке; с тобой всё в порядке. Всё можно исправить. — Он не… нельзя, — его голос ломается, и он не может контролировать своё собственное дыхание. Теперь оно сбивчивое — Ты дала мне его, а я пролил чернила— теперь он испорчен— — Ты говоришь про мою иллюстрацию? Он может только плакать, и он в курсе, что дело не в рисунке. Скарамучча знает, что Нахида пришлёт тысячу своих иллюстраций, если он попросит. Но всё сейчас слишком давит на него, и эта картина была последней каплей. Нахида, должно быть, понимает, поскольку не лезет дальше. — Хочешь сделать со мной пару глубоких вздохов? Не заботясь о том, что выглядит как ребёнок, Скарамучча неуверенно следует инструкциям Нахиды, пока они не дышат синхронно по связи Акаши и его лёгкие не перестают сжиматься от каждого вздоха. Они сидят в тишине некоторое время, и Скарамучча, насколько это возможно, находит утешение в одном её присутствии. Когда он чувствует, что готов говорить, он шепчет ту слабость, которую не хотел озвучивать в реальности. — Не думаю, что смогу справиться с этим. Этим, означающим всем. — Ты сможешь. — Не смогу, — настаивает он опасно дрожащим голосом, — Сегодня она… Я— Ещё раз прикусывая щеку, он старается удержать своё рушащееся самообладание в руках, пока Нахида шепчет мягкие слова утешения на другой стороне. Когда продолжает, он делает это с закрытыми глазами, пытаясь сказать как можно больше, прежде чем сломается. — Я сказал… Я назвал её “мамой”, а она… — он сотрясается, всё больше слёз льётся наружу, — Ей было противно от этого. От меня. Нахида молчит некоторое время, прежде чем произносит: — Это не так. Отвратительный, злостный смех вырывается у него из горла, превращаясь в насмешку, прежде чем он успевает подумать дважды. — Не говори мне этого, — выплёвывает он, — тебя не было там, Нахида. Ты понятия не имеешь, как она выглядела. Как только грубые слова срываются с губ, Скарамучча ощущает себя виноватым — Боги, ему нужно навсегда закрыть свой рот и больше никогда не говорить. Просто взгляните, к чему сегодня приводят его слова. — Извини, — беспокойно начинает он, — Я не хотел— — Т-с-с, всё в порядке, — успокаивает его она, — Тебе не нужно извиняться. Ты не сделал ничего плохого. Её голос как бальзам на душу, который смягчает его бурные эмоции и успокаивает гнев. — Мне бы хотелось, чтобы ты кое о чём подумал на минуту, ты согласен? Скарамучча кивает, прежде чем бормочет согласие, когда понимает, что она не видит его жеста. — Сегодняшняя Сёгун Райдэн только вернулась из изоляции и теперь испытывает трудности, пытаясь вернуться в людской мир, — нежно начинает Нахида, — И пока она не была в изоляции, до твоего рождения… она потеряла человека, который был ей очень дорог. Её вторую половину. Он не знает, к чему она ведёт, но затем она задаёт, казалось бы, случайный вопрос, о котором он никогда сильно не размышлял. — Ты когда-нибудь задумывался, почему Райдэн Эи придала тебе мужской облик? Удивлённый, Скарамучча обдумывает это некоторое время, но не может дать ответ — хотя он считает, что это хороший вопрос. Дело не в том, что он не понимал, что есть какая-то разница, потому что он, естественно, был создан по подобию Эи, а не идентичным ей как нынешняя марионетка, но разница в их поле никогда не казалась ему какой-то странной. Они были сосудами, созданными вмещать божественный предмет; кому какая разница, как выглядит физическая оболочка? Такие тривиальные вещи как внешность не заслуживают внимания его матери… или так он считал. После того как потенциальный ответ приходит ему на ум, ему становится ещё грустнее. — …Я был для неё лишь подопытным, — предполагает он, дрожа от знакомого слова. Он вечно был чьим-то подопытным в итоге. — Она никогда не рассматривала меня, как кандидата для Гнозиса, — продолжает он и ненавидит, как логично это звучит, когда обдумывает все факты. С чего бы его создательница захотела править в теле молодого мужчины, обладающего формой полностью противоположной её собственной? Нет никакого другого объяснения— — Нет. Неверно, — мягко отвечает Нахида, и он хмурится. — Как ещё это можно объяснить? — Райдэн Эи оплакивала свою сестру-близнеца. Возможно… она не могла вынести создание кого-то, выглядящего как она, потому что она выглядит как Райдэн Макото, — делает предположение Нахида, и Скарамучча старается понять. Она продолжает: — Если бы ты создавал сосуд для себя в таких условиях, как думаешь, что бы ты сделал? — …Создал противоположность. — Именно. Но, этот сосуд всё равно, в теории, должен стать лицом Инадзумы. Народ Райдэн важен для неё несмотря на то, что могут внушать её прошлые поступки. Мы знаем, что Райдэн Эи старалась на благо своей страны всё это время. Скарамучча выдыхает в знак несогласия, но продолжает молчать. — Слишком много незнакомого может вызвать массовую панику; смена власти такого уровня должна проводиться либо незаметно, либо так, чтобы ее широко приняли, — объясняет она — Решением, при котором будет вызвано как можно меньше потрясений, было бы создать живое существо по своему подобию — мужчину, и следовательно отличающегося от её сестры, но идентичному ей во всех аспектах, которые имеют значение. Существо, которое можно было бы назвать родственником, братом или сыном. В его глазах жжёт на последнем слове. — Но она сделала меня слабым, — шепчет он, — Не знаю, что моя внешность может иметь общего со всем этим — с отказом от меня. — Ты — произведение искусства, Скарамучча; Райдэн Эи — создательница. Все создатели, вне зависимости вида искусства, вне зависимости от намерений, оставляют кусочек себя в своей работе, — Скарамучча слышит улыбку в её голосе; может спокойно представить, что она нежная, какую она часто использует с ним. — Знаешь, какую часть себя она оставила, создавая тебя? Он не хочет этого озвучивать, не хочет произносить вслух. Скарамучча знает, что дала ему его мать, и он всегда предполагал, что это его самая большая слабость. Он никогда не задумывался, почему она ему изначально досталась. — Эмоции, — признаёт он, и, как ни странно, от этого признания ему будто удаётся чуть проще дышать. — Она дала мне свои эмоции, не так ли? Печаль, злость, скорбь… эмоции, что угрожают её драгоценной вечности. — И? — подталкивает его Нахида. — Нет, — отрицает он, зная, что она хочет от него услышать, — Она не дала мне этого. — Дала. И когда она осознала, что у тебя есть, она поняла, что ты не заслуживаешь нести то же бремя, что и она. — В ней не было никакой любви, чтобы отдать её, — огрызается Скарамучча, — Если бы она была, то я бы не был— не был таким. — В тебе нет ни малейшего изъяна, несмотря на твои собственные убеждения. Одна слеза стекает по его щеке, от злости в этот раз: — Если она способна на любовь, на— на любовь ко мне, то почему она оставила меня? Нахида собирается со своими мыслями, прежде чем отвечает, и если бы он не был уже морально разбит, то Скарамучча сломался бы окончательно от её следующих слов. — Я знаю, что Райдэн Эи способна на любовь, потому что вижу в тебе больше любви, чем в ком-либо, кого я встречала. Он открывает рот, дабы возразить, потому что он не— он не может— — Ты провёл несколько веков в поиске своего сердца, Скарамучча. В своих поисках, ты когда-нибудь рассматривал возможность того, что Райдэн Эи сделала тебя своим собственным сердцем? Именно когда этот вопрос вертится у него в голове, вокруг слёз и в его сердце, он наконец видит его. Впервые за несколько веков, полностью забытое в драматичной трагедии его жизни, прекрасное перо, сделанное из чистого золота. Оно лежит на побоище его гнева, выпавшее из разрушенной деревянной коробки. Сверкая под лучами солнечного света, что падают через окно, аккуратно созданный талисман пробуждает в Скарамучче воспоминания, которые ему с трудом верится, что он забыл. Как его мать убирала волосы с его лба. Как его мать положила золотой подарок ему в ладонь. Доказательство твоего существования, сказала она, доказательство творения, созданного моими руками. Скарамучча едва осмелился прикоснуться к нему, когда она его подарила, в страхе, что сломает столь изощрённый подарок, что, наверняка, потребовалось несколько дней, чтобы завершить его. Он держал его в безопасности в коробке с бархатной подкладкой, настолько защищённым, насколько это было возможно, пока не был уверен, что сможет держать его аккуратно. Его сила была очень непостоянной, а элементальные выплески случайны. Затем его бросили, и он был так безутешен, что мысль о подарке больше никогда не приходила ему в голову, пока, в конце концов, воспоминание и вовсе не исчезло. Но теперь, когда он вспомнил об этом, он задумывается. Было ли это просто доказательством его создания? Или могло это быть также подарком… любви — порочно думает он об этом слове — от неведущей матери? Скарамучча понимает, что слишком долго молчит, но Нахида, кажется, согласна дать ему прорабатывать свои чувства так долго, сколько ему нужно. — Даже если то, что ты говоришь, является возможным, — медленно произносит он, его мысли в полном хаосе, — Даже если она правда любит— если она может, — Скарамучче едва удаётся сказать эти слова, — Даже если она и любит меня, не знаю, смогу ли я простить её за то, что она сделала. Он чувствует, будто всё желание спорить исчезло из него, и опирается спиной о стену в поражении. Он всё ещё смотрит на перо. — Она не извинилась, — тихо сообщает ей Скарамучча, — Я и не ждал, потому что не думаю, что это возможно — я не думал, что ей есть какое-то дело. — Ты всё ещё так считаешь? — Да, — он подтягивает колени к груди, — Может быть. Не знаю. — Она не просила о твоём прощении, но даже если бы она это сделала — если сделает, — голос Нахиды твёрд и уверен, и Скарамучче кажется, будто это единственное, что не даёт ему утонуть, — Ты не обязан прощать её. На самом деле, надеюсь, что ты не станешь, пока сам не посчитаешь, что она этого заслуживает. — Однако, — мягко добавляет она, позволяя ему немного обдумать её утверждение, — Если хоть какая-то часть тебя, даже самая крохотная частичка, хочет построить с ней взаимоотношения, я думаю стоит попытаться. Жить вдали от тех, кого мы любим, неважно как глубоко зарыты эти чувства, может быть одной из самых худших пыток, которым мы можем себя подвергнуть. — Но я не хочу иметь с ней отношений, — признаёт он, невероятно раздражённый. Не из-за Нахиды, но из-за его собственных желаний. — Я хочу, чтобы она хотела этого со мной. Беспокойство Скарамуччи возрастает, потому что это тоже не является достаточно точным, но ему, кажется, не удаётся связать свои мысли воедино так, чтобы они имели смысл. — Я вообще не хочу её видеть. Она так меня злит, всё о чём я думаю, когда смотрю на неё, — это то, что произошло, потому что моя жизнь такая, такая— всё это её вина. Так ли это? Наверняка так. Как может быть иначе? — Не знаю, как объяснить, — наконец, шипит он, кряхтя от отчаяния. — Думаю, что я поняла тебя, Скарамучча, — отвечает Нахида, — Надеюсь, что понимаю, потому что я очень сильно забочусь о тебе. Будто он сегодня уже недостаточно порыдал, его слёзы грозят упасть ещё раз. — Я бы никогда не хотела обесценивать твои эмоции, обещаю, — говорит она, — Они — это важная часть тебя, и пока я с тобой, они не останутся забытыми. Никем, если ты этого хочешь. Он молчит, позволяя ей продолжить. — Архонты — несмотря на то, что они хотят заставить тебя в это поверить, не являются символом совершенства. Все мы, — говорит она, подчеркивая свои слова, — будем ошибаться. Райдэн Эи совершила много ошибок; многие из них она не сможет исправить. Она была вынуждена занять свою должность практически без предупреждения в разгар самой смертоносной войны, которую только видела наша история. У неё долго были проблемы с этим. Скарамучча слышит стук в дверь, но слишком сконцентрирован на словах Нахиды, чтобы хоть как-то ответить. Стук не повторяется. — Но этот факт не оправдывает её действий. Несмотря на свои обстоятельства, она всё равно является Архонтом. Она всё равно создала тебя и знала о возможных последствиях своих действий, прежде чем начала. Но, и это действительно лишь моя собственная теория, — объясняет Нахида, — возможно, она не знает, как загладить свою вину, потому что не понимает, что для этого ей нужно взглянуть на твоё прошлое вместе с тобой. — Ты предлагаешь, чтобы я первый пошёл к ней, не так ли? — тихо спрашивает он. — Я не хочу, чтобы ты себя заставлял. Если быть достаточно откровенной, я не думаю, что она этого заслуживает, — говорит Нахида, и Скарамучча почти что может представить злость в её словах. Уголки его губ приподнимаются в ответ на это. — Я хочу тебе кое-что сказать, Скарамучча, — и её голос вновь становится нежным, — И я не хочу, чтобы это как-то повлияло на какое-либо решение, которое ты примешь. Он мычит, немного слабо, в знак согласия. — Во время нашей… стычки, — говорит она, и его живот крутит от напоминания, — Я увидела кое-что, что я не поняла тогда, но думаю, что понимаю сейчас. — Обо мне? — Да. Я не хочу, чтобы это было для тебя неприятным напоминанием, и надеюсь, ты простишь мне мой проступок, — голос Нахиды лишь слегка дрогнул, и Скарамучча хочет уничтожить что бы то ни было, что её беспокоит. — Когда я забрала у тебя Электро Сердце Бога… — а, вот о чём она волнуется; но он уже давно отпустил всю злость, что когда-то держал. Не может вспомнить, утаивал ли её вовсе. Он думает, что должен сказать ей об этом, когда она закончит говорить. — Когда я забрала Сердце Бога, ты казался таким обезумевшим, каким я прежде не видела человека. Я была в замешательстве, потому что твоё лицо — оно… — Нахида запинается нетипично для себя, и Скарамучча больше чувствует удивление от этого, чем от чего-то ещё, несмотря на неприятную боль в груди. — Выглядело так, будто ты смотрел не на меня или Сердце Бога, которое я забирала. Почти казалось, что ты смотрел сквозь нас, на что-то ещё, — она мешкает, а затем доводит суть до конца, — Кого-то ещё. Скарамучча опрокидывает голову назад на стену, на которую он опирается, его глаза закрыты, а дыхание спокойное. Предположение Нахиды не совсем верно. Он почти уверен, что не тянулся к своей матери, особенно в тот момент, но то, до чего он пытался дотянуться, было её символом. Его сердце, его Сердце Бога, его победа, его признание. В основе всего этого лежит одно и то же. Она. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — шепчет Нахида, путая его изнурённую тишину с негодованием, — Я ненавижу видеть, как ты страдаешь. — Тебе не стоит за меня переживать, — настаивает он, слегка угрюмо, — Я… Со мной всё будет в порядке. Просто позаботься о себе. Обдумывая кое-что полсекунды, Скарамучча прерывает что-то, что собиралась сказать Нахида, своим собственным вопросом: — Ты ведь в порядке, да? Эти бесячие учёные не доставляют же тебе неприятности, не так ли? Её удивлённый смех, вызванный его резкой сменой темы, звенит по связи. — Не переживай, они абсолютно покладисты, — передаёт она, — У меня вовсе не было никаких сложностей. Скарамучча уклончиво мычит, его собственное смятение временно забыто в ответ на воображаемую угрозу её безопасности. — Ты бы сказала мне, если бы у тебя были какие-то проблемы, верно? — настаивает он, а затем тише, — Мне… Мне жаль, что я не связался с тобой раньше. Я хотел, собирался, но я просто был— — Подавлен? — заканчивает она вместо него, и он всё ещё слышит её улыбку, — Извинения необязательны; я так и поняла. Я не собиралась звонить, пока не была уверена, что ты готов, но… — она немного замолкает, задумавшись, — Сегодня я почувствовала, что мне следует это сделать. Это был достаточно интересный порыв — я просто следовала своей интуиции. Надеюсь, что не сделала только хуже. — Нет, — сразу же заверяет её он, — Не сделала. Я-я рад, что ты первая связалась со мной. — Тогда я рада, — отвечает она, — И, отвечая на твой вопрос, да, я бы сказала тебе, окажись я в беде. — Или если есть какие-то проблемы, — напоминает он ей. — Любые. Обещаю. Скарамучча неловко елозит на месте, желая рассказать ей, что чувствует, но слишком смущается для этого. Злость — такая простая эмоция, чтобы жить с ней. Она подпитывает его действия так, что ему становится всё равно на людей, которых он ранит. Позитивные эмоции, с другой стороны, ему труднее показывать внешне. Он задумывается, изменится ли это когда-нибудь. — Я скучаю, — Скарамучча, наконец, ворчит себе под нос, несколько жалко падая на бок поперёк своей кровати. Его волосы разлетаются по подушке и глазам, закрытыми от золотого солнца. Он не осознавал, как много времени прошло; как поздно уже стало. Почти что полдень. Нервные срывы могут заставить тебя потерять счёт времени, видимо. — Я тоже скучаю по тебе! — радостно восклицает Нахида, возвращая его в настоящее — Надеюсь, что мы сможем скоро встретиться. Может быть, я посещу Инадзуму. Эта мысль вызывает у него лёгкий смешок. — Только если ты не станешь брать с собой того генерала. Она тоже смеётся: — Ты про Сайно? Или Тигнари? — Обоих. Им не нужно приезжать, я смогу защитить тебя. — Я не сомневаюсь, — говорит она нежно. Когда их подшучивание затихает, они снова сидят в тишине. Но на этот раз она комфортная. Скарамучча чувствует себя довольным. Настолько довольным, насколько это возможно, по крайней мере. Нахида та, кто аккуратно нарушает тишину. — Как ты себя чувствуешь? Он говорит ей правду: — Я всё ещё расстроен. Она мычит, подталкивая его продолжить. — Я чувствую, — он вздыхает, — Я чувствую, что зол на неё. Но… Я также хочу подумать над твоими словами. — Не принимай моё объяснение за чистую правду; я не хочу этого, — говорит она немного слишком быстро, — Я не хочу, чтобы ты воспринял мои слова как факт, а потом, когда окажется, что я неправа, тебе будет плохо— — Ты намекаешь, что я не должен послушать Архонта Мудрости, Нахида? — дразнит её Скарамучча. В её молчании есть что-то такое, чего он не может понять, и Скарамучча подскакивает в тревоге, когда думает, что это может быть огорчение. — Нахида, я знаю, что ты не можешь быть уверена во всём. Даже для Бога, это невозможно, — говорит он нежнее, — Я бы никогда не стал винить тебя в чём-то. Она тихо вздыхает и звучит слегка печально. Но она также звучит облегчённой. — Знаю, — говорит она, и тогда после его скептического мычания подтверждает, — Правда. — Ладно. Тишина. Уже полдень. Скарамучча замечает, что не получил свой второй приём еды, но, если прислуги подслушали его ранний приступ злости и последующий… ну, эпизод, может они захотели держаться подальше. Только тогда он вспоминает стук в дверь, что случился ранее. Он хмурится, поднимаясь со своего места, когда Нахида окликивает его. — Скарамучча? — Что? — он останавливается, на этот раз стоя. — Пообещай мне кое-что. Это ощущается как прощание, и ему уже ненавистно от этого, хоть он и знает, что может воспользоваться Акашей, когда захочет. — Мы сегодня много чего обещаем, да, — бормочет он себе под нос беззлобно. — Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что пока сосредоточишься на своём собственном счастье. Он ничего не говорит. Он не знает, принесёт ли ему счастье разговор с Эи — несколько часов назад он бы рьяно это отрицал. Скарамучча даже не знает наверняка, чего вообще сейчас ищет. Но Нахида никогда не просила его о чём-то, чего, по её мнению, он не мог сделать. После всего что она для него сделала сегодня, это обещание он может попытаться сдержать. Он говорит Нахиде то же самое. Она мягко смеётся: — Спасибо. Но мне нравится болтать с тобой. Тебе не нужно обещать мне что-то в ответ. Я хочу, чтобы ты сделал это ради себя. Он делает глубокий, успокаивающий вздох. — Спасибо, Нахида. — Пожалуйста, Скарамучча. — Мы скоро сможем поговорить ещё, верно? — быстро спрашивает он, не желая заканчивать звонок и смириться со своей реальностью. Но он знает, она хочет, чтобы он подумал о её словах, и как бы ему не хотелось этого признавать, Скарамучча согласен, что ему стоит это сделать. — Конечно, — подтверждает она, — Мы сможем поговорить, когда тебе захочется. Я всегда буду на связи. Его уголки губ поднимаются, и он практически слышит ухмылку Нахиды даже за тысячи километров. — Хорошо, — шепчет он.

—

Лишь после того, как они прервали связь Акаши, и Скарамучча, как мог, попытался прибрать тот бардак, что развёл, он пошёл осматривать дверь. Он прислушивается к звуку шагов или шороху одежды, дабы убедиться, что никто его не увидит, когда он откроет её. Несмотря на его разговор с Нахидой, хоть теперь и спокойнее, он всё ещё чувствует себя так, будто его выпотрошили и освежевали. Он всё ещё не оправился и не знает сможет ли выдержать общение с людьми. Скарамучча приоткрывает дверь. После минутного колебания, он открывает её достаточно широко для того, чтобы просунуть голову и осмотреться. Сперва он ничего не замечает. Затем смотрит вниз и до конца раскрывает дверь, чтобы осмотреть поднос, лежащий перед дверью. Как только он присаживается на корточки, то слышит, как в глубине Тэнсюкаку эхом отдаётся чей-то голос. Он быстро заносит поднос внутрь, закрывая дверь, дабы его не заметили. Первый взгляд на поднос приводит его в замешательство и по большой части не впечатляет. Там стоит чайник, но чай не пахнет, как смесь, которую он пьёт обычно. Или скорее не пахнет как смесь, которую ему подавали до этого момента вместе с его ежедневными приёмами пищи. Чайный сервиз выглядит прекрасно, замечает он, темно-синий, инкрустированный как серебром, так и фиолетовым камнем. Свет отражается от керамической поверхности, и цвет почти что выглядит так, будто он колеблется на месте, как ожившая галактика. Скарамучча удивлён, что чай всё ещё горячий, потому что прошло уже достаточно много времени с момента, как он услышал стук, но он замечает талисман, ответственный за это, и едва не роняет весь поднос. Это простой согревающий талисман, обычно использующийся как раз в таких целях, — сохранять еду и напитки тёплыми — но именно от иероглифов в комнате становится холодно. Они простые, нарисованы с точностью. Талисман выглядит идеально. В этом и вся проблема. Он узнаёт этот идеальный почерк. Он выглядит в точности, как его собственный. Скарамучча почти что — почти — выкидывает весь чайный поднос в окно. Если бы он не закончил говорить с Нахидой всего за двадцать минут до этого, то скорее всего не смог бы остановиться. Но потому что он старается стать лучше, угх, то просто опускает поднос и пристально смотрит на него. Открыв единственный десерт, он обнаруживает разноцветное данго и открыто морщится в отвращении. Он ненавидит сладости, особенно жевательные, что прилипают к зубам. Жалкая, думает он про себя. Зачем его мать — его создательница, если так теперь он собирается её называть — собрала этот поднос? Пытается снова завоевать его расположение? Умоляю. И это явно не может быть извинением. Не имея других опций, Скарамучча наливает себе чашку чая, мысленно готовясь отравиться чистым сахаром. Сперва он его нюхает и удивлён обнаружить, что он пахнет… хорошо, на самом деле. Он неохотно делает глоток, а затем не может удержаться, чтобы не выпить всё до дна. Скарамучча после опускает взгляд на пустую чашку в полнейшем удивлении — это, должно быть, лучший чай, который он пробовал в своей жизни. Он просто обожает горький чай, но обычно ему тяжело найти такие, что были бы достаточно горькими для него. Он придирчив не столько к самому вкусу, сколько к тому, что остаётся потом. Горький чай всегда имеет самые интересные послевкусия. Этот чай — самый горький из всех, что он когда-либо пробовал, и Скарамучча решает разузнать, что это за смесь, чтобы готовить его самому себе. У этого чая не особо знакомый запах, но он запомнит его. Он задумывается о том, кого ему потребуется об этом расспросить, и его хватка на чашке становится крепче. Скарамучча должен принять решение, и он это ненавидит. Ненавидит себя, что вообще размышляет над этим. Воспоминания о сегодняшних событиях разжигают огонь внутри и наполняют его яростью, но он дал обещание Нахиде. Разве он не считает Нахиду своей матерью тоже? Однажды он заявлял, что любит её также. Скарамучча задумывается, что бы подумала Нахида, расскажи он ей об этом. Её реакция была бы более положительной, чем у Эи, это точно. Ему стоит хотя бы принять её совет. Сидя на коленях перед своим неопрятным столом, Скарамучча пристально смотрит на вещи, к которым прикасались лучи солнечного света, проникающие через его окно. Три предмета блестят. Он чувствует слишком много эмоций. Он зол. Он расстроен. Он напуган. Пока Скарамучча смотрит, как золотой свет сияет на его пере, Акаше и кипящем чайнике, он принимает решение. Он не может решить, худшее ли оно в его жизни.