Часть 16: Сестра

Когда Ромина открыла глаза, Джераб, полностью одетый, сидел в кресле напротив кровати и внимательно ее разглядывал. Она засмущалась, натянула на себя одеяло и, приподнявшись так, что тоже села на кровати, опустила глаза. — Доброе утро! – произнес Джераб. Ромина кивнула ему в ответ. Вся ее решительность растаяла вместе с ночной дымкой, и она снова превратилась в ту, что старалась быть как можно менее заметной. — Давай-ка проясним ситуацию, — Джераб откинулся на спинку. – Через день я стану твоим мужем. Она мгновенно подняла на него глаза, но тут же опустила их. — Но это вовсе не значит, что я буду отчитываться перед тобой, где и с кем я бываю. Он окинул ее взглядом. — Тем более, когда этой ночью я попытался это сделать, мой порыв был не оценен. — Джераб, я… — Не перебивай! – сурово прервал ее Джераб. – Я прекрасно помню, что наш брак – сделка, а мы – партнеры. Это значит, что я так же не требую отчета от тебя, только если это не вопрос твоей безопасности, за которую я теперь отвечаю. Она склонила голову еще ниже и пряди волос закрыли ее лицо. Это на мгновение сбило Джераба с мысли, но он почти тут же заговорил снова: — Сказать откровенно, я совершенно не понимаю твоей выгоды от всего этого, — он пожал плечами. – Я получу титул, пост и наследника, а что достанется тебе? Ромина молчала. — И я был удивлен, когда сразу после приезда Тиглата ты согласилась стать моей женой. Моей единственной теорией было то, что он был твоим любовником, но раз ты сказала «нет», у меня нет повода тебе не верить. — У меня никогда не было любовника, — тихо произнесла Ромина. – Все, что со мной делали, к любви никакого отношения не имело. Джераб замолчал, но, так как Ромина больше ничего не произнесла, заговорил снова. — Ты можешь выбрать все, что захочешь, — произнес он. – Половина моего имущества станет твоей без всяких оговорок сразу же, как мы поженимся. Кроме того, Архивное Консульство задокументирует свадебные подарки, которые останутся в твоем личном пользовании навсегда, вне зависимости от того, где и с кем ты будешь жить после рождения сына. И еще… — Джераб поднялся и направился к двери, — вчера я встречался с Апримом и обсуждал вопросы твоей безопасности. Да, это было в борделе, но я лишь поговорил с ним и вернулся. Я помню, что тебе все равно, — касаясь ручки и отпирая дверь, добавил он, — но видимо мне – нет, и я хотел, чтобы ты это знала. Оставшись одна Ромина закрыла глаза и откинулась назад. Она была совершенно растеряна и не понимала, почему вчера позволила себе сначала разозлиться, а потом и вовсе обидеться. За все эти годы она уже давно ни на что не сердилась и ни на что не обижалась. Часто ей казалось, что кроме физических чувств из эмоциональных у нее остался лишь страх. Причем он был с ней всегда и варьировалась лишь его сила. А теперь… теперь она была удивлена, растеряна и совершенно не понимала, что с ней творится. К замешательству прибавилось еще и чувство стыда. Но не физического, как когда ее раздевали, крутили и вертели во все стороны, бесстыдно рассматривая и мучая. Нет. Это было что-то иное. От этого не хотелось умереть здесь и сейчас, но появлялось стойкое желание провалиться сквозь землю. Ромина закрыла лицо руками и поняла, что оно пылает от того, как сильно она покраснела. —Госпожа! – раздался стук в дверь. – Командир просил вас оказать ему честь и позавтракать с ним. — Что? – встрепенулась Ромина. — Прям так и честь? – раздался насмешливый голос Саргон. — Мне было велено передать именно так, — ответил солдат. — Окажи мужу честь, — продолжал ерничать под дверью Саргон. – Позавтракай с нами. — Минуту! – отозвалась Ромина. Быстро одевшись в первое, что попалось ей под руку, она пригладила волосы рукой и вышла. Солдата уже не было, но Саргон все еще стоял у двери. — Я и не знал, что Джераб может так разговаривать, — улыбнулся он. – Доброе утро, госпожа Вторая Сестра. — Доброе утро, — машинально ответила Ромина и направилась к лестнице. — Ты будто сама не своя, — нагоняя ее, удивился Саргон. – И глаза блестят, и лицо раскраснелось. Ты не заболела? — Нет! – ответила Ромина, входя в столовую. Стараясь не смотреть на Джераба, она села на предусмотрительно отодвинутый Саргоном стул. — А мне кажется, да! – упрямился Саргон. — Что такое? – Джераб удивленно взглянул на брата. — Посмотри на нее! – Саргон кивнул на девушку, и Джераб перевел взгляд на Ромину. — Ты не кажется, что она больна? Как будто горит. Джераб подался вперед, протянув руку. На секунду Ромина отпрянула назад, но затем заставила себя остаться на месте. Его ладонь коснулась ее лба. — Горячая, — произнес он. – Пойдем, — Джераб встал из-за стола. — Если не ошибаюсь, жаропонижающее в синей коробке? — В синей! – кивнула Ромина, но с места не стала. — Пойдем, — повторил Джераб, протягивая ей руку. — Я… — тихо проговорила она. – Я не больна. Я… Она внезапно подняла на него глаза и посмотрела снизу вверх. — Я была неправа вчера, — проговорила Ромина. – Прости меня... Она закрыла глаза и зажмурилась. Ромина никогда не просила прощения. Как бы жестоко не наказывали ее хозяева, никто и никогда не слышал, чтобы она молила о прощении или пощаде. Едва ли не впервые произнеся эти слова, она почувствовала, что мурашки побежали по ее телу и пересохло в горле. — Саргон! – не сводя удивленного взгляда с Ромины, выдохнул Джераб. — Кажется, нам не хватит хлеба, — произнес тот и встал из-за стола. – Я схожу за ним. Дверь глухо захлопнулась, а Джераб вдруг опустился на корточки перед стулом Ромины и заглянул в ее опущенные в пол глаза. — Я не обижен, — произнес он. – Ты вряд ли способна сделать что-то, что меня обидит… — Я тебе настолько безразличная? – она на секунду подняла глаза, но встретившись с ним взглядом, тут же их опустила. Джераб тяжело вздохнул, но все же протянул руку и убрал упавшую на ее лицо прядь волос за ухо. — Впредь спрашивай меня самого прежде, чем делать какие-либо скоропалительные выводы. Я не могу дать тебе слово, что всегда смогу ответить на все твои вопросы, но я постараюсь сделать все, чтобы избавить тебя от сомнений и дурных мыслей. Джераб поднялся на ноги и сел за стол. — Пожалуйста, поешь! – попросил он. — Ты не ответил мне, — она не притрагивалась к еде. — Тебе не надо просить меня о прощении— почти улыбнулся Джераб. – Мне достаточно знать, что ты поняла, что произошло на самом деле. Ромина продолжала сидеть неподвижно. — Ладно! – сдался Джераб. – Если тебе это так необходимо, то ты прощена! А теперь ешь! — Джераб, я действительно тебе так… — Я принес хлеб! – нарочито громко произнес Саргон, открывая дверь и входя в комнату. Поставив хлебницу на стол, он посмотрел сначала на брата, потом на Ромину. — Я вчера пообещал кое-что Априму, — хмуро произнес Джераб. – Но утром понял, что не имел право делать это, не поговорив с тобой. Ромина думала, что он обращается к брату, и удивилась, осознав, что смотрит он на нее. — Тот парень, которого … — Джераб запнулся, но не произнес имя Сабрины. – Который хотел тебя убить… он все еще тут. — Он не хотел меня убивать, — тихо возразила Ромина. – Ему велели это сделать. В комнате повисла тишина. — Верни его ей, — проговорила Ромина через минуту. — Хорошо, — ответил Джераб. — Она его убьет, — между прочим заметил Саргон. Ромина подняла на него глаза, но он не отвлекался от еды. Она перевела взгляд на Джераба. — А ты думала, она оставит свидетеля ее позора? – пожал плечами Джераб. – Зачем ей это? — Но… — Ромина запнулась. – Это ведь… это несправедливо! — Она точно девственница, — буркнул себе под нос младший брат. — Саргон! – прорычал Джераб. — А что, я это вслух сказал? – Саргон тут же прикрыл рот рукой. — Ты… — Ромина тяжело вздохнула. – Это не мое дело, я понимаю, но… сохрани ему жизнь. — Зачем? – Джераб встал и подошел к окну. На его лице играла улыбка, но он не хотел, чтоб Ромина ее увидела. — Сделай мне свадебный подарок, — попросила она. – Я не хочу думать, что кого-то убили из-за того, что он не смог убить меня. — Если ты поешь по-человечески, я об этом подумаю, — проговорил он и вышел из комнаты. — Поешь, — вставая вслед за братом, посоветовал Саргон. – Потом зайди за мной, я буду в спальне. Мне нужна твоя помощь по учету населения. Саргон тоже вышел из комнаты и поднялся в свою спальню. Войдя, он лег на постель и взял одну из тетрадей. «Чем больше я узнаю мою Хилини, тем больше понимаю, что сама природа создала ее для меня. Ее груди идеально ложатся в мои ладони. Ее волосы, с которыми не сравнятся самые нежные шелковые нити в мире, существуют лишь для того, чтобы мои пальцы входили в них и тянули «на» или «от» себя. А ее тело! Это истинный холст художника. Оказывается, если смазать его маслом, то соприкосновение с кожей станет еще более плотным. И каково же блаженство, когда сначала растираешь ее, а потом этой же ладонью оставляешь отпечатки. Иногда мне нравится «рисовать» узоры. Например, бить так, чтобы основная часть ладони всегда попадала в одно и то же место, а пальцы – каждый раз в новое. Тогда удары от ладони остаются круглыми, а отпечатки пальцев обрамляют этот круг, словно лучи. Солнышко. А иногда мне нравится шлепать ее равномерно, чтобы добиться одного единого оттенка кожи А ее стоны. Они варьируются от едва слышного всхлипа до крика, в котором уже невозможно разобрать слов. А то, как испарина покрывает ее кожу, пробиваясь сквозь масло, и капельками стекает по телу. А как нежные пряди прилипают к лицу, спине и плечам. И как же мне нравится угадывать момент, когда она вот-вот не сможет устоять на ногах. Эти пол мгновения от того, как ее колени подкосятся, и до того, как она окончательно рухнет на пол. Если она не привязана, именно в этот момент ее и следует подхватить на руки и уложить на постель. Она едва на грани сознания, едва осознает, что сейчас произойдёт, и ей ошибочно кажется, что она все еще может сопротивляться. И это так возбуждает. Ведь, на самом деле, с тобой сражаются лишь ее глаза. А ноги покоряются твоим движениям, когда ты без труда раздвигаешь их и входишь в нее настолько глубоко и жадно, что если бы не мягкий матрац, который поглощает ее тело в себя, она бы сломалась пополам. Это ощущение пьянящего удовлетворения заставляет меня осознавать реальное могущество и принимать всю ту власть, с которой мне предстоит жить еще долгие годы». От чтения Саргона отвлек стук в дверь. — Саргон, — тихо позвала Ромина. — Входи! – ответил он, садясь на постели. Ромина открыла дверь и шагнула в бывшую комнату молодого господина. Оглядевшись, она заметила тетради и замерла. — Твой отец, — Саргон усмехнулся. — Даже не знаю, что сказать… — Тебе все это… нравится? – она кивнула на рукописи с плохо скрываемым отвращением. — Я читаю это скорее, как какой-то бульварный роман, — вставая с постели ответил Саргон. – Ничего серьезного… — Ничего серьезно? – резко переспросила Ромина. – Ничего? А ведь… Ведь она была живым человеком. Со своей душой, своей болью, своими чувствами… — Реальность такова, что это было ее участью, — спокойно возразил Саргон. - Такой же, как твоей участью было быть незаконным сыном рабыни? – бросила ему Ромина. – Или нет? Твоей участью было быть освобожденным братом, а ее – быть замученной хозяином? Или ты — это ты, а она… — Ромина захлебывалась словами. — Она всего лишь персонаж бульварного романа? Она была, Саргон! Ее не придумали! Хилини была, существовала и прошла все те мучения, которые тут описаны. Все это было в ее жизни реальностью, ужасающей реальностью, а не придуманной историей. Просто представь, — Ромина приблизилась к Саргону почти вплотную, и он почувствовал жар ее дыхания, — представь, что у тебя нет брата, который освободил тебя. Но твоя мать родила сестру. И ее продали такому вот хозяину. Твою маленькую, невинную девочку, с которой ты рос, делил игрушки и которой дул на коленки, когда она их разбивала, отдали на растерзание похотливому животному. И ей еще нет 16, а она уже познала все ужасы этой жизни. На ее теле нет ни одного живого места, а в душе – одна большая кровоточащая рана. И так пять лет! Пять долгих лет! И все, что ей оставили — это страх! Страх, что будет еще хуже. И этот страх оправдывается с каждым днем. Твоя сестра, Саргон, твоя сестра, твоя… Ромина задрожала, ноги ее подкосились, и она, пошатнувшись, оперлась о дверной косяк. — Вот вы где, — раздался голос Ашура, заглянувшего в открытую дверь. – Командир вас звал. — Иду, — ответила Ромина и почти выбежала из комнаты. — Да, — растеряно кивнул Саргон. — С тобой все хорошо? – вгляделся в его лицо Ашур. – Ты какой-то бледный. — Все хорошо, — едва слышно ответил Саргон. – Иди, я сейчас спущусь. Отдышавшись, он оглядел себя в зеркало, оправился и спустился вниз. Джераб и Ромина стояли в дверях, при этом Джераб с нетерпением смотрел на лестницу в ожидании брата, а Ромина была погружена в свои мысли. — Наконец-то! – Командир развел руками. – Ты почтил нас своим присутствием, дорогой брат! Вопреки обыкновению, Саргон не съерничал в ответ, а молча прошёл дальше, лишь мимолетно взглянув на Ромину, которая прятала от него свой взгляд. — Пошли! – Джераб шагнул за порог, и Ромина последовала за ним. — Дай руку! – он протянул ей свою ладонь. – Делай вид, что я тебе нравлюсь, — он усмехнулся. — Госпожа! – солдаты и офицеры приветствовали ее из разных частей сада. Она подняла голову, улыбнулась и закивала им. — Как ваша десна? – спросила она, узнав одного из солдат. — Спасибо, госпожа, — он слегка поклонился ей. – Уже не болит. — Я рада, — она снова улыбнулась, но Джераб уже утягивал ее за собой. Они вышли за пределы виллы и, пройдя два квартала, зашли на другую. Джераб изредка останавливался и перебрасывался парой фраз с кем-то из своих ребят, но быстро завершал разговоры. Пройдя сад, они обогнули хозяйский дом и прошли даже мимо рабских бараков. Впереди Ромина увидела строение без окон с одной единственной дверью. Когда они приблизились, двое солдат, стоявших у двери, резким движением прижали кулаки к сердцу. Джераб молча кивнул, и один из них отпер дверь и прошел вперед. Домашняя рабская тюрьма. Ромина слышала о них, но у Зераббабеля такой не было. Он считал, что раба надо наказать, а потом тут же отправить работать. А тюрьма – это лишь незаслуженный отдых. Придержав дверь, солдат пропустил Джераба, Саргона и Ромину, и, войдя, она увидела, что вдоль узкого коридора расположены четыре камеры, по две с каждой стороны. Единственным светом и вентиляцией тут служили зарешеченные люки под потолком. Воздух был спёртым, было душно и дурно пахло. Все камеры, кроме одной, были пусты. В самой дальней на полу сидела темная фигура. Приглядевшись, Ромина поняла что руки и ноги пленника скованны одной цепью, конец которой прикреплен к кольцу в стене. Оглядев его с ног до головы, она подумала о том, что в данный момент меньше всего он похож на убийцу. Скорее, на затравленного зверя. Джераб еще раз кивнул солдату и тот подошел к клетке, отперев которую, он отцепил цепь от кольца и сильно дернул вверх, заставляя пленника подняться на ноги. Затем солдат подвел узника к боковой решетке и, жестом заставив того взяться правой рукой за самый дальний левый прут решетки, до которого он только мог достать, а левой рукой – за самый правый, пристегнул его запястья к этим прутьям наручниками. Таким образом лицо и торс арестанта оказались впечатанными в решетку, и он не мог даже повернуть головы. Джераб кивнул Ромине и пропустил ее в камеру, а затем зашел туда вместе с Саргоном.