Заклинание третье: о старых знакомых и счастливых семьях

Мы приходим в Счастливый дом, мы громко кричим:

В нашем Счастливом доме мы все — словно во сне…

Мы все — абсолютно нормальны. Это наш Счастливый дом,

И мы так счастливы здесь! ©Happy House — Siouxsie And The Banshees

Мама подняла трубку спустя три гудка, за которые Изабель несколько раз успела помолиться Свету и Тьме, повторить как мантру девиз семьи и расковырять туалетную бумагу. Да, в качестве переговорной она выбрала ванную, перед этим наложив заклинания тишины и сквозь пот и страдания убедив Реборна, что без сумки с паспортом ей все равно некуда идти. Не факт, что он ей поверил, но отпустил со всеми целыми конечностями. — Алло? — голос мамы одним ударом снес последние рубежи, и она зажала рот ладонью, чтобы не разреветься вот так с первой секунды, — Изабель, малыш, как дела? — она резко и быстро задышала, смаргивая слезы и не давая им пролиться. — Мама, — всхлипнула она, уткнувшись носом в колени, и на том конце трубки зашуршали. Рука немела от того, как сильно она стискивала трубку телефона, — у меня проблемы. — Изабель, ты что, плачешь? Что случилось? — в её голосе прозвучала металлическая тревога, и Изабель пришлось сделать пять глубоких вздохов, потому что кислород в легких неожиданно закончился. Она сфокусировалась на трещине края ванной, остервенело вгрызаясь взглядом в черное пятно. Пальцы нервно барабанили по коленке, и ей дико не хватало какого-нибудь предмета в руках, чтобы успокоиться. — Мам, я в Японии. Какая-то гоп-компания утверждает, что призвала меня через магию крови, все говорит про нашу семью и про договор с Вонголой, и что Даниэль Ришар подписал контракт насчет телохранителя, босса и дальше полная херня. Если честно, я ничего не понимаю, — на одном дыхании произнесла она в трубку. Прислушалась: мама дышала подозрительно тихо, только на фоне звук автомобилей, — мам, причем тут дед? Дыхание через силу выровнялось, но клубок мыслей стал еще более запутанным. За те десять секунд, пока Изабель с замершим у горла желудком ждала ответа, она успела расковырять туалетную бумагу до середины. Наконец мама заговорила: — В каком ты городе? — Намимори, вроде. Без понятия, где это. — Я буду через полчаса. Доберусь по Сумеркам, — четко, с той самой интонацией, которая всегда вселяла уверенность, сказала мама, наверняка решительно сверкая глазами, — сиди тихо и не высовывайся. И я прошу тебя, Изабель, держи себя под контролем. Дочь благоразумно проигнорировала последнюю фразу матери. — Разве у тебя еще есть пропуск? — Сумерками называли систему экстренного перемещения колдунов. Её создали в Средние века, когда старая-добрая инквизиция устраивала охоту на ведьм по миру, разбрасываясь рябиной во все стороны. Средневековье закончилось больше пятисот лет назад, инквизиция, считай, уничтожена, охотников по большей части перебили, а система все еще функционирует как способ спасти колдунов от преследования. Сумерки выручили достаточно семей, в том числе, и семью Ришар. Переходы действовали на кладбищах, как на местах большого скопления магии жизни и смерти. Тем не менее, для перемещения по Сумеркам требовались совершеннолетие и специальный пропуск, а у мамы, насколько она знает, пропуск закончился год назад. «Использование Сумерек несовершеннолетними запрещено! Только в присутствии взрослого!» - скрипел в голове голос Алистера, на который так и хотелось закатить глаза. Изабель всего однажды пользовалась этим способом официально, еще пару раз пролезала «зайцем» в компании старших друзей в Париж и Ниццу, но маме лучше не знать о её приключениях. Она могла бы сбежать, если бы точно знала сложную методику работы Сумерек. Пролезла бы как-нибудь, без взрослых колдунов. Она могла бы. Это душило её. Её знаний недостаточно. Как вернется домой, сразу залезет в старые книги и поболтает с ребятами из Франции. — Это неважно, котенок, — последнее слово прозвучало так ласково, что в носу закололо от нежности, — я разберусь. Жди меня. Все будет нормально. Мама придет, мама разберется, мама вытащит её отсюда, а с Ковеном все решится со временем. Уверенности сразу прибавилось. — Мам… — начала она и резко дернулась от громкого стука по двери ванной. Стук был настойчивым, словно учитель посреди экзамена рвется к тебе в туалет, чтобы спалить со шпаргалками, о которых он точно знает. — Ведьма, выходи, — раздался голос Реборна, и она тяжело подняла глаза к потолку, подавляя вспыхнувшее негодование. Вставать с удобного пола и выходить из маленького убежища не хотелось, — Тсуна, я же сказал ждать внизу. Что непонятного? — Изабель, — голос Тсуна был намного мягче, — с тобой все нормально? Она протерла глаза, сосчитала до пяти, чтобы прийти в себя, пробормотала про себя «Детка, дыши, у тебя ровно пять секунд», и какое-то подобие равновесия вернулось в мышцы. — Да, я в порядке, — ритуал сработал, и голос позвучал нейтрально-бодро, — сейчас выйду. — У тебя минута. — В этом доме можно хотя бы в туалет сходить нормально? — возмутилась Изабель на слова малыша. Спустила воду в унитазе для достоверности, умылась и посмотрела в зеркало. На нее смотрела очень уставшая девушка, и синяки под глазами после тяжелой ночи шарма не добавляли. На подбородке наливалась большая гематома, куча царапин на щеках и скулах, капилляры в глазах полопались. Изабель вполне можно поместить на обложку буклета «Почему не стоит употреблять наркотики». Не то чтобы она употребляла, просто глаза — заебанные жизнью. Она еще несколько раз окатила лицо ледяной водой, переставая чувствовать кожу, смахнула капли. Выглядело чуть лучше. Сдвинула брови к переносице. Девушка в зеркале сделала то же самое, и выражение лица стало слишком суровым. Что ж, по крайней мере, не видно, как она билась в молчаливой духоте эмоций. Это определенно победа. В доме стояла практически идеальная утренняя тишина, успокаивающая ароматом только просыпающегося солнца. Изабель тихонько прикрыла за собой дверь ванной и осмотрелась вокруг. По узкому выкрашенному в пыльно-зеленый коридору стелился потертый красный ковер, слева и справа по две двери: ближайшая к ванной слева светлая дверь была чуть приоткрыта, и Изабель, заглянувшая в комнату, увидела чужую розовую макушку, прикрытую пуховым одеялом. Тихое дыхание билось ровно. Внезапно тело зашевелилось, перевернулось, и на свет появилась тонкая женская рука с аккуратным алым маникюром. Изабель с легкой завистью отметила, что её облупившийся лак и в подметки не годится аккуратным ручкам спящей девушки. Как вернется домой — заново перекрасит ногти в красный. Или в черный. Возможно, синий. Эх, у неё всегда были трудности с выбором. Возможно, ей показалось, но девушка в комнате только притворялась спящей. Уж больно напряженной была её кисть. Она перешла к следующей двери, из темного дуба, мягко провела рукой и почувствовала едва уловимую вибрацию, исходящую от дерева. На дверь была поставлена магическая глушилка и защита весьма высокого уровня, какую могут создать только ведьмы, однако заклинание уже шло трещинами и теряло свою силу. Изабель могла бы одним резким всплеском своей бушующей магии снести этот барьер, но работа была выполнена на совесть. Она читала про такие барьеры, построенные на основе кружева: магические нити должны быть тонкими, в большом количестве, и составлять идеальный узор. Этот дом начинал её интересовать. Позади Изабель были еще две комнаты. На первой двери висел плакат с какой-то японской группой. Яркие наряды солиста и барабанщика вызывали кривую усмешку на лице, а название она разобрать не смогла, так как не знает японского. Тсуна весьма резво решил обозначить свою территорию, как самый настоящий подросток. Изабель не могла винить его за это. Последняя дверь была пыльной, исцарапанной, абсолютно черного цвета, и судя по всему, этой комнатой давно не пользовались. Мама обычно использовала такую комнату под кладовую для трав, зелий, сборов и исследований. На полке частенько можно было найти чьи-то мозги в формалине или же печень, а у потолка плавал душистый дым трав. Она провела рукой над древесиной, — вдруг и здесь будет магическая защита, — однако нащупала только пустоту. Интересно, откуда в таком с виду обычном доме заклинание как минимум десятилетней давности?.. Как здесь замешаны её коллеги? Она спустилась вниз, тихо ступая по широкой лестнице, и на кухне обнаружила Тсуну, сидящего спиной к ней и ковыряющим ложкой что-то в большой кастрюле. Реборна видно не было, и слава Старой религии, он ей не нравится. Резкий стук металла о металл бил по вискам, вызывая долбящую боль, заставляя морщиться и потирать переносицу. Она оглядела его хрупкую спину, тонкие икры его ног, и невольно сердце сжалось: вся его фигура была пропитана тоской и отчаянием заключенного узника. Ему ведь тоже не нравились действия Реборна. Тсуна хотя бы попытался что-то сказать в ее защиту, и это добавляло ему очков. — Вкусно? Тсуна дернулся с такой силой, что едва не навернулась на стуле, обернувшись на звук её голоса. Его плечи замерли, а большие карие глаза в ужасе уставились на Изабель. На запах карамели наслоилась кислота страха, и она едва не поморщилась. Сделала шаг к нему, и Тсуна стиснул ложку сильнее, словно опаснейшее оружие в руках, пока Изабель поудобнее устраивалась на стуле возле перегородки между кухней и гостиной, устало откинувшись назад. Весь первый этаж был очень чистым и светлым, крайне непривычно после заваленной различными коробками, вещами, свечами и банками квартиры Изабель и мамы. У них часто была не домыта посуда, — за что Изабель получала нагоняй, — пакетики с травами вперемешку с различными бумагами занимали большую часть стола и подоконника, они же пучками висели у вытяжки и распространяли душистый аромат, пока мама готовила еду. Она скользнула взглядом по кухонной зоне, в которую пришла: светло-голубой гарнитур со множеством ящиков, чайник на плите, сверкающая вытяжка, и баночки со специями вдоль «фартука» с подписями. На холодильнике висели магнитики из путешествий. Изабель заметила Италию, Испанию, родной пейзаж на Нотр-Дам. Все было таким…вычищенным и аккуратным, что было некомфортно даже дышать. — Что ешь? Тсуна тоскливо взглянул на содержимое кастрюли и отодвинул её от себя. — Каша, наверное. Но я уже не хочу, — он искоса мазнул взглядом по Изабель, тут же отводя глаза, и тихо спросил, — Ты уже позвонила? Ну, человеку, который знает, — его английский хромал, поэтому Изабель старалась говорить простыми фразами. — Да. Приедет через полчаса, — вновь повисла неловкая тишина. Тсуна был тонким, худощавым, даже у Изабель мышц больше, а ведь она не принадлежит к сильному полу. Его лицо выражало уныние, в черепе под копной каштановых волос вертелись шестеренки, и Изабель чувствовала родство. Возможно, в туалете она сидела с похожим лицом, — А где этот мелкий надзиратель с замашками Властелина колец? В уголках его губ появился намек на улыбку. Концовку она произнесла весьма четко, скорее всего, читал или смотрел Властелина колец, а это означает, что поколение не потеряно, слава Старой религии. — Реборн решил позвонить по телефону. — Ясно. Он сделал неловкое движение, будто хотел прижать колени к груди, однако одернул себя. На правой щеке у него был след от подушки, пальцы тряслись, глаза Тсуна от неё упорно отводил. Она начала отбивать легкий ритм «Begging» пальцами, пытаясь занять себя хоть чем-то. Очень сильно хотелось курить, просто умереть можно. Надо было попросить у мелкого надзирателя сигареты из сумки. Кислый привкус страха Тсуны зудил язык. — Тсуна, ты меня боишься? — медленно произнесла она. Он задышал глубже и интенсивнее, отрицательно мотнув головой, и Изабель склонила голову набок, пытаясь поймать его взгляд, — Тогда почему ты не смотришь мне в глаза? — Тсуна провел руками по плечам, развернулся к ней всем корпусом и наконец решился, подняв на неё неуверенные глаза, на дне которых плескался страх. — Вчера ночью, твои глаза, — он запнулся и внезапно обрел уверенность, отразившуюся янтарным блеском в карих глазах. Красиво, — твои глаза были золотыми. Он все видел. Черт, мальчишка видел. Дрожь пробила запястья, и она сжала пальцы лежавшей на столе руки в кулак. Изабель проебалась с самого начала. — Я знаю, что не сошел с ума, — он поджал губы. Глаза в глаза. Она не могла моргать, абсолютно заворожённая оранжевыми всплесками в чужих радужках, — Изабель, ты была как… — он задохнулся, не смог найти нужное слово. Она не сразу ощутила тепло его небольшой ладони на собственной. В тонких симпатичных чертах Тсуны светились множество вопросов и потерянность малыша, впервые попавшего в цирк. Изабель сглотнула. — Кто ты, Изабель? Её мышцы окаменели, будто засунули в заводскую форму и залили сверху бетоном. Люди в этом доме были мафией. Изабель знает, как интенсивно мафиози охотятся за ведьмами и колдунами. Такие как Изабель были силой, тяжелой артиллерией, мощью, которая может легко повернуть любую бойню в свою сторону. Настоящий адронный коллайдер. «Дети Старой религии», как они иногда называли себя, могли направлять свою деятельность и в мирное русло. С адскими призраками надо ведь бороться, — да, думаете, весь этот скрип по ночам был шуткой? Как бы не так, — тревожные души необходимо упокоить и отправить в небытие, за это нужные люди платят хорошие деньги. Кроме того, во врачебной практике быстрая реакция магии и специальные зелья часто спасают жизни, а в похоронном бюро сложно представить кого-то другого кроме ведьм и колдунов. Некоторые же уходили в мафию: по своей воле или нет. Реборн был мафией, от него так сильно веяло этой тяжелой энергетикой, что магия в крови бежала резвее. У нее с детства была особая тяга ко всему смертельному, тяжелому, грязному, черт, да у мамы целый анатомический театр в больнице, и квартиры всегда были недалеко от кладбищ. Для Изабель это было правильно. Иногда она задумывалась: а почему так? Почему она никогда не отворачивается от крови и насилия? Изабель манит каждый миг тьмы. Наверное, поэтому она не боялась Реборна так, как Тсуна. Тсуна же был как лучик света. Чистый, светлый, манкий и притягательный. В его глазах плескался рыжий огонек, теплый-теплый, как и весь Тсуна в нелепой футболке и шортах. Он напоминал маленького котенка, попавшего в хозяйский дом, внушал доверие и сейчас пересилил свой иррациональный страх перед ней, несмотря на её тяжелую энергетику, которую она не успела скрыть ночью. Фраза «Я ведьма» застряла в горле. — А кто ты, Тсуна? — также тихо, боясь нарушить момент, спросила она, едва шевеля губами. Тсуна моргнул. — Меня зовут Тсунаеши Савада, и я… — Наследник Вонголы, — непонимание в его глазах отразило всю мощь языкового барьера, — Будущий босс Вонголы. — Да. Нет. Я не знаю, — растерянно выдохнул он, облизнув губы в безмолвном желании содрать с себя невидимый покров внутренней духоты. Изабель знает это желание, когда ты потерян и не знаешь, кто ты. Это было глубже, чем банальные проблемы подростков с самоидентификацией. — Но ведь это был ты ночью? — она проникновенно взглянула на самое дно янтарных всполохов его глаз, отыскивая ответы. Тсуна был загипнотизирован моментом не меньше, словно какая-то невидимая нить оплетала их пальцы вместе. Солнечный свет путался в шоколадных волосах мальчишки. — Да, — кивнул Тсуна. Где-то скрипнула дверь, и он резко убрал свою ладонь, которую держал на её руке все это время, смущенно покрывшись румянцем и прочистив горло, — Реборн говорит, что я… Да, эм, наследник? Не мог вспомнить слово. Он периодически делал паузы, пока вспоминал слова на английском. — Посмотри Друзей, — она повела плечами и улыбнулась ему, пытаясь разогнать тучи напряжения над ними, — клянусь тебе, ты подтянешь язык. Я начинала точно так же, — невольно вздрогнула от воспоминаний, как учила английский язык и ломала себя и свою фобию ошибки. Пробираться через языковой барьер — тяжело, она прожила в Америке три года и все равно иногда в голове мешанина из английского и французского, — просто тренируйся с кем-то и все. Но у тебя неплохой английский для японца. Я имела честь поболтать с некоторыми сегодня, и ты не на последнем месте в этом списке полиглотов. — Спасибо, — неуклюже улыбнулся Тсуна, становясь похожим на маленький летний лучик. Уютная как горячий чай в холод улыбка ему очень шла, — Реборн обучает меня языкам. Английский и итальянский. Ты же француженка, да? — он устроился поудобнее на стуле, наконец обхватив руками колени и устроив подбородок на них. Кислый запах его страха становился слабее, — а откуда? — Нант. Pays de la Loire, — хриплое грассирование отдавало приятной остротой на языке, — Иначе говоря, Земли Луары. Это на западе Франции, но и другие города видела. О, почти пять лет в Марселе она не забудет никогда. — Здорово, — прошептал Тсуна, и его юношеские щеки смешно надулись, — скажи что-то на французском, пожалуйста, — теперь в его глазах горел искренний интерес. Изабель удивленно приподняла брови, глядя, как быстро он сменил страх на открытую заинтересованность. — Эм-м. J’ai m’appelle Isabelle Richard, j’ai dix-sept ans et je ne sais pas quoi dire. Ce sont les phases les plus faciles en français, — она задумчиво вытянула уточкой губы, а затем легко пожала плечами под любопытным взглядом Тсуны, — mais je peux te parler de la France. — Круто, — восхищенно прошептал Тсуна. На губах Изабель растянулась самодовольная улыбка, — и что это значит? — Тебе дословно? Меня зовут Изабель Ришар, мне семнадцать лет, и я не знаю, что еще сказать. Могу рассказать про Францию, — он кивнул, поэтому Изабель поудобнее устроилась на жестком сидении стула, подогнув ногу под себя и расплывшись в самой любящей улыбке. Она готова защищать свою Родину, — это место, где ты обязан побывать хотя бы раз в жизни. Французы во всех мелочах шикарные люди, и у нас чудовищно восхитительное вино. Да, там свои недостатки, но, черт, мы — это свобода. Мы — символ любви, красоты, изысканности, крика о свободе и ярких ночах. Знаешь, чем пахнет Франция? Да, извини, я буду говорить медленнее. Она везде пахнет по-разному. Вот Париж, например, пахнет белыми цветами, много цветов, металлом, выхлопами машин, Сеной. Я могла бы сказать, музеями, но, — она фыркнула, заправив темный локон за ухо, — тут я отдам первое место Нанту. Нант… — она перекатила название родного города на языке, тяжело вздохнув и пытаясь вспомнить аромат своей Родины, — вот все говорят про Париж. «Увидеть Париж и умереть». Да, это правда, но нельзя забывать про другие города, блин. Нант — это райское место, но не как у Данте, у нас нет сфер, архангелов, этих странных кошачьих отростков под названием серафимы, херувимы, парам-пам-пам, — она забавно подвигала открытыми ладонями, будто пританцовывая славянским песням, и Тсуна захихикал, даже без особого понимания всего смысла, — мы таким не занимаемся, это вон, итальянцы пусть развлекаются. Нант — это город искусства, у нас есть абсолютно крышесносный, невообразимо, — господи, она не может подобрать слов восхищения, визуализируя в памяти Нант с его бульварами, набережными и музеями, — захватывающий Нантский собор. Музеи, много музеев, огромное количество статуй, которые можно разглядывать вечность, и они вот-вот оживут. Она говорила и говорила, забыв о том, что находится в чужой стране, с незнакомцем, что ей угрожали пистолетом, а ночью едва не подорвали. Изабель абсолютно бесстыдно готова признаваться в своей любви к Франции. Ей не стыдно. Она задыхается от красоты и нежности. — Во Франции есть доля неожиданности, — она улыбнулась парню, и тот, тотально очарованный блеском в её глазах, лишь приоткрыл рот, впитывая как губка каждую каплю восторга Изабель, — У нас ужасная бюрократия и никто не любит работать, но мы можем спокойно менять свой путь и заниматься тем, к чему лежит душа. У вас в Японии, насколько я знаю, все строже, жестче, тяжелее, а мы не особо замечаем время, которое нам дается, чтобы понять, кто мы. — Скажи кто ты, — настойчиво пробурчал опомнившийся Тсуна, у которого вспыхнули щеки, и моргнувшая Изабель едва не закатила глаза с досады, что приходится выныривать из моря памяти о стране любви и искусства. Меньше, чем через полчаса она уйдет из этого дома навсегда, и раскрывать детали своего происхождения она не собиралась. С её огромным запасом магии, кипящей в теле и требующей обуздания, она просто девчонка-недоучка, которую втянули в какой-то заговор Даниэля Ришара и мафии. — Лучше спроси у своего садиста, — ехидно выплюнула она, — он тут самый умный, блин. Кто вообще выбирает имя «Реборн»? — Он мой репетитор, — тяжко вздохнул Тсуна. Репетитор? Её брови почти карикатурно взлетели вверх, над ними повисло многозначительное молчание. Без кофе вывезти такое дерьмо невозможно. — Тсуна, а кофе у вас найдется? — он угукнул, встал и неловко покачнулся, потирая поясницу. Достал турку и рассеянно повертел её в руках. — Извини, — шмыгнул он носом, низко опустив голову, и что-то в его позе укололо Изабель. Раздражение зашевелилось в груди, когда он жалким тоном продолжил, — обычно кофе готовит мама, а я ничего не умею… Изабель досадливо выдохнула, рывком поднявшись и выхватив турку из его руки. Нытье окружающих её бесило, а уж после такого тяжелого утра негативные эмоции могли превратить задницу Савады в прах. Её чуть ли не до рвоты доводило чужое самобичевание на пустом месте. Приятное впечатление о мальчишке шло трещинами. — Забей. Я сама сделаю. Только кофе дай, я же не буду кипяток варить. Спустя пять минут напиток уже начинал закипать в турке, оставляя кофейную гущу на краях металлической посуды. Тсуна рядом тихо сопел, бормоча «извини», и в конце концов Изабель зло стукнула ложкой о кухонный гарнитур. Пальцы крепко сжались на столешнице. — Тсуна, хватит говорить «извини». — Но я даже кофе не смог сделать… — проскулил Тсуна, и Изабель почувствовала, что сейчас ударит его. — И что, блять? — она развернулась к нему, глядя сверху вниз и недовольно ведя челюстью. Разница в росте была не меньше, чем в пол головы, — Это трагедия? Мы в пьесе Шекспира? — Я не удачливый человек, — тяжко вздохнул Тсуна, наблюдая, как бурлит кофе в турке. Постепенно паузы в его английском становились меньше, что говорило об адаптации к другому языку, — у меня ничего не выходит. Изабель обманчиво легко пожала плечами. Она сейчас точно не в настроении подтирать кому-то сопли, пока её судьба не решится. Или пока она не сделает глоток кофе. Тсуна еще немного покопошился, понял, что ответа не дождется, и сел на место, наблюдая, как колдует над плитой Изабель. Изабель не стала доводить до кипения кофе, аккуратно вылив густую темную жидкость в большую кружку. Сделала глоток, и глаза закатились от удовольствия. Конечно, турка была великовата, лучше купить поменьше, однако помол мелкий, хороший, да и зерна отдавали на языке чистой арабикой и цветочными нотами. Тот, кто озаботился покупкой, сделал отличный выбор. — Ты пьешь без молока и сахара? — удивленно спросил Тсуна, глядя, как опирающаяся бедрами о столешницу Изабель делает большие глотки черного кофе. — Конечно, нет. Это портит весь горьковатый вкус этого божественного напитка. Как говорил агент Купер: «Чертовски хороший кофе!» — она отсалютовала ему кружкой, мечтая о сигаретке, — хороший кофе должен быть крепким, густым, черным как ночь, и желательно без молока. — Хоть одна умная мысль от тебя, — в кухню вошел Реборн, переодевшийся в черный костюм. Его туфли блестели в свете поднимающегося солнца. На черной федоре с желтой лентой лежал зеленый хамелеон, прожигающий своими круглыми глазками Изабель. Она недовольно цокнула языком на этот язвительный укол. — Боже, как низко, — вновь сделала глоток, глядя на него сверху. Кофе — вещь гениальная. Спасает от убийства, — мог бы не приходить, у нас тут мирная беседа, а ты портишь всю атмосферу своим кислым лицом. — Давно пулю в лоб не получала? — он заскочил на стул Изабель, и хамелеон с его шляпы переполз на стол. Дернул хвостом, прополз к краю и уставился на Изабель. Длиной он был меньше её локтя, свет игриво переливался на его чешуе, но при всей своей необычности — согласитесь, не каждый день видишь хамелеона на столе в доме, — он показался Изабель почти что милым. — Вытащишь пушку, моя угроза не заставит себя ждать, — ровно сказала она, продолжая глядеть на ящерицу. Она была почти уверена, что малыш закатил глаза, поэтому она оторвалась от созерцания нового «гостя», — А что за красавец у нас тут? — Реборн приподнял бровь. Изабель полноценно закатила глаза, — Не радуйся так сильно. Я не о тебе. — Его зовут Леон. Он мой напарник, — почти с гордостью промолвил малыш, на что Изабель задумчиво поджала губы, опустив уголки рта вниз, рассматривая хамелеона. Тот долго ждать не заставил, подполз ближе к Изабель, внимательно сверля её своими круглыми глазками, словно искал её слабое место в неподвижном взгляде. Его чешуя была кое-где покрыта коричневым рисунком, образовывая линии, глаза — желтые-желтые, как самый чистый оттенок из Pantone, и если приглядеться и напрячь воображение, Леон почти улыбался ей. Изабель не смогла скрыть теплой ухмылки. — Quelle beauté… Черт, да ты реально красавчик, Леон, — фыркнула она, протянув к нему свободную руку, и сменившая свой цвет на розовый рептилия, смущенно приблизившись к ней, дотронулась мордой до её пальцев. — Ой! — воскликнул негромко Тсуна, увлеченно наблюдая за путем Леона по предплечью Изабель, — ты ему нравишься. Улыбка стала шире, когда на фоне послышалось шипение Реборна «Черт, Леон, хватит переобуваться ради подхалимства». — Что ж, Леон, надеюсь, стреляешь ты же круто, как и в фильме, — сдавленный стон Тсуны и издевательский смешок Реборна заставили её состроить непонимающее лицо. Она еще раз провела по холодной чешуе кончиками пальцев и наконец обратилась к главному Властелину колец этого дома, — Так зачем пришел? Чашка «чертовски хорошего кофе» привела её в более уверенное состояние, как и информация о том, что мама скоро прибудет и заберет её из этого детского сада. Именно поэтому Изабель позволяла себе спокойно подбешивать киллера. — За кофе, — прищурился Реборн, поправляя шляпу, — не ради тебя, Ришар. — Как грубо, — на мгновение приподняла она брови в ехидном жесте, скрывая раздраженную гримасу за чашкой, — ты разбил все мои надежды, что собирался утопиться в ближайшей канаве. — Давайте не ссориться, пожалуйста, — тихонько попросил Тсуна, едва не возведя руки к потолку. Леон, издавший какой-то неясный звук под тяжелых взглядом Реборна, скользнул тому на плечо. Обстановка накалялась. Изабель состроила самое натуральное лицо, мол, я не виновата, на меня нападают, а Реборн повелительно махнул рукой: — Тсуна, налей мне кофе, — она отвела глаза к белому потолку. Ахуеть, он тут хозяин дома, а все вокруг крепостные? Тсуна повиновался, трясущимися руками наливая вторую половину кофе в чистую чашку объемом около двухсот миллилитров. Реборн с подозрением принюхался, сделал маленький глоток, раскатывая на языке напиток, и внезапно его лицо просветлело. Он ошарашено взглянул на кофе в своей маленькой ручке, — Хм, а он лучше чем обычно, — самодовольство ярким коктейлем расползлось в груди Изабель, и она расправила плечи, чуть отклонившись назад в победной позе и скрестив ноги, — В тебе проснулись новые способности, никчемный ученик? — Это Изабель готовила, — кивнул в ее сторону Тсуна, с тревогой глядя, как Реборн передернул плечами в ожидаемом раздражении и стрельнул в нее тяжелым взглядом. Она ответила ему приторной улыбкой. — Ой, получается, ради меня все же пришел, — медовым тоном промолвила она, ехидно опустив уголки рта, — Вот неожиданно, да? Реборн уже открыл рот, чтобы ответить очередной колкостью, но тут раздался один резкий звонок в дверь, и все трое переглянулись, впервые придя к одному мнению. Тсуна встал, чтобы открыть дверь, и Изабель с Реборном отставили свои кружки. Сердце с каждой секундой билось все сильнее и сильнее, и слава Старой религии, Реборн не обладал достаточным обонянием или слухом, чтобы заметить это. В прихожей зашуршало, Тсуна что-то сказал, ему ответил негромкий женский голос со знакомыми твердыми нотками, и топот ног становился громче. Грохот камня, упавшего с души Изабель, когда мама в светло-бежевом джемпере зашла на кухню семьи Савада, мог оглушить каждого в этом доме. — Мама, — облегченно выдохнула она, и та обратила свой цепкий взор на Изабель. Тщательно осмотрела дочь, отмечая синяки и не самый презентабельный вид, прищурилась и подошла к ней. Она выглядела, как всегда, замечательно, соответствуя статусу главного хирурга. Длинные темные волосы мамы были убраны в изящный пучок, от неё пахло Chanel №5, миндалем, лекарствами и домом. Изабель неловко отвела глаза в сторону, когда мама аккуратно повернула её лицо за подбородок, и чувствовала, как её взгляд хирурга скользит по царапинам и спутанными волосам, оценивая степень повреждения. — Ça va, Isabelle? — спросила мама на французском, в её тоне Изабель, по опыту, могла отметить беспокойство, — qui a fait ça? tu vas bien? — стресс в её голосе перерос в жесткость, — Pourquoi ne peux-je te jamais rester seule? — строго припечатала она последнее предложение, острым кинжалом голубых глаз, таких же, как и у дочери, ударив под дых. — Maman, tu peux me rester seule, tu le sais, — запротестовала Изабель, чувствуя распространяющуюся обиду по телу. Тсуна позади мамы непонимающе моргал. Она бы не хотела, чтобы эту стычку слушали посторонние, но каждый раз этот тон мамы каждый раз ранил так сильно, что хотелось в тот же момент изменить её мнение о себе в лучшую сторону. Ты вроде никак не проебался, но ощущение, будто на тебе висит массовый теракт, никуда не исчезает. Реборн может пытаться запугивать её сколько угодно, но до мамы ему не дойти никогда. — Je suis tombé dans un trou, je ne sais pas combien de temps j'y ai passé, puis il y a eu une crevasse, j'ai rampé dehors, — вот это Изабель называла взглядом дознавателя. Мама обхватила ее лицо сухими пальцами, скользя глазами по гематоме на подбородке, — c'était un cimetière. On m'a dit que j'étais sorti de la tombe de Daniel, — маму на секунду перекосило, но она справилась с эмоциями быстрее, чем Изабель, — maintenant ils me disent que… — Валери? Изабель ненавидит, когда её перебивают. Это первый пункт в её списке причин для убийства, но, когда это сделал Реборн самым ошарашенным тоном, на который только способен человек, она не метнула в него заклинание. Только потому, что была в таком же шоке. Мама обернулась на источник голоса, опустила взгляд вниз, и её жестковатое, но удивительно красивое лицо выразило высшую степень удивления. — Ренато? Надо было все же покурить.

***

Реборну недостаточно платят за это дерьмо. Это все, о чем он думал, устроившись в кресле в гостиной с чашкой отличного кофе, пока его старая знакомая Валери-мать-ее-Ришар сидела, спрятав голову в ладонях. В голове была такая неразбериха, что единственными источниками стабильности являлись кофе и заглушающее заклинание на комнате, которое куполом слабо мерцало в свете утреннего солнца. Чтобы девчонка Ришар не подслушивала, понял Реборн, когда первичный шок от встречи со старым другом прошел. Тсуну с Изабель выгнали наверх, чтобы не мешали взрослым разговаривать, и последняя бросала смешанные взгляды на Валери, у которой держалось бледное лицо. В последний раз они виделись лет десять назад, и, черт, даже немного обидно, что Валери не сказала ему про дочь. С другой стороны, он не очень и старался поддерживать связи со старыми друзьями, погрузившись в отчаяние и рьяные поиски снятия проклятия. — Что ж, — он прочистил горло, напоминая себе, что ему уже не четырнадцать, не шестнадцать, а хрен знает сколько. Если быть точнее, дело близилось к сорока пяти, но Валери была старше его больше чем на десять лет, а выглядела максимум на тридцать пять, — неплохо выглядишь. Так и работаешь хирургом? Черт, он ведь никогда даже не думал о таком совпадении. Валери никогда не сообщала ему свою фамилию. — Да, — она отняла руки от лица, выпрямившись и найдя взглядом Леона, при виде которого её напряжение пошло трещинами. Осанка у неё была как обычно идеальной, будто палку проглотила, — стала главным хирургом в одной из больниц Сиэтла, завязала с криминалом. Машину новую купила взамен той, «Opel». — Никогда не думал, что тебя занесет в Америку, — их встречи с Валери проходили обычно в Италии или Франции. Он с недовольством вспомнил, как она спасла его в самом начале карьеры от какой-то небольшой мафиозной семьи и как следует надавала ему по заднице, — ты же предпочитаешь Европу, разве нет? — хмыканье со стороны Валери сложно было интерпретировать, — и тем более не знал, что у тебя есть дочь. На этой фразе прекрасное лицо Валери ожесточилось, словно она была готова надрать ему зад как в старые-добрые при малейшем движении в сторону Изабель, и что-то подсказывало Реборну, что в этот раз её гнев может быть ужасающим. Она на секунду сжала руки в кулаки, и киллер отметил, что обручального кольца на левой руке не было. Красавице Валери почему-то не везло с мужчинами. — Попробуй, кстати, это она варила кофе, — вновь глотнул напиток и указал глазами на стоящую на столике чашку, от которой шел дым. Валери колебалась несколько секунд, затем подхватила чашку, попробовала кофе и на её лице промелькнула почти щемящая нежность. — О Старая религия, — обреченно выдохнула она, — почему я не удивлена, что она и тут что-то натворила… Пара часов в чужом доме, а она уже хозяйствует, - она почти улыбнулась. — Кровь — не вода, знаешь ли, Валери, — отметил Реборн, — сходство определенно есть. Знакомое щекочущее ощущение в голове, когда она разглядывал фотографию Изабель на паспорт, не подвело. Они действительно были похожи скулами, темными бровями вразлет, прямыми носами и чуть снисходительно-скучающим выражением лица, которое вывело из себя Реборна при первом же взгляде на Изабель. Младшая Ришар сама по себе более костлявая, взъерошенная, молодая и не такая аристократично-элегантная, но явно занималась танцами, возможно, балетом, судя по легкой походке и ровной осанке. У ее матери были более узкая челюсть и нависшие веки, из-под которых она надменно наблюдала за миром. В ней чувствовались царственность и таинственность женщины, которая повидала многое, даже то, что скрыто за занавесом. Изящество аристократии, легким флером духов окутывающее Валери, никак не могло уложиться в его голове. Валери, та самая Валери, которая в его время красила глаза черным, губы — алым, носила кожаный плащ и тяжелые ботинки, сменила дерзость на элегантность истинных французских аристократок. Её аккуратная прическа, легкая дымка теней вокруг голубых глаз, выглаженные брюки — все это противоречило его воспоминаниям о ней в семидесятых. Она метнула в него убийственный взгляд. Ах да, еще один пункт в схожести дочери и матери — пролезающий под кожу взгляд дьявольски голубых глаз, который клянется в реализации самых мучительных пыток. — Спасибо, Ренато, ты наконец выучил задачи по генетике, — он поджал губы. Острые слова были не хуже скальпеля, которым Валери орудовала блестяще, — может, объяснишь, зачем ты притащил мою дочь на другой конец мира? И почему она в таком состоянии? — его окатило холодом её магии. Реборн, — точнее Ренато, черт, сто лет не слышал своего настоящего имени, — один-единственный раз видел Валери Ришар в ярости, и тогда кровь лилась без перерыва, не успевая высыхать. Это был студенческий протест в восемьдесят третьем году, когда Франция была еще той, в которую хотелось возвращаться. Французы всегда любили протестовать, уж такова их натура: свобода, равенство, братство. Они с Валери тогда возвращались из кино «Barbizon» в Париже, смотрели «Имя Кармен» Годара. Хорошее кино, как раз, чтобы сходить с девушкой. В свои двадцать Ренато уже знал, что никакая интрижка с Валери не прокатит, уж слишком она смотрела в суть, поэтому это был чисто дружеский жест. Несмотря на то, что Валери ему нравилась, — ему вообще нравятся темноволосые женщины, — это был второй раз, когда он отступил от женщины, превратив свои чувства в уважение и дружбу. Первой была Луче. В преддверии принятия закона об эмигрантах, в самой гуще студенческих протестов теплым апрельским вечером, оказался маленький ребенок. Ренато помнил, как толпа сначала отбросила мальчика в пальто к стене дома; как он прижимался спиной в ужасе; как Валери ахнула и рванула к нему, а он за ней; как мальчика схватили взбешенные алжирцы, на улицах которых и происходил протест. Он помнил, как кричал мальчик на французском, умоляя. Пацана убила банда алжирцев. А она убила их. Валери в переулке ломала каждому из них кости, вырывала языки, швыряла стены, заставляла сходить с ума в адском пламени. Она делала это неторопливо, смакуя каждую секунду своей ярости и боли за убитого ребенка, и Ренато просто не мог позволить себе вмешаться в это кровавое правосудие. Страшно подумать, что бы она сделала ради своего ребенка. — Я обучаю наследника Вонголы. Но как ты знаешь, в мафии нужна подстраховка, чтобы не умереть раньше нужного. В некоторых… — он отпил из чашки, — документах было указано, что между Даниэлем Ришаром и Джотто Паваротти был заключен магический договор. О защите. — Дай угадаю, ты залез в библиотеку Магнуса Эванса в Лондоне, — прищурилась Валери, отбивая по кружке легкий ритм пальцами, — жить надоело, Ренато? — он отмахнулся. — Есть цель, её надо достигнуть. У меня приказ, — ответил он небрежно, утаивая тот факт, что это была его личная инициатива, которую он ни с кем не обсуждал. Валери смотрела ему в самую душу, поэтому он подавил желание поправить шляпу, чтобы скрыть глаза. — Неужели ты у кого-то на побегушках? У Вонголы? — она скривила губы. Валери претил любой намек на зависимость. Если честно, Ренато тоже, но у него в свое время выбора особо не было, — я была лучшего мнения о тебе. — Полегче на поворотах, Валери, — предупредил её Ренато, поглаживая переползшего на подлокотник Леона, и она поджала губы, сдерживая импульсы, — Мне уже не четырнадцать. Я бы не прочь с тобой поболтать просто так, но у нас есть нерешенное дело. Мне кажется, что ты знаешь об этом договоре больше, чем говоришь. Я бы хотел послушать, — Валери вздохнула так, словно собиралась отрывать пластырь, — чтобы понять. Не очень хочется лезть в ваше змеиное гнездо без информации. Она тяжело молчала несколько секунд, собираясь с мыслями и духом. Ренато не знал многого про Валери, — она не менее скрытная, чем он сам, — однако здесь явно проскальзывал крайне личный конфликт. — Я многого не знаю, — начала она, глядя на хлопающего желтыми глазами хамелеона, — Даниэль был знаком с Джотто, называл его «светлым дурачком, который хотел изменить мир». Идиот, на мой взгляд. Отец… — она осеклась, будто ей загнали нож в печень, и Ренато подавил инстинкт поперхнуться от неожиданности, — Даниэль помогал им строить Вонголу: найти нужных людей, уговорить, разогнать слухи. Просто как забава, в которую он влез по собственной воле. Когда он натворил дерьма, да такого, что не одно поколение разбирает, он пришел к Вонголе за помощью. Они составили магический договор, подписали… — Кровью, — повторил он утренние слова Изабель. Прислушался: наверху все было тихо. — Ты будешь слушать или перебивать? — хмуро спросила Валери, — да, магические договоры подписываются кровью, ставится магическая печать. Такие договоры можно сжечь, но невозможно уничтожить. Сама магия помнит о них. А содержание было таким: любой из семьи Ришар может попросить укрытия у наследника Джотто по крови. Если же он сочтет его достойным, то останется с ним и будет помогать Вонголе, как и Даниэль когда-то. Неравный договор, на самом деле, — Ренато не спрашивал, почему она не попросила помощи в столь тяжелое время. Независимость и твердолобость Валери иногда доходили до абсурда, — значит, поэтому ты притащил Изабель сюда? Если быть откровенным, будь избранной ведьмой кто-то другой, он бы силой заставил родителей отдать девчонку или пацана Вонголе, следуя этому договору. Ведьма в организации — это подарок, но сейчас, сидя перед Валери, его непоколебимая уверенность в собственных действиях трещала по швам, разрывая поджилки. Отстраниться от факта, что это дочь его друга, было все сложнее и сложнее. Ренато с детства наблюдал за людьми, искал их слабые места, чтобы ударить посильнее, но ударить по такой больной точке человека, который выручал его из дерьма, он не находил сил. — Мой ответ «нет», — жестко сказала Валери, сверкая голубыми глазами, — категоричное и финальное. Изабель была её всем. Он мог бы угрожать, приставить пистолет к её голове, но его рука шевельнулась только ради того, чтобы сделать глоток остывающего кофе. Твою мать, эта семья вызывает у него неприятную слабость. — Разве ты уже разобралась с той семьей охотников, которая гонялась за тобой по всему миру? — зашел он с козырей, и потемневшие глаза Валери на мгновение вспыхнули золотом, выдав все карты, — Вонгола сможет предоставить защиту тебе и твоей дочери взамен на работу Изабель телохранителем. Валери будто изнутри покрылась льдом. Он попал в точку. — Это всего лишь вопрос времени, — холодно ответила она, залпом допивая кофе с молоком. Стук фарфора о поверхность стола передал несгибаемость её решения, — Я сказала «нет». Мы сами разберемся, Ренато, и передай Тимотео, что он и так у меня в долгу, — она поднялась с кресла, льдисто взглянула сверху вниз, — как же он ненавидит проклятие, — Пусть даже не пробует о чем-то просить, а тем более, втянуть в мафию мою дочь. — Она напала на одного из Хранителей прошлой ночью, — они её спровоцировали. Он постарался отмахнуться от этой мысли. — Ваши проблемы, — очень резко бросила Валери, — Моя дочь прекрасно знает как вести себя со смертными. Я забираю Изабель домой. Ситуация уходила из-под контроля опять, и опять, и опять. Ренато соскочил с кресла, чувствуя, что должен что-то сказать или сделать. Если его план и менялся, то всегда находился запасной, любой выход, благодаря которому он достигал поставленной цели. Все планы Ренато пошли прахом, как только он услышал хрустальное «мама» из уст Изабель. А еще он видел, как та дернулась и побелела в ответ на упреки матери, быстро оправдываясь на французском. Ренато не знал, чего ему хочется больше: оставить девчонку тут или отдать законной матери. Отчего вдруг проснулась давно пристреленная жалость и совесть, которой отроду не было? — Ты изменилась, Валери. Раньше бы ты полезла в самую гущу событий. — Рождение Изабель изменило мою жизнь, сделало её лучше, — она оперлась руками о спинку кресла, — Она моя ответственность, моя дочь, и я не позволю ей подвергать свою жизнь опасности. Конечно, потому что еще много лет назад она сказала, что хочет быть матерью. Быть матерью — это ответственность всей твоей жизни, Ренато. — А что ты скажешь насчет… — диалог прервал пронзительный звук входящего телефонного звонка, и Валери потянулась к карману брюк. — Извини, надо ответить, — он кивнул, глядя как она отходит к окну и поворачивается к нему спиной. Весьма смелый жест, учитывая, что статус самого опасного человека Ренато не потерял вместе с внешним обликом. — Да, Мэл, — выдохнула в трубку Валери. Внезапно её плечи застыли ровной линией, как при выбросе адреналина «бей или беги». Ренато почувствовал укол тревожности, когда она прохрипела, — Что значит «пожар»? Кто? Андерсон? — чужую фамилию она выделила ярко, с особой ненавистью и даже страхом. Провела трясущейся рукой по волосам, и её пучок почти развалился, — Верховный в курсе? Я постараюсь вернуться как можно быстрее. Она сбросила звонок и замерла неживой статуей у окна. Все её тело было оголенным проводом, который вот-вот оборвется, и произойдет взрыв Нагасимы и Хиросаки. Ренато не нравилось видеть такую Валери, чем-то разбитую и глубоко задумавшуюся, с дрожащими пальцами. Женская спина вздымалась быстро и тяжело. За окном стрекотали сверчки, тонко чирикали весенние птицы, а на светлой кухне висело густое молчание, которое он мог бы укусить. Прошла минута, прежде чем он негромко спросил: — Что-то случилось? — Вонгола должна мне, — отстранённым тоном тихо проговорила Валери, в её голосе слышалось напряжение тысячи вольт. Ренато осмотрел её узкую спину в хорошем бежевом джемпере, сидящем по фигуре, и вдруг подумал, что она все еще отлично одевается. Она резко развернулась к нему, хлестнув себя по лицу рассыпавшими по плечам темными волосами. Глаза у неё горели лихорадочным огнем, голубой едва не переходил в золото. Несколько раз ее дезориентированный взгляд метался от Ренато до стола, — Если я попрошу предоставить Изабель защиту, ты сделаешь это? — он вопросительно приподнял брови. Минуту назад она ему отказала, а сейчас просит оставить свою дочь в этом доме под присмотром Реборна. Она плотно сжала губы, — Мой дом в огне. Ей нельзя обратно возвращаться. Кажется, проблема Ренато только что решилась. Проблема Валери только разрослась. Насчет проблем Изабель он не думал. Не сказать, что он был охренеть как рад этому. — Конечно.

***

— Нет, — вновь ответила Изабель, чье сердце едва ли не отключилось в момент, когда мама вошла в комнату Тсуны, наложила заклинание тишины и сказала, что она, блять, остается здесь на неопределенный срок, — я здесь не останусь. Мама раздраженно выдохнула, как в тот самый раз, когда они в пух и прах разосрались из-за желания Изабель поступать на математика, а не на врача. Надвигающаяся ссора обещала быть не менее масштабной. — Останешься, — непреклонно заявила ей мама, закрывшая дверь подростковой комнаты. Она поморщилась с бардака в помещении, но Изабель чувствовала себя более-менее комфортно среди раскиданных дисков, носков и скомканных простыней. До этого момента они тихонько ждали в комнате Тсуны, неловко переглядываясь. Точнее, бросал на неё неуверенные взгляды именно Тсуна с компьютерного стула, а Изабель сидела, прислонившись спиной к кровати и бешено думая, опустив подбородок на колено. Ей была необходима тишина, а любое посягательство на нее со стороны Тсуны она прерывала косым мрачным взглядом, и мальчишка вовремя затыкался. Факт номер один, точный и не требующий дискуссий: мама знает этого таинственного Реборна, которому Изабель уже просто кошмар как хочет перегрызть глотку. Замечательно, просто восхитительно. Факт второй: нифига он не Реборн, а Ренато, если Изабель правильно различила имя в устах матери, которая прошептала его настолько тихо, что барабанные перепонки были готовы лопнуть. Это значит, что они знакомы ближе, чем она думает. Ей стоит ревновать? Господи, не дай бог он окажется её отцом, это было бы фиаско. Что-то её заносит в разряд фантастики. Факт третий: этот Реборн пиздец какой интригующий персонаж. Ему по виду максимум пять лет, а разговаривает похлеще любого взрослого, и да, помним, он все еще знаком с мамой. Изабель всегда была любопытной, это был её смертный грех, — один из многих, — соответственно, нет ничего удивительного, что это неизвестное проклятие её интересовало. Скорее всего, если задаст вопрос напрямую, получит либо молчание, либо пулю в лоб. Хорошо, это второстепенный вопрос. Мысли текли в противоположные стороны, оплетая совершенно разные вопросы. Четвертый пункт говорил о том, что с контрактом и словами Реборна что-то не клеилось. Если он знает маму, значит, должен был знать её фамилию. Их семья была достаточно знаменитой благодаря Даниэлю, — старый мудак, жаль, что сдох уже, Изабель бы с радостью убила его еще раз за все проблемы, которые приходится разруливать после него, — а также некоторым разработкам мамы и тети в медицине, и, ах да, суд над Изабель год назад. Крест, который она будет нести всю свою жизнь и который сделал её имя достаточно известным в узких кругах. С другой стороны, вполне в духе матери скрывать информацию о себе: фамилия, место проживания, родственники и так далее. Почему она вообще так много думает об этом таинственном ребенке? Изабель пора прекращать читать взапой детективы. Факт пятый, который по идее должен стоять впереди планеты всей, звучал как «твою мать, их семья заключила контракт с мафией?» Конечно, Изабель как любитель погреть уши улавливала что-то подозрительное в кухонных разговорах матери, однако одно дело — строить догадки, другое — воочию увидеть мафиози как знакомого её мамы. Само наличие магического контракта, который не разорвать, накладывающего на неё, Изабель, какие-то обязательства без её ведома и против воли, вызывало отвращение и тревогу. Изабель каким-то образом является центром их посиделок внизу. Реборн хочет, чтобы она осталась. Мать — хрен знает, вероятность, что она согласится, стремится к нулю, уж слишком она любит контролировать дочь, да и никакая адекватная дочь не позволит отдать ребенка на съедение мафиозным волкам. Изабель не имеет никакого желания здесь быть, но скоро «присяжные» должны принять решение по её делу. Осталось понять, какую позицию ей занять: да или нет. О Старая религия, мозг начинал закипать. Ей надо покурить и послушать музыку, желательно, что-то из британского рока. И после всего этого мозгового шторма, потраченных на малолеток нервов и угроз, ей говорят остаться жить здесь? В другой стране и без знания языка? Женщина, которая должна по идее её оградить от такого? — Я не останусь тут, мам, — прохрипела Изабель, и пальцы у неё на ногах поджались от напряжения. Она прекрасно знает, что сейчас случится. Мама вся то ли покраснела, то ли побледнела, и глаза у неё — страшные-страшные, просто бешеные. Хорошо, что в комнате разговаривают только они вдвоем. Ей не нужны жалостливые взгляды. — Что тебе непонятно в словах «у нас пожар, тебе нельзя возвращаться»? — рубила её топором заживо мама, глядя сверху вниз. Ее насыщенно голубые глаза, один-в-один как у дочери, сверкали затаенным страхом, если не ужасом, который быстро переходил в напряженную злость. Неподвижная стена разрушительного цунами, которая движется на тебя. Изабель поднялась на ноги. Сколько не давай себе отсрочки, сколько не пытайся подготовить свои эмоции, ты все равно проиграешь. Изабель всегда ей проигрывала. — Почему тебе можно, а мне нельзя? — вот сейчас буря по имени Валери Ришар обрушится на свою дочь. Лицо матери потемнело от гнева. Изабель давно выучила реакцию на эту фразу, и каждый раз становилось обидно до слез. Почему это всегда неравенство? Почему её никогда не воспринимают всерьез? Изабель — не слабачка, она может постоять за себя в поединке с ведьмами и колдунами, потому что она хороша в магии. Блять, да она выжила в пожаре в Нанте! Это она метнула заклинание в охотника и спасла мать! Но матери всегда было по боку. Она упорно не замечала взросления Изабель. Или просто не хотела этого делать. — Потому что я взрослая! — громко рявкнула мать, и у Изабель задрожали коленки, — Ты еще маленькая, ты нихрена не знаешь! — Мне будет восемнадцать через два месяца! — повысила голос Изабель, и он, сука, дрожал. Под дулом пистолета не колебался, а сейчас трясся, — Я не такая уж и маленькая! Мама, я прошу тебя… — Я сказала, Изабель, ты сделала, — хуже, чем в армии. Ну да, Изабель же ведь родили только для того, чтобы исполнять приказы. Её грудь наполнил тяжелый гнев, разъедающий последние остатки рациональности, — Ты живешь на мои средства, в моем доме, и я ответственна за тебя. Ей хотелось взреветь от боли, от обиды, от несправедливости. Почему она так говорит? Почему она каждый раз делает так больно? Слезы тугим комком застыли в глотке, ни вздохнуть, ни вымолвить слово нормально. — Это ведь снова он, да? — дыхание вырывалось из легких с трудом, словно она залезла в ледяную воду и пытается заново научиться дышать, — Андерсон? Мама, пожалуйста. Мамочка, ну пожалуйста, выслушай. — Это не твое дело, Изабель, — на повышенных тонах отрезала мама. Она была на несколько сантиметров ниже Изабель, но умудрялась коршуном смотреть сверху вниз. Её глаза были темными, практически потеряли голубой оттенок, превратившись в две черные дыры. Её лицо в ярости напоминало картину Дикса «Семь смертных грехов». Когда теряешь свое человеческое лицо, погружаясь с головой в гнев и становясь монстром, — Ты остаешься тут, а я переберусь сюда через несколько дней… Изабель не знала, что именно сорвало ей тормоза. — Нет, это мое дело! — в тон ей рявкнула она. Сердце заходилось чечеткой от страха перед матерью и ярости. Разбросанные диски взлетели под давлением магии как снежинки в Рождество, — Я видела пожар, я была там! Это был он, и я знаю это! Не делай из меня дуру! Первый удар обрушился на неё кувалдой по голове, и она отшатнулась назад, едва не упав, зацепившись ногой за старые кроссовки Тсуны на полу. Каждый раз Изабель ждала удара и каждый раз для тела это было неожиданностью. Она прижала руки к голове, чувствуя, как перед глазами пульсирует темнота. — Ничего ты не знаешь! — вой матери заполонял мозг, заставлял каждую клеточку мозга визжать. Скрип то ли дверей, то ли собственных мозгов разрывал ей голову, — Ты маленькая девочка, которая даже не может за себя постоять! Она никогда не верила Изабель. Это так больно, когда тебе не верят, что хочется содрать с себя заживо кожу, взреветь раненым волком и ткнуть свое окровавленное сердце ей в лицо, чтобы она увидела чистоту крови и мыслей. Возможно, она даже не поверила Изабель на суде. — Ты знаешь, что это не так! — она через силу вскинула голову, чтобы взглянуть на мать. Ни один человек в мире не вызывал в ней такого ужаса, и все же Изабель, дура, не могла не предпринять последнюю упрямую попытку самозащиты перед тем, как барьеры окончательно рухнут, и она не будет сидеть, скорчившись на полу, и терпеть побои, — Я ведь смогла и добраться сюда, и выжить в пожаре… Я не мал… Мама шагнула к ней, и Изабель судорожно сделала шаг назад, сглатывая слезы и сопли. — Тон смени, Изабель, — угрожающе холодно сказала мама, нависая над ней, — Или ты допрыгаешься. Мать никогда не оставляла шансов на выживание. — Нормально я разговариваю… Ай! — удар матери по левой щеке отозвался жаркой болью, и она упала, чувствуя, как слезы брызнули из глаз. Она уже проиграла, заплакав. Взрослые люди не плачут. — Суд тебя ничему не научил? — каждый ебанный раз она знает, куда бить. Она всегда делает это точно, как с винтовки стреляет, прямо на поражение, чтобы враг лежал и подыхал от боли. Изабель всегда немного умирает внутри. Новый удар по лицу, а затем по плечам. У мамы рука — как бронебойный снаряд. Изабель трясло как на морозе голышом. Воздуха не хватало. Это надо переждать, перетерпеть. Взять всю свою слабость и запихнуть в самый далекий ящик, а всю боль и ненависть к матери заморозить в ледяной куб. Мамочка, прекрати, мне же больно. — Как только ты остаешься одна, все идет наперекосяк! — она вновь врезала ей ладонью по щеке, несмотря на то, что все же упавшая на жесткий пол Изабель пыталась прикрыть лицо и голову. Туда всегда больнее бьют. Не прекращающаяся боль горячим потоком покрывала тело, и она ничего не могла сделать. Просто потому что, что страшно. Она не могла ударить мать в ответ, — у нас пожар, нас преследуют, а ты решила во взрослую поиграть?! Ты остаешься здесь, потому что я так сказала! Опыт уже доказал, что ты еще соплячка, которая не может нести ответственность за свои действия, — Ложь. Какая же ложь. Ты слабая, Изабель. Ты этот бой никогда не выиграешь. — Ты остаешься тут, я договорюсь с родителями Савады, потом мы снимем здесь квартиру, — нет-нет-нет. Только не с ней. Она не выдержит еще годы. Мечта как можно скорее сбежать в университет в другом городе рассыпалась осколками розовых очков прямо внутрь. Изабель уже сама не знала, «да» или «нет». Мама на фоне выдохнула, понизив тон с бешеного крика, — Вонгола предоставит нам убежище. Устроюсь на работу, а ты закончишь учебу на домашнем обучении. Изабель всегда была дурой, это было ясно еще с попытки побега из дома в шестнадцать. Еще большей дурой она была, когда мечтала о переезде в кампус университета в другую страну. Сейчас она не знала, за что сражалась. Если согласится, останется в другой стране на год минимум с матерью, которая замкнется и будет всеми силами контролировать каждый её шаг. Никакого университета в другой стране и самостоятельной жизни. Если откажется, все равно будет, как скажет мать, но она хотя бы пытается быть кем-то в семье. — Нет, я здесь не останусь, — тихо прошептала она самой себе, чтобы доказать самой себе, что еще может иметь собственное мнение. Еще один удар, сильнее, прилетел по рукам, обжигая не хуже кипятка из чайника. Она сжалась, прижав колени к груди. Лучше бы она ничего не чувствовала. Все это до сорванных связок надоело. Изабель привыкла к переменчивому нраву матери, привыкла к хлесткой ладони, привыкла к тому, что ей приходится отвоевывать себя с малых лет, но каждый раз в голове проносились безразлично-серые вопросы: Почему люди вообще чувствуют эмоции? Зачем эта боль, разочарование, хождение по битому стеклу? — Еще раз перебьешь меня, Изабель… — мама могла орать часами без перерыва, и только Старой религии известны её способности. Спасибо еще, что магией не зарядила, — Ты еще ничего не поняла? Это реальная опасность! — она боялась поднять лицо с колен, поэтому только слышала, как ускорившаяся интонация матери переходит во что-то паническое, судорожное, — Ковен не вступится за нас, мы предоставлены только самим себе, потому что ты уже все испортила… — хватит. Просто прекрати. Изабель не проводит и дня, чтобы не думать об этом, — Ты хуже своего отца! Совсем как он! Треск чего-то живого в Изабель разбудил кое-кого еще, темной тенью стоящего в углу. — Валери, прекрати, — высокий мальчишеский голосок, который так её раздражал последний час пребывания в этом доме, показался спасением, заставившим кислород застыть в легким. Пальцы плотнее вцепились в ткань легинсов. Она боялась смотреть на лицо матери, когда Реборн ворвался в эту сцену. — Ренато, выйди, — натурально зарычала Валери, обратив свой безудержный гнев к киллеру, — Это семейный разговор. В пизду такую семью, отстраненно подумала Изабель. С другой стороны, она понятия не имеет что такое другая семья. Да и насрать. — У меня есть предложение, Валери, — стук чужих ботинок приближался, но удара не прилетело, и Изабель осторожно отняла лицо от коленей. Мама стояла к ней полубоком, прожигая бешеным взглядом заскочившего на кровать Тсуны Реборна, который абсолютно спокойно взирал на неё снизу. Вокруг них все еще пугающе зависали в воздухе диски и старые футболки, как диско шары на школьном балу. От него веяло непреклонным холодом в противовес разгоряченной матери. Ростом не больше пары футов, он казался неприступной крепостью, которую не под силу взять даже Александру Македонскому, — Изабель останется тут, но под моим присмотром, а ты сможешь заняться своими делами. — Она еще молода и неопытна! — тут же вспыхнула мать, — Я не могу её оставить здесь одну! — Именно поэтому ты можешь её доверить мне, — сделал он акцент на последнем слове, и мама замолчала, опустив руки. Изабель ошарашено моргнула, чувствуя влагу на щеках, — Я лучший киллер современности, я смогу её обучить обороне. Вонгола обладает достаточными ресурсами, чтобы защитить её. Мамина спина тяжело вздымалась, будто она хотела ударить Реборна, — нет, Ренато, черт возьми, — однако ни заклинания, ни взмаха ладони она не увидела. Мама думала, а Изабель, сглотнув слезы, тихо вмешалась в решение её судьбы на ближайший год, — черт с два она и тут смолчит, утопленников все равно не потопишь сильнее, — и сама не узнала свой охрипший, искореженный голос: — А как же мое образование?.. — постаралась прочистить горло, чтобы слова звучали нормально, — Мне еще в университет поступать. До этого момента Реборн не смотрел на неё, а как только она открыла рот, так взгляд темных глаз тут же метнулся к ней. Он молчал пару секунд, и Изабель пораженно отметила на дне пропасти его глаз едва сдерживаемый гнев. Обращенный не на неё. Это путало мысли. — Я обучу тебя, и ты закончишь школу, — Изабель, кажется, не сможет избавиться от ненависти к этому ребенку, потому что он, как злодей из сказок, заманивал её самым сладостным и запретным плодом. Надеждой, — А насчет вашего обучения, — он вновь обратился к матери, и будто двери захлопнулись, не давая ни одной эмоции просочиться через толстый слой спокойной уверенности в правильности своих действий, — неужели у тебя нет друзей по всему миру? Кто-то да найдется, чтобы обучить юную ведьму. — Я не знаю, — медленно произнесла мама, и Изабель с облегчением отметила, что буря прошла. Это дало импульс по телу, давая команду расслабиться, но не до конца, — Я не уверена. — Воспринимай это, как обучение в другой стране, — отбросил последние сомнения Реборн, не глядя на Изабель, — твоя дочь просто будет жить в кампусе, учить язык, а ты будешь ей высылать деньги и сможешь звонить. С моей помощью поступит в университет, а с документами мы разберемся, — он внезапно прищурился, — Или ты считаешь, что моих способностей недостаточно? — чуть прессанул, но не слишком. Идеальная дозировка, — Вспомни Палермо, восемьдесят второй год. У них была история, которую Изабель не знала, но сейчас она была рада факту неожиданности. — Я подумаю, — Реборн поправил шляпу и сложил руки на груди, давая последний шанс принять предложение. Их дом горит, за ними гоняется семья ебанутых охотников, какой-то непонятный контракт с Вонголой, а ей надо закончить школу и не слететь с катушек от собственной силы. Мама сдалась, — Ладно, хорошо, я согласна. Это был первый раз за почти восемнадцать лет жизни Изабель, когда кто-то защитил её перед матерью. Впервые. И тем более, мужчина. Осознание било в живот, и она бесшумно выдохнула, подняв глаза к светлому потолку. Комок абсолютно непонятных эмоций запутанно бился о грудную клетку. — Ну и что ты ревешь? — устало обратилась к ней мама, обернувшись. Её аккуратная прическа помялась, краснота медленно сходила с алебастровой кожи. Дочь молча смотрела на её скулы, ощущая неподъемную усталость. Интересно, если бы я умерла, она бы горевала обо мне у гроба? — Я не реву, — тупо ответила Изабель, уже не боясь смотреть в красивое лицо сбросившей пар мамы. Как же она заебалась за этот день. Занесет в календарь черный цветом, обведет несколько раз и нарисует череп, чтобы вовремя сваливать в лес и не видеть людей. Мама утомленно провела рукой по волосам, сняла резинку, повесив ту на запястье, и, казалось, хотела сделать шаг вперед. — Ты действительно не можешь вернуться, Изабель, — тяжело вздохнула мама, с сожалением поджимая губы, — Я найду тебе наставника здесь, в Японии, и он обучит тебя магии, — она шагнула к дочери, которая чуть отползла назад, когда мамина рука потянулась к её макушке, — Ну все, все, не плачь, — как же Изабель тошнит от этой снисходительной фразы. Она чуть отклонилась назад, уворачиваясь от руки матери и скрывая глаза за волосами. Не трогайте её, не прикасайтесь к ней, когда она в таком состоянии. Изабель — не маленькая девочка, она всю жизнь одна играла в куклы и успокаивалась сама. Иначе говоря, отъебитесь. Но матери так, она, конечно, не скажет. — Мам, можно я спущусь через пять минут? — сделала самый натуральный голос, будто ей поебать на то, что произошло пять минут назад, когда на неё орали и колотили как хороший стейк, и мама, — о как же она любит закрывать глаза на некоторые вещи, — кивнула. — Да. Мне еще надо переговорить с мамой Тсуны. Ренато, идем, — дверь закрылась. Изабель медленно и громко выдохнула, чувствуя дрожь по всему телу, и потерла глаза пальцами, перейдя на переносицу. Руки ощущались как тысяча тонн, а телу, кажется, понадобится больше пяти минут, чтобы хотя бы встать на четвереньки. Пус-то-та. Вот что было внутри Изабель. Опустошающая, всепоглощающая пустота, когда ты не можешь даже моргать нормально. Кожей чувствовала, как Реборн смотрит, абсолютно молча, даже дыхание не слышно. Она пару секунд погипнотизировала пол и подняла на него изнеможденный взгляд узника. Детское лицо было беспристрастно, а глаза, — ебанные глаза, — там в океане беспристрастности читалось подобие сочувствия и понимания. В душе поднялось густое отвращение, заполнившее каждую клетку тела. Он видел её слабость. Он видел то, что она так скрывала за толстым слоем брони. Он видел её семью. Это было хуже, чем пройтись обнаженной перед толпой мужчин. — Ничего не говори, — хрипло предупредила она, сложив предплечья на колени и устало откинувшись спиной к краю кровати. Его ресницы дрогнули, — Не смотри, — еще пара судорожных вздохов, и она прикрыла веки, чтобы ничего не чувствовать, — Забудь. У нас всегда были проблемы с коммуникацией. Ответом ей была тишина, через три секунды вновь хлопнула дверь, по щекам потекли молчаливые горячие слезы. Изабель ненавидела мать всеми фибрами души. И самое ужасное, что она её любила.