смерть и воскрешение, жизнь / death and resurrection, life

Скарамучча несется по коридору, преследуя Яэ Мико. Она забрала его Глаз Бога — его Глаз Бога, единственное доказательство о его перерождении, которое у него осталось. Доказательство всего, через что ему пришлось пройти, всех жертв, на которые он пошел, и всех, кого он потерял. Но важнее всего, доказательство, что он больше чем простая кукла. Его лицо искажается от ярости. Она и понятия не имеет, что эта вещь для него значит. Никто, никто не поймет в полной мере его чувств. А она просто… Он ускоряет свой бег. Каждый раз, когда он заворачивает за угол, кажется, будто она уже исчезла за следующим. Он бы находился в полном замешательстве, если бы практически не ощущал электричество в воздухе. Жулик, против воли подумал Скарамучча, но после чуть ли не ударил себя за эти мысли, потому что это не игра. — А ну вернись обратно! Его требование прозвучало не таким ярым из-за удивленного вскрика, вырвавшегося, когда его слишком сильно занесло на повороте и он потерял равновесие. Ругательства слетают с его губ, когда он натыкается на декоративную витрину с катаной. Деревянная подставка опрокидывается, и он едва замечает жгучую боль от острого как бритва оружия, которое разрезает его одежду и врезается в руку. Он восстановится. Всегда восстанавливается. Он не задается вопросом, зачем такому оружию быть на виду, где кто-угодно может случайно убить себя, наткнувшись на него, потому что… ну, он бы точно сделал то же самое у себя дома. Едва задержавшись, он поднимается с пола и продолжает свою погоню. Он не обращал внимания на свое окружение, что, оглядываясь назад, было не самым умным решением, потому что извилистый коридор внезапно закончился величественными двойными дверями. Он едва успевает понять, где находится, прежде чем вносится в комнату, привлекая внимание всех присутствующих. Резко затормозив, он собирается с духом, сидя на коленях и чувствуя, как от адреналина кружится голова. Проблеск яркого розового цвета бросается ему в глаза, и Скарамучча собирается рвануть к женщине, прежде чем его голова начинает осознавать происходящее, и он останавливается, осматривая комнату. Как и всегда, в первую очередь его взгляд притягивается к его матери. Всего пару минут назад он требовал встречи с ней, а теперь— Их взгляды пересеклись, лишь на секунду, прежде чем ему пришлось отвернуться. Скарамучча думает о Нахиде, он думает о Путешественнице, он старается думать о ком-угодно, кроме стоящей перед ним женщины. Прошло три дня, но он все еще не в порядке. В его глазах жжет. Эи стояла во главе стола — и, о, замечает он, когда удивление прорывается сквозь его нарастающую истерику. Оказывается, здесь действительно есть настоящая столовая; он не знал о ее существовании прежде. Он не ел нормальную пищу до того, как его бросили. На самом деле, он в принципе не ел, не считая единственного блюда, что приготовила ему мать, дабы проверить работоспособность его пищеварительной системы. Ему часто было интересно, для чего она дала ему вкусовые рецепторы, если он не будет их использовать. Конечно же, теперь, так как он уже достаточно давно увлекается готовкой, он очень даже рад им… но никому не нужно об этом знать. Его мать начинает пересекать комнату и направляется к нему с места возле Мико, где ранее она смотрела на что-то в своей руке, нахмурившись. Нахмурившись, пожалуй, слишком резкое слово, задумывается Скарамучча, потому что никто бы не заметил ее опущенных уголков губ или прищуренных глаз, если они не изучали ее выражения лица на протяжении нескольких лет. И даже так, это было бы практически невозможным. Он не уверен, нравится ли ему или выводит из себя то, как легко он может видеть ее насквозь. Скарамучча насильно переводит внимание на Яэ Мико, которая опирается на один из стульев с высокими спинками. Она улыбается ему, и он готов поклясться, что буквально видит мерцающий отблеск ее хвоста кицунэ, виляющий из стороны в сторону за ее спиной — довольно, как если бы лиса поймала свою добычу. Ненавидя то, насколько загнутым в угол он ощущает себя, губы Скарамуччи искривляются в оскале, и он собирается закричать, но оказывается грубо перебит. — О Боги! — ахает прислуга, и Скарамучча понимает, что у него больше зрителей, чем он думал раньше. Небольшая группа людей, похоже, была самом в разгаре подготовки столовой к завтраку, прежде чем Скарамучча прервал их своим внезапным появлением. Незнакомая ему девушка практически телепортируется возле него с вытянутыми руками, будто собираясь поймать его, если он рухнет. Скарамучча искренне понятия не имеет, что стало причиной такой реакции, поэтому он просто стоит на месте, не двигаясь, и пялится на нее краем глаза. Она игнорирует его поведение и судорожно спрашивает: — Вы в порядке? К этому моменту подошли и другие прислуги, окружив его и заблокировав проход далее в комнату. По его коже бегут мурашки. — Что, по-твоему, ты творишь… — огрызается он, отступая назад, но кто-то перебивает его, крича: — Кьека, неси бинты! — Пожалуйста, — успокаивает другая женщина, аккуратно взяв его руку, — присядьте. У вас идет кровь… Скарамучча вырывает руку из ее хватки и опускает взгляд, чтобы увидеть из-за чего весь этот сыр-бор. Он находится в замешательстве пару секунд, не понимая откуда взялась кровь вокруг — теперь, когда он думает об этом, то и правда чувствует в руке пульсирующая боль, чувствует, как теплая и липкая жидкость стекает вдоль его конечности и капает на пол. Возле него образовалась крупная лужа крови, но эта картина не вызывает в нем особого страха. Все явно лишь выглядит хуже, чем есть на самом деле. Он чувствует, как рана уже начала затягиваться. Неудивительно, что все они были шокированы его появлением. Одна из женщин возвращается с белыми рулонами бинтов в руках, но Скарамучча не хочет или же нуждается в их помощи, и поэтому делает очередной шаг назад. — Не смей, — предупреждает он, практически скаля зубы и почти врезаясь спиной в дверь. В нем нарастает чувство клаустрофобии, и ему все равно на кровь, правда все равно, но картины с острыми серебряными инструментами, ослепляющими лампами и холодным металлом всплывают в памяти непрошенным гостем. В яром и отчаянном порыве запечатать эти воспоминания в темном уголке своего сознания Скарамучча хватается за порезанный бицепс и сжимает его, вонзаясь пальцами в рану и используя жгучую боль, чтобы прийти в себя. — Ах, пожалуйста, прекратите! — взывает прислуга и тянет за кисть, пытаясь убрать его руку. Она не замечает, как он резко вздрагивает, и подходит ближе. — Вы сделаете только хуже! За пару секунд до того, как ладонь Скарамуччи встречается с ее туловищем в инстинктивном желании избежать прикосновений, пока ему больно, он оказывается спасен. По крайне мере, относительно. — В сторону. Услышав как голос Сегуна прорезается сквозь взволнованный гомон, прислуги внезапно замирают. Они не смотрят на нее, не желая оставлять Скарамуччу истекать кровью, но постепенно его мать подходит ближе, и в ее взгляде проносится угрожающий фиолетовый блеск, когда прислуги не двигаются с места. — Я не стану просить снова. Скарамучча практически поражен тем, насколько быстро от них не осталось и следа, и даже задумывается, не были ли они одарены силой ветров. Однако, эта мысль возвращает его к причине, по которой он в принципе здесь оказался, и вся ярость накатывает на него обратно с новой силой. Он резко поворачивается в сторону Мико и скалится. — Где он? — Скарамучча, — произносит его мать, и он столь же не горит желанием смотреть на нее, как и прислуги до этого. Голос ее спокоен, но не монотонен, — Ты ранен. — Ерунда, — ворчит он через пару секунд напряженной тишины, продолжая взглядом метать искры в сторону Яэ Мико. Скарамучча осматривает ее силуэт в поисках Глаза Бога, однако ничего не находит, что вызывает в нем лишь большее беспокойство, поскольку он ощущает присутствие амулета где-то рядом. — Позволь мне взглянуть… — настаивает Эи, приближаясь к его руке, будто желая приподнять рукав, однако он отходит назад, врезаясь в дверь, и скользит боком вдоль стены в попытке избежать ее касания. — Я сказал же, что это ерунда, — огрызается он, — Я даже ничего не заметил. — Не заметил? — удивленно спрашивает Эи, — Но ты должен был заметить, твоя нервная система идеальна. Скарамучча усмехается, в то время как его лицо начинает пылать от внезапного комплимента. Можно ли вообще считать это за комплимент? Неужели он действительно примет все, что хотя бы едва похоже на похвалу от своей матери, и будет крепко держать у своей груди? — Тебе-то откуда знать, — выплевывает он без раздумий, пытаясь подавить смущение. Его мать хмурится, совсем чуть-чуть, пока ее глаза продолжают следить за его багровым рукавом. Из раны, которую он ранее потревожил, все еще медленно течет кровь. — Конечно я знаю, — говорит она, то ли не улавливая яда в его словах, то ли полностью его игнорируя, — Я — та, кто тебя создала. Он давится воздухом, его лицо бросает в жар. Глаза снова жжет. Теперь Скарамучча переполнен эмоциями, и он невольно хватается за ниточку силы, что проходит сквозь его тело. Ему нужно перенаправить эти чувства в другое место, иначе, он уверен, его охватит дрожь. Глаз Бога начинает светиться в руке его матери, а его спровоцированная тревогой злость быстро превращается в опасение. Он пытается не ощущать, как холодные клыки страха охватывают его живот, однако получается у него не очень хорошо. — Зачем он тебе? — спрашивает он с запинкой, практически заставляя слова протиснуться сквозь зубы. Он до сих пор отказывается встретиться с ней взглядом. Могла ли она приказать Мико украсть его вещицу, чтобы забрать себе? Может она зла на его вспышки гнева? Может она— Желчь подступает к горлу, когда в его уме проигрывается картинка, как он лишается своей силы и оказывается разрезан пополам с помощью Мусо но хитотати. Может она наконец решила, что будет намного проще избавиться от него самой, раз и навсегда? — А, — произносит Эи, явно возвращаясь из какого-то бы ни было транса, в который она была погружена, пока смотрела на его руку. — Мико отдала его мне. Не уверена, что именно она с ним делала… Она уходила, чтобы пригласить тебя на сегодняшний ужин. У него отвисает челюсть. — Кто-то… ранил тебя? — спрашивает его мать. Она прищуривает глаза, будто сама возможность подобного кажется ей нереальной. Он едва ли слушает, что она говорит, пялясь на Глаз Бога, и не замечает, как едва различимо напрягаются ее плечи и комнату наполняет заряд электричества. Она предлагает ему забрать свой амулет, когда он продолжает прожигать его взглядом, и Скарамучча вырывает его из ладони, как только появляется возможность. Холодный металл сразу же отчасти успокаивает огонь в его крови, когда силы возвращаются к нему. Он игнорирует пробежавшее по костяшкам электричество. Когда ее вопрос оседает у него в голове, он фыркает, слегка усмиренный возвратом Глаза Бога. — Конечно нет. — Тогда что случилось? Скарамучча правда, правда какое-то время рассчитывает, какова вероятность успешного побега из этой ситуации. Результат не особо удовлетворительный, так что он собирается с духом и признается: — Катана в коридоре. Мико подносит руку ко рту в плохой попытке скрыть свой смех. Ему хочется провалиться сквозь землю. — Понятно, — говорит его мать. — Как ты в целом порезался об клинок? Скарамучча, наконец-то, поднимает свой взгляд в раздражении. — Почему тебя это вдруг так заботит? Тишина все тянется и тянется, пока Эи просто смотрит на него с абсолютно пустым выражением лица. С каждой прошедшей секундой Скарамучча оказывается все ближе и ближе к тому, чтобы полностью сорваться на нее. Еще раз, зачем он ее искал? Почему он всегда возвращается к ней, когда эти чувства, те же самые мерзкие чувства, которыми он сейчас заполнен до самых краев, всегда вызваны ей? Наконец, Эи поджимает губы и складывает руки на талии. — Пожалуйста, позволь кому-нибудь обработать рану, — просит она, продолжая говорить поверх его протестующих звуков, — Не обязательно мне. Дай одному из прислуг посмотреть на нее. Будет нехорошо, если мы просто оставим такую травму. Я позабочусь, чтобы над витринами впредь было стекло — так будет лучше. Пока он продолжает говорить, игнорируя его вопрос, Скарамучча задается вопросом, нашел ли он, наконец, ответ, который искал. С каждым словом, что доносится из ее рта, он становится все больше и больше убежден, что это именно так. Мрачное, холодное смирение прорастает у него в животе. — А затем, — продолжает она с более легким голосом, — Мы поужинаем. Он уже слишком охладел ко всему, чтобы переживать об этом. Глаза больше не жжет. — Это происходит намного позже. Скарамучча сидел смирно как статуя, пока его рану зашивали. Он не шелохнулся, когда милая женщина делала ему обезболивающий укол, и честно ответил, когда она спросила, больно ли ему. — Да, — сказал он, устремляя взгляд вдаль. Интересно, что же ему делать с Нахидой. — Многие люди ненавидят лекарства больше всего на свете — у тебя очень высокий болевой порог. — Меня пытали. Боль меня не волнует. Слова Скарамуччи доходят до него, только когда иголка с ниткой перестает тянуться вовсе. Он слегка встряхивается, приходя в себя, и поворачивается посмотреть с широко раскрытыми глазами на женщину, которая в ужасе смотрит на него в ответ. Он никому раньше не признавался об этом вслух. Его глаза моргают, когда он ничего не чувствует, хотя должен был ощутить хоть что-то. Но, кажется, это не имеет значения. Проходит пару секунд тишины, прежде чем глаза женщины наполняются слезами и она отодвигается от него, чтобы взять себя в руки. Его немного бесит сидеть тут с полузашитым порезом на руке, но он понимает, такое признание может быть тяжело выдержать другому человеку. Эмоционально. Она поворачивается к нему обратно с твердым и полным уверенности лицом. Ее глаза немного красные. — Прошу прощения, — произносит она трясущимся голосом, вновь аккуратно взяв его за руку. — Надеюсь, они мертвы. Смешок вырывается из Скарамуччи, прежде чем ему удается его сдержать, и он с недоумением пялится на чуткую девушку, которая вряд ли старше Путешественницы. Нечасто он встречает людей, которые могут говорить такое и при этом сами верить в сказанное. — Как тебя зовут? — спрашивает он, внезапно повеселевший. — Азуми, — отвечает она с легкой, заплаканной улыбкой, и он сухо улыбается в ответ из-за иронии. Безопасное пребывание*. Что-то, что всегда находится вне досягаемости. — А вас как? — сомнительно спрашивает она спустя мгновение, когда становится понятно, что он больше ничего не скажет. — Скарамучча. — О, — кивает она, большая часть ее концентрации снова оказалась на его руке, где она завязывает нить в узел. Когда она начинает наматывать бинт, он замечает, как она пристально смотрит на метку у него на шее, до этого скрытую под высоким воротом одежды, а теперь раскрытую. Скарамучча знает, что она выглядит металлически-фиолетовой на свету. — Вы… — она запинается и кажется неуверенной в том, можно ли ей спрашивать о чем бы то ни было, что ей хочется разузнать. Не желая терпеливо ждать, пока она переступит через себя, Скарамучча приподнимает бровь, подталкивая ее озвучить вопрос. Он больше не хочет здесь находиться. — Вы… родственник Сегуна? Он смотрит на нее, невозмутимо, бесчувственно, и, даже не видя свое отражение, знает, что никогда не был похож на Эи больше, чем сейчас. — Нет, — говорит он, наблюдая как Азуми умело затягивает бинт в узел, уже окрашенный кровью. — Нет, не родственник. И впервые он думает, что сказал правду. — Это происходит намного позже. Скарамучча сидит на самом неловком и неприятном ужине за всю его долгую, долгую жизнь. Их трое в комнате: он, его мать и Яэ Мико. Половину времени он кидает на нее злобные взгляды, а остальную половину перебирает еду и пялится уже на нее. Он абсолютно никак не взаимодействует со своей матерью, которая, кажется, в кои-то веки пытается взаимодействовать с ним. Если она раздражена его холодным поведением и отрывистыми ответами, то никак не показывает этого. Бессмысленный разговор разносится над столом. Возможно, ему и правда было бы интересно узнать о перспективах налаживания контакта между Инадзумой и Ли Юэ с Мондштадом, находись он в теории в любой другой ситуации. Ему кажется, что теперь это не будет особо что-то значить для него. — Ты уже отправила запрос о его услугах? — скептически спрашивает Мико, приподняв бровь в сторону его… в сторону Эи. — Да, — отвечает та, — Что-то не так? Я думала, мы уже это обсудили. Возможно, будь он внимательнее, то смог бы это предвидеть. — Все в порядке… Конечно, он очень талантливый, — отвечает Мико, положив успокаивающую ладонь на руку своего Архонта. — Я припоминаю его работу во время Фестиваля Иродори. Однако, возможно, это просто было немного… — она быстро кидает взгляд на Скарамуччу, который игнорирует их и не замечает этого, — Немного преждевременно. Эи задумчиво мычит, также бросая взгляд на надутого парня. Она понятия не имеет, чем он расстроен, но предполагает, что это быстро пройдет. — Все будет в порядке. — Когда это, наконец, происходит, он оказывается не готов. — Ты был благословлен Анемо богом. Они сидят в самой верхней приемной комнате на верхушке Тэнсюкаку, перейдя в более приватную обстановку для последнего чаепития. Скарамучча слепо шел за ними, не заботясь о том, куда они его ведут. Его отвратительное настроение испортилось и сгнило не так давно, и он рассеянно думает, что, возможно, пустота ощущается еще хуже, чем холод до этого. Ткань татами впивается в его колени, но он едва ли это чувствует. Пусто. Мико оставила их одних, ссылаясь на какое-то дело, о котором ей нужно позаботиться. Он почти и не заметил. — Ну да, — вяло отвечает он на ее утверждение. — Я много раз с ним встречалась, — признается она. — Он интересная личность. Я удивилась, когда мне сказали, что ты получил его благословение. Эи не звучит особо довольной. Она поджимает губы и смотрит в окно, оглядывая океан. Открытые стены позволяет красному и золотому свету создавать на полу узоры через вырезанные в стенах декоративные деревянные фигуры. Он смотрит на них вместо нее. — Это проблема? — не может он удержаться от того, чтобы задать вопрос. Он даже не знает, зачем еще пытается. Лишь еще один повод ее разочаровать. — Нет, конечно нет. Просто… — она моргает, когда он резко поднимает голову. Она звучит неуверенно, из всех возможных вещей, и именно это заново зажигает огонь внутри него. Как смеет она быть той, кто ставит Богов под сомнение. Гнев начинает вновь растекаться по его жилам, и он просто так сильно устал. — Я думала… Я ждала, что если ты получишь Глаз Бога, то это будет именно мой элемент. — Видимо Селестия решила, что я недостаточно достоин для этого, — язвительно парирует он, сверля ее взглядом. — И кто же у нас Богиня Электро? Судя по всему, и она не выбрала меня тоже. Его голос становится громче, и, кажется, вот он. Последний разговор, на который он не был уверен, что у него хватит сил. Но он не прожил так долго, не пережил так много, просто чтобы сдаться без боя. Еи хмурится и смотрит на небо, не подозревая о нарастающей злости в мальчике рядом с ней. — Многие факторы влияют на наделение кого-то Глазом Бога. Не сам Архонт, а скорее их… мои амбиции, отраженные в выбранных обладателях, принимают решение в их судьбе. — И какие они тогда? — усмехается он, пока его руки трясутся, спрятанные под столом. — Что же у тебя за амбиции такие? Она смотрит в ответ, ее взгляд нежен, что сразу убивает в нем какое-либо чувство злости и ему на место приходит трепет. Она не должна так смотреть на него, не может он остановить себя от этих мыслей, потому что с чего бы ей так смотреть на него? — Честно говоря, я уже не совсем уверена. Может, построить безопасное место. Ради дорогих для меня людей. У него перехватывает дыхание. Она все еще смотрит на него этим взглядом. Но нет, это не так. Это не может быть так, потому что он не станет проходить через это снова. Скарамучча резко двигается, чтобы уйти, не собираясь слушать ни единого слова, вновь искушаться и быть преданным… он не может. Но затем кое-что происходит, и за одно предложение вся та жизнь, какой он ее знает, подходит к концу. — Я просто считаю это странным, — продолжает она, странно глядя на него, почти как если бы… как если бы… — Я считаю странным, что мой собственный ребенок не был благословлен силой Электро. Мир Скарамуччи останавливается, приходит к концу, а затем начинается заново. Самая интересная часть, как позже посчитает Скарамучча, это то что он приходит в этот новый мир плача. Возможно, некоторые вещи никогда не меняются. Он не может сделать вздох. — Я совершенно неправильно поняла твои чувства. Прежде я не осознавала, что ты видел во мне… родителя, — говорит его мать, протягивая руку и сокращая расстояние между ними, чтобы аккуратно убрать волосы у него со лба. — Я не осознавала, кого именно я создала. Ребенка. Своего ребенка. Она кладет ладонь на его щеку. Он даже не понял, что соленые слезы начали стекать по его лицу, пока не вытер одну слезинку. Горло сдавливает, не давая ему перехватить дыхание. — Теперь, когда я знаю, я хочу… — начинает она, мешкаясь, и тянет другую руку, дабы нежно взять в ладони его заплаканное лицо. Скарамучча чувствует, будто все нити, прежде державшие его хрупкое тело вместе, оказались порваны в одно мгновение. Он не может собраться с мыслями, не может думать ни о чем кроме недоумениеотрицаниебользлостьпечальоблегчение любовь… — Я твоя мать, — говорит Эи, стирая слезы с его глаз. Голос ломается, когда всхлип вылетает из его груди. Ее лицо нежное, доброе, оно не показывает каких-то ярких эмоций, но Скарамучче всегда удавалось различить ее выражения лица, и то, что он видит сейчас, заставляет его дрожать. Он слепо тянется и отчаянно хватается за ее запястья. — Считаешь ли ты меня еще своей матерью, Скарамучча? — мягко спрашивает она. — Я… — его голос срывается на всхлипе, — Я не знаю, я не… ты… Скарамучча еле как заставляет себя произнести эти слова сквозь дрожащие губы и вздымающуюся грудь. Ему кажется, что он паникует, ломается, прямо как и предполагал, но он не понимает как такое возможно, когда он уже чувствует такие терзания и такое… Тепло. Его мать легонько ему улыбается. Ее лицо расплывается через неконтролируемый поток слез. Скарамучча закусывает щеку в попытке заглушить всхлипы, но скулит, когда рот его наполняется кровью, а всхлипы точно не становятся тише. — Все в порядке — утешает его Эи, нежно кладя руку ему на шею сзади. Символ на затылке начинает светиться, посылая тепло по всему телу. Она прижимает его к своему сердцу, как делают с детьми. Он не сопротивляется, чувствуя слабость и легкость. Движения Эи немного неловкие, незнакомые, как будто она впервые делает нечто подобное. Непрошено, его сердце наполняется радостью. — Я хочу попросить тебя кое о чем, Скарамучча. Он икает ей в плечо, слезы льются у него из глаз, марая фиолетовую ткань. Скарамучча хочет уйти. Она никак перед ним не извинилась — за хоть что-нибудь. Она не просто не так его поняла. Эи до сих пор полностью не понимает, как она с ним поступила, как она была катализатором ужасов его мучительной жизни. — Тебе не обязательно соглашаться и отвечать прямо сейчас. Эи проводит рукой по его спине, успокаивая дрожащее тело и подбадривая дыхание, которое он не может выровнять. Скарамучча хочет остаться. Это все, чего он всегда желал. Все кажется сном, кошмаром, потому что он не может себе представить, как он может ощутить такое и проснуться в мире, где она даже не помнит его имени. Скарамучча сделал бы что угодно, лишь бы не просыпаться. — Я прошу, чтобы ты остался здесь, со мной, в Инадзуме. Остался как мой ребенок. Пожалуйста, думает он. Пожалуйста, пусть это окажется правдой. — Остался как мой сын. Он делает вдох. И затем не выдерживает. Скарамучча зарывается лицом в ее шею, рыдая и чувствуя утешение, которого всегда желал, но никогда не признавал. Он чувствует злость, думал он лишь пару недель назад на причале Инадзумы, он чувствует облегчение. Действительно, он чувствует оба. Но также он чувствует что-то еще. Что-то, что было рядом все это время, что-то, что он раз за разом пытался вырезать из себя. Скарамучча провел все свое существование, задерживая дыхание. Вечно в ожидании, вечно на волоске от того, чтобы сдаться. Он никогда не знал покоя. Здесь, близко прижимаясь к телу своей матери, впервые в своей жизни Скарамучча дышит. Он знает, что их отношения не наладились, что их конфликт не решен. Он знает, что будет вспоминать этот момент, краснея от стыда. Он знает, что не исцелился. Но прямо сейчас, в руках своей матери, он чувствует себя безопаснее, чем когда-либо еще. И пока что этого достаточно.