Каменная Горка, особняк Штиггов, ночь с 22 на 23 февраля 1755 года, около полуночи

В окно София старалась не смотреть. Она, конечно, слышала — слышала все, что происходит в городе: и крики, и лошадиный топот, и выстрелы — но все же не смотрела в окно. Во-первых, папа сказал не смотреть. А во-вторых, София очень боялась. Она боялась не того, что может увидеть, точнее, нет, не так: не того, что непременно увидит, если выглянет, а того, что увидеть бы не должна. Не крови, не трупов людей и лошадей, не толпы — хотя, наверное, толпы отсюда и не увидеть, она вся там, на площади, а у них дом поодаль, в тихой улице, и ничего она отсюда не увидит. Страшнее было подумать — даже только подумать — что, выгляни она в окно, она снова встретит тот взгляд. Она увидела его в первый раз вечером, когда собиралась ложиться спать. То есть, это для нее был вечер, потому что она сначала долго запоминала новую песню, которую придумала почти сама (почти — потому что стихи взяла из старой немецкой книжки, только как будет петься, сама сочинила), и она все никак не запоминалась; сама придумала, а теперь вот перепутала все, что можно — не досадно ли, не грустно? Потом она думала о Барбаре, какая она хорошая и понимающая подруга. Потом помолилась, и за Барбару помолилась тоже. А потом хотела уже ложиться спать, потому что поздно. Надо было сразу Элишку позвать, чтоб помогла с корсетом, тогда вместе посмотрели бы, кто там в окно стучит, и она не так бы перепугалась. Потому что в окно постучали, а она была совсем одна. Она отодвинула штору — а там темноволосый юноша. Красивый. И смотрит на нее, как будто просит: впусти, мол, девица, впусти, исстрадался я по тебе, все сердце вызнобила — так открой окошко, будь добра, пожалей меня. София так бы и открыла, и потянулась уже открыть, но тут подумала — а мама, а папа, что они скажут, когда узнают, что она молодых людей по ночам в обход двери в свою комнату водит? И София помотала головой, прошептала, что нельзя, ну никак нельзя, и штору на место задернула. Тут и Элишка подоспела. С тех пор София спать одна в темноте немножко боялась, но вместе с тем сердце у нее сладко замирало, когда она слышала под окном какой шорох — не явился ли? Уж как она себя ругала, что по три раза за ночь бегает к окошку, проверяет — и Святую Деву молила, чтобы избавила от наваждения, и сама себе крепко-накрепко обещала, что не подойдет ночью к окну, а все же нет-нет да и приподнимала штору. Когда он появился второй раз, она испугалась. Даже вскрикнула. Элишке-то она не рассказала, в чем дело было, но положила твердо в то же воскресенье во всем на исповеди в церкви признаться, ничего не утаить, даже того, что в глубине сердца у нее с тех пор как какой-то огонек загорелся, и все не гаснет, и жжется противно. Положила — и не сделала. Сил не хватило, стало так стыдно, что захотелось убежать. Священник, он… он же тоже мужчина. Но рассказать кому-то надо было, а то внутри все болело, как будто синяк прямо на сердце. Маме рассказала. Но мама не поверила, сказала, что ей, Софии, приснилось, почудилось или выдумалось. Все равно стало легче. И она сама даже почти поверила, что приснилось. А теперь вот вспомнилось снова, и сердце опять замирало, но от одного только страха. Почему-то в эту ночь ей вовсе не хотелось, чтоб незнакомец появился. Не просто не хотелось — она чувствовала, что если он появится, постучит в окно, то случится что-то очень-очень плохое. Весь дом, казалось, спал, но София знала, что это не так. Папа ушел куда-то, София слышала, как он хлопнул дверью внизу. Мама не хотела, чтобы он шел, но он сказал что-то про долг и про то, что надо подать пример, и что если не ему, так кому же. Мама сказала, что она пойдет с ним, а он ответил, что она не пойдет. И она не пошла — закрылась у себя. Плакала, наверное. А потом, может быть, уснула. София на это надеялась, потому что когда спишь — не волнуешься за папу. Ну, только если совсем чуть-чуть. София сидела в комнате, пока не стало совсем-совсем темно, так, что ничего не видно. А потом взяла свечи и сошла вниз, ждать папу. Там и не так страшно — источником всех ужасов отчего-то казалось окно, а не дверь. Но София все равно старалась лишний раз не шевелиться — мало ли что. И тут раздался хруст. София сперва даже не поняла, что это и откуда — только сказала "ой". Но потом сообразила — это ломали дверь. Кто-то наносил по двери удар за ударом, но не по замку и не на уровне человеческого роста, а внизу, у самого порога. Потом подумала — нет, не ломают, просто стучат. Но стучали с такой силой, что первая мысль — "ломают" — была не так далека от истины. София замерла, глядя на дверь, которая уже ходила ходуном, едва не слетая с петель. Открывать не надо, наверное. Она же не знает, кто это, что ему нужно, и… и человек ли он. София почти даже не дышала, а в голове роились варианты: убежать! Нет, подождать! Разбудить маму! Нет, не будить! Спросить, кто там! Спросить, да, спросить, но на это она не решалась. Уж очень страшно. Вдруг к стуку за дверью присоединились слова — непонятные ей, странные слова. Сначала что-то вроде "гормед", это бормотали едва слышно, потом, громче, что-то еще, что звучало как невнятное шипение — "шт-т-т" и какое-то слово на "ф" — его, правда, произносили в разных формах, и София не была уверена, что это одно и то же слово. Все это смешивалось, перемежалось с другими короткими и не более ясными Софии словечками и комбинировалось, составляя всевозможные сочетания. Что хотели сказать за дверью, София не поняла, но зато узнала голос. Голоса она запоминала хорошо — потому что занималась музыкой. Правда, этот голос на музыку не очень-то походил, да и опознала она его не сразу — он звучал не так, как тогда, на балу, когда она услышала его в первый раз. Принадлежал этот голос герру Вудфоллу, тому англичанину, который приходил к ним вместе с приезжим доктором. Который улыбнулся ей, когда она пела, и который почему-то очень заинтересовался ее ночным… в общем, тем, кто заглядывает к ней ночью. Но София все мешкала, не смела открыть, и стук вдруг прекратился. — Все, — раздалось за дверью по-немецки, — хватит, осточертело, пойду подохну, как человек. Plaudite, cives, и что-то там. Это тоже было не очень понятно, но в голосе что-то как будто изменилось, как будто треснуло, сломалось. И у Софии внутри от этого тоже сломалось. И она сняла засов. Пока отпирала, опять подумала о том задумчивом темноволосом молодом человеке. А что, если она откроет — а он там? И никакого англичанина там нет… Но дверь отворилась — не успела она отодвинуть засов, как снаружи нанесли еще один сокрушительный удар, как она теперь поняла, сапогом, и София едва успела отскочить, а дверь распахнулась на всю ширину, ударилась о стену и чуть не захлопнулась опять — захлопнулась бы, если бы вошедший не выставил вперед ногу. Это не был тот туманный незнакомец, а был обычный человек, без всякого сомнения сделанный из плоти и крови: кровью, София почувствовала с нескольких шагов расстояния, от него даже пахло — его ли, чужой ли? И волосы у него были не черные, а светло-рыжие, спутанные и беспорядочно спадающие на лицо. Однако, несмотря на то, что лицо его наполовину было скрыто за волосами, она узнала его и в лицо — несомненно, это был герр Вудфолл, и никто другой. Он окинул Софию с ног до головы долгим взглядом. — Что, барышня, — произнес он наконец хрипло, — сразу открыть этикет не позволяет? Или стучал тихо, не расслышали, а? Гостеприимство ваше, — и он снова разразился словами, смысл которых не был Софии понятен, но зато было понятно, сколько чувства вкладывал в них Вудфолл. Кажется, он ругал ее. Он отдышался и завершил, будто припечатал: — Мисс. — Но я… я же не знала, что это вы, — пролепетала София. Она совершенно растерялась, и ей захотелось заплакать. — Я же не знала, с какими… намерениями… И вообще девушкам нельзя кому попало дверь открывать! В зыбком свете она вдруг заметила, что Вудфолл криво улыбнулся. А еще она заметила, что на лице у него кровь — на виске и на щеке. — Намерения — не сейчас, уж простите, а то знаете ли... — он улыбнулся еще шире, почти оскалился. Она и на этот раз не совсем поняла, о чем он, хотя он говорил по-немецки. Но удивило ее другое — что бы он ни имел в виду, он произнес это таким тоном, что естественно было бы при этом развести руками или пожать плечами. Хоть рукой махнуть. Однако никакого жеста Вудфолл не сделал, руки он продолжал неподвижно держать по швам, как-то прижав их к телу. Это показалось Софии странным, может быть, даже… подозрительным? Она вопросительно на него посмотрела. — А чтобы вам доказать, что не принадлежу к числу… в общем, что меня не… — он переступил порог. — Видите, вошел без всякого приглашения с вашей стороны. Будьте спокойны — не укушу. Хотя если бы вам вздумалось мешкать чуть дольше… Вудфолл то ли кашлянул, то ли коротко засмеялся. Он сделал еще несколько нетвердых шагов вперед, а София осталась стоять возле двери, но вскоре опомнилась. Зачем он пришел? Она догнала его и тронула за левое плечо. Она думала, он обернется и скажет ей, что ему здесь нужно. Но вышло по-другому. Он даже не отскочил, а покачнулся, отступил, кажется, едва не потеряв равновесие, и выдохнул сквозь зубы — это звучало как стон, только если стонать шепотом. Тогда к Софии медленно, словно бы нехотя, пришло понимание. А еще больше времени понадобилось ей на то, чтобы выдавить слова: они вертелись уже не в голове и не в горле, а на самом кончике языка, почти на губах, так что казалось — вот-вот слетят, но не слетали. Просто София редко говорила с людьми наедине, когда ни мамы, ни папы рядом нет. И каждый раз надо было делать усилие. — Герр Вудфолл, — позвала она тихонечко, едва слышно. — Вы… вы ранены? Он развернулся к ней — не повернул одну только голову, а именно развернулся всем телом, и теперь стоял к ней лицом. В этом было что-то неживое, как будто он не человек, а только подобие человека, сделанное из дерева или из фарфора. Софии стало немножко страшно. Однако черты его лица оставались подвижными — уголок рта снова пополз вверх. — Ранен? — переспросил Вудфолл с какой-то странной интонацией: насмешливой, но вроде как и… грустной? — О нет, что вы, барышня. Всего лишь убит. Он помолчал немного, сжав губы в линию, а потом добавил уже совсем другим, раздраженным голосом: — Помогите же мне. Или думаете, я к вам в гости на ночь глядя, визит нанести? Есть у вас от заразы что-нибудь покрепче? — От заразы… — повторила София недоуменно. — Нет… то есть, я не знаю… — Не знаете. Хороша аптекарская дочка. — Вудфолл поморщился. — Ну хорошо, тогда, может быть, водка? — Сливовица есть, — прошептала София, — а вам для че… — Сойдет, несите. Отец дома? Будите. — Нет, его нет, — София не была уверена, что об этом надо вот так вот сразу говорить — ее учили не признаваться, когда дома нет взрослых. Но с другой стороны — это было в детстве, а теперь она уже большая, взрослая. И может решать сама, может же? А еще это касалось незнакомцев, а герра Вудфолла она знает. И теперь гораздо больше ее обеспокоило совершенно другое: как его лицо исказилось досадой, почти отчаянием, когда она сказала, что отец ушел. Он снова сжал губы и на мгновение прикрыл глаза, как если бы свет внезапно стал для него слишком ярким. — Я могу маму разбудить, она дома, — сказала София. Ей хотелось хоть что-то ему сказать, а задавать вопросы она не решилась — отчего-то чувствовала, что на это нет времени. Ей было теперь скорее тревожно, чем страшно. — Маму?.. — он замер, припоминая. — Не-е-ет, — протянул он наконец, — маму не надо. Он шагнул к ней — она не отошла, осталась стоять на месте — и вгляделся в ее лицо длинным пристальным взглядом, будто прикидывая, годится ли она для какой-то одному ему ведомой цели. У Софии билось сердце — сильно и быстро. Вудфолл вздохнул — тяжело, как человек, решившийся на что-то, что ему совсем не нравится. А еще в этом вздохе Софии почудился упрек, что-то вроде разочарования из-за того, что ему приходится иметь дело именно с ней, с Софией. Но это, наверное, показалось. Софии часто казалось, что люди вздыхают о ней, смеются над ней или злятся на нее, а на самом деле они просто вздыхали, смеялись и злились. А до нее им не было дела вовсе — или, по крайней мере, не так много дела, как ей представлялось. — Несите давайте эту вашу сливовицу, или что у вас там, — оборвал тишину Вудфолл. София поспешно кивнула и чуть не присела в книксене — вовремя опомнилась. Это было бы настолько неуместно, что даже как-то нехорошо. Она просто отвернулась и мелко застучала каблуками по полу — гулко и слишком громко. — Стойте. Не сюда же. Он сказал это с досадой — могла бы, мол, сама догадаться. Ну вот. Она опять сделала что-то не так. — Где тут у вас можно сесть и достаточно света? — осведомился тем временем Вудфолл, не сходя с места. Казалось, он экономит движения. Сесть и свет? Мысли у Софии немного спутались от волнения, и она озвучила первую мысль, которая пришла в голову, — назвала то, что накрепко было связано у нее в голове со светом, теплом и уютом, даже несмотря на незнакомца в окне. — В моей комнате. Она тут же пожалела, что это сказала. Хотела добавить, что еще можно в одну из гостиных пойти или даже в залу. Но не успела. — Ведите, — бросил Вудфолл равнодушно, и снова Софии подумалось, что другой бы пожал плечами или махнул бы рукой. А он не пошевелился. И София пошла вперед, на лестницу, иногда оглядываясь, чтобы проверить, идет ли он за ней. Наверное, она оглядывалась слишком часто. Он шел за ней, но, увидев лестницу, остановился и задумчиво пнул нижнюю ступеньку. София вдруг заметила, что за ним тянутся темные следы. Она даже на мгновение зажмурилась. Пусть это будет просто грязь от сапог. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Он поднялся на нижнюю ступеньку так, как входят в воду — сперва нерешительно попробовав ногой. Немного постоял и переступил на вторую, затем на третью. Когда он преодолел первый пролет, дело пошло быстрее. Лестница была не такая уж и длинная, София давно уже дошла до самого верха и теперь смотрела, как он поднимается. Ей очень хотелось ему помочь, особенно когда уже ближе к верху лестницы он опасно покачнулся, но она совершенно не представляла себе, как это сделать. Прикасаться к нему она боялась — с тех пор как невольно причинила ему боль там, возле двери. Поэтому она просто стояла, теребя пуговицу на платье и опуская взгляд всякий раз, как он поднимал голову. Она решила, что ему будет неприятно, если он заметит, что она на него смотрит. Не прошло и минуты, как он оказался рядом с ней наверху, но она ощущала, что он шел очень долго. Оттого, наверное, что каждую секунду боялась, что он упадет. — Дальше куда? — спросил он очень тихо. — Вот. Она открыла дверь в свою комнату, пропуская его вперед. Он прошел мимо нее, глядя прямо перед собой, и она впервые заметила, что возле рта у него странный шрам, более всего напоминающий виноградную лозу, завившуюся от самого угла губ. На середине комнаты он остановился и огляделся по сторонам. — Надо больше света. Намного больше. В ящике трюмо у Софии лежали свечи, она подошла и выдвинула его. Руки у нее почему-то немножко дрожали. Вудфолл заглянул в ящик поверх ее головы. — Зажгите все. — Все? — София никогда не зажигала столько света. Это же будет светло почти как в зале, когда там бал. — Разумеется, — отозвался Вудфолл сдержанно, даже спокойно. — Иначе вы ничего не разглядите. Что именно ей нужно (или нужно будет?) разглядеть, София не спросила. После того, как она стояла возле лестницы, она, сама не понимая почему, чувствовала себя виноватой, и ей хотелось загладить это хоть как-нибудь, исправить непонятно что, сделать, что он ей скажет. Поэтому она принялась доставать из ящика свечу за свечой, зажигать от тех двух, уже на четверть сгоревших, которые брала с собой, и расставлять во все возможные канделябры и подсвечники: и на стене — там их было три, каждый на две свечи, и на столе — там были двойной и тройной. Больше некуда было поставить. — Вы бы смогли при таком свете, к примеру, читать, мисс? За это время Вудфолл успел усесться прямо на ее кровать. Она не посмела протестовать. Чтобы проверить и ответить ему не наобум, а правду, она взяла со стола первую попавшуюся книгу — это оказалось Евангелие — раскрыла и прочитала строки, за которые зацепился взгляд: "Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся". София не хотела читать вслух, это получилось случайно. — Да, читать можно, — твердо произнесла она, чтобы хоть что-то сказать, чтобы не звенели в воздухе последние произнесенные слова. — Славно, — произнес он неожиданно мягко. — Теперь сливовицу, как обещали, и найдите где-нибудь, пожалуйста, чистой ткани. Темные комнаты молчали, и София тоже старалась не шуметь. Бутылку — небольшую, стеклянную и заткнутую пробкой — она отыскала легко, потому что папа оставил ее в гостиной. А открыть не успел, потому в городе… началось. И он ушел. С тканью вышло сложнее — она даже не знала, где искать. Просто ходила по комнатам и открывала все шкафы, все ящики, все сундуки. Наверное, это было очень долго. Наконец нашла на папином столе маленький деревянный сундучок, где среди всяких предметов, которые София, честно говоря, внимательно не рассмотрела, лежала ровная стопка белых лоскутков, — подойдет ли? Она даже не знала, что это, — просто кусочки ткани. Должно быть, чистые, ведь кто-то папа их так аккуратно сложил… Она подхватила весь сундучок, прижала к груди и побежала обратно наверх. Она надеялась, что сделала все правильно. Когда София вернулась в комнату, Вудфолл по-прежнему сидел на ее постели, но вовсе не так неподвижно, как когда она его оставила. Старательно, терпеливо и очень медленно он, закусив губу, пытался расстегнуть пряжку на поясе. Пояс у него был кожаный и широкий, сбоку к нему крепился небольшой футляр, а сам пояс держался, помимо крупной металлической пряжки, на перекинутой через правое плечо лямке. Руки Вудфолла так крупно дрожали, что София заметила это еще с порога. Орудовал он в основном пальцами левой руки, хотя и это, по всей видимости, причиняло ему боль, и руку он держал очень неестественно, уперев запястье себе в живот, чтобы двигать только кистью и не потревожить остальное. На правой же руке ему удавалось пошевелить только большим и немного указательным пальцами, да и то слегка, а остальные вовсе в процессе не участвовали. На то, чтобы расстегнуть эту пряжку, у него было много времени: София, по крайней мере, как ей казалось, уходила надолго. Но дело не сдвинулось пока ни на дюйм. Пальцы обхватывали замок, но на дальнейшее не хватало сил. Он кусал губу и раз за разом повторял одни и те же движения. Они не давали результата. Наконец, когда он услышал, как София вошла и водрузила на столик возле кровати бутылку и деревянный ящичек, он поднял голову и произнес с горькой усмешкой, не появившейся на губах, но прозвучавшей в голосе: — Что же, барышня, человеку в моем положении ничего не остается, кроме как признать полнейшую собственную беспомощность. Какое счастье, что у меня есть вы. Идите сюда. София и так стояла рядом с ним, поэтому не сделала ничего, ждала, что он еще скажет. — Освободите-ка меня от этой штуковины. София почувствовала, что происходящее не вписывается в рамки ее представлений о том, что происходить должно, что происходить может. Она боялась ошибиться, неправильно понять, боялась, что он воскликнет "что вы делаете, барышня?!" — и потому она только слегка, самыми кончиками пальцев коснулась его пояса, и спросила, точнее, прошептала так тихо, что сама удивилась, что он ее услышал: — Мне… снять? — Ну да. — Ее вопрос, казалось, его удивил. — А что, у вас, у девиц, небось, нигде таких застежек и нет? Вудфолл ухмыльнулся и бегло оглядел ее, будто проверяя, какие у нее на платье застежки и завязки. — Хотя знаете, иные барышни безо всякого труда, и так ловко… — он осекся, встретив ее взгляд. — Извините. София расстегнула пряжку — пусть ее руки были целы, но и ей это удалось с трудом: отчего-то сильно дрожали пальцы — и принялась высвобождать его правую руку, медленно и стараясь лишний раз ее не задевать. Наконец они управились, и в руках у Софии остались кожаные ремни и сумка, в которой, когда она взяла ее, что-то звякнуло и перекатилось. Пальцы Софии вдруг дрогнули, соскользнули, и она выронила все, что держала. Сумка полетела вертикально вниз, прямо ей под ноги, и тяжело ударилась об пол. От удара ее содержимое подскочило внутри, и наружу выпал какой-то предмет — София поняла, что это, только когда по полу разлетелись темные прямоугольные листочки. Это была колода карт — необычная колода, с черным фоном, София никогда такие карты не видела. Они рассыпались веером возле упавшей сумки, но несколько штук все же оказались чуть дальше — одна и вовсе очутилась под ногами у Вудфолла, возле серебристой набойки на подошве его левого сапога. София хотела было поднять — почему-то именно эту одну — но Вудфолл остановил ее. — Не трогайте! Он воскликнул это поспешно, дрогнувшим голосом, почти испуганно, и София даже отступила на шаг — она все еще опасалась сделать что-то не так. Вудфолл даже не взглянул на нее и никак не дал понять, верно ли она поступила, что отошла. Он слегка развернулся всем корпусом и постепенно, очень медленно, так что Софии подумалось, что она успела бы досчитать до ста, дотянулся пальцами левой руки до пола. В таком положении он замер, и какое-то время не двигался, София не вполне поняла, почему, — наверное, отдыхал. Его лица она не видела. Она даже не сразу заметила, когда он согнул пальцы, пытаясь подцепить карту — ногтями, под которыми, если Софии не померещилось в неровном освещении, что-то темнело. Но точно она сказать бы не могла, потому что свечей горело очень много, они были со всех сторон и тени отбрасывали странные, не такие, как София привыкла. И показаться могло все, что угодно. Мизинец и безымянный палец он согнул и прижал к ладони, и едва ли смог бы легко разогнуть, если бы захотел. Вся рука дрожала, а особенно указательный палец, которым он безрезультатно колупал угол карты, чтоб оторвать ее от пола. Ничего не выходило; она никак не зацеплялась и не приподнималась, только расслоился и загнулся уголок. И тогда, осторожно пригладив его еле слушающимися пальцами, Вудфолл сдался: вернулся в прежнее положение, причем с гораздо меньшей осторожностью, чем раньше. София, в общем-то, не знала о его состоянии ничего — он ведь ничего ей так пока и не сказал. Поэтому она не могла бы с точностью утверждать, что он сейчас чувствует и насколько ему больно. Но если он не смог даже поднять с пола такую маленькую и легкую вещь — наверное, очень. София заметила, что он снова закусил нижнюю губу — может быть, он сжимал ее зубами все время, пока нагибался за картой. Это Софии пришло в голову тогда, когда он заговорил и губу пришлось отпустить: на ней выделялись две более темные полосы — довольно глубокие следы зубов. Но крови не было, по крайней мере, она не разглядела. — Поднимите, пожалуйста. Вудфолл попросил ровным и спокойным голосом, пожалуй, пугающе ровным и спокойным. Его новый тон слишком плохо сочетался с тем, как минуту назад он воскликнул "не трогайте". Он закрыл глаза и не смотрел, как София собирала карты с пола и снова складывала их ровной колодой. Та, которую он пытался поднять сам, оказалась серебристой дамой в вуали. Она была нарисована на черном фоне, а с другой стороны был узор из каких-то странных фигур, София толком не разглядела. Теперь у дамы был помят один уголок. София положила ее самой верхней — все равно она не знала правильный порядок, даже если раньше он был. — Спасибо, — сказал он так же холодно, но от этого получилось как будто более веско, серьезнее. София оставила сумку на столе, убедившись, что оттуда больше ничего не выпадет. Но она не знала, что должна делать потом. Надо ли ей опять уйти? Или он попросит ее помочь еще с чем-нибудь? В конце концов, он сидит в ее комнате на ее кровати, поэтому лечь спать она точно не может. А спать уже немножко хотелось. Она заложила руки за спину и сжала в замок — просто потому, что не знала, куда их девать. Ей сделалось как-то неловко оттого, что молчание затянулось и что она просто стоит перед ним и ждет. Впрочем, он почему-то сам избегал на нее смотреть. Наконец, все так же глядя в сторону и в пол, он произнес нервно и нетерпеливо: — Ну, дальше давайте. Или думаете, у меня избирательная беспомощность? София шагнула к нему и даже протянула руку, но что конкретно от нее требовалось, так и не поняла. Он поднял на нее глаза. — Слушайте, барышня, у меня тут, — он показал головой направо и поморщился от слишком резкого движения, — переломлена кость, причем, судя по всему, не в одном месте, а тут, — он осторожно кивнул к левому плечу, — пуля, вся как есть целиком сидит. Вы полагаете, я сам с камзолом справлюсь? Резать я вам разве рубашку дам, остальное — жив буду, пригодится, у меня смены не водится. Давайте, давайте, идите сюда, — добавил он, потому что София все еще мешкала. Ей стоило большого труда расцепить сведенные за спиной руки. — Сказал же, не укушу вас. Тут ничего сложного, просто крючки. С крючками оказалось нетрудно — такие иногда на платье бывают, и еще много где. Только было бы проще, если бы в голову не лезли всякие мысли — например, о том, что если она как-нибудь неаккуратно случайно дернет, то ему будет больно. А ведь она страшно неловкая, про это и мама часто говорит. А еще думалось о том, что ему и без нее больно, даже если она ничего не сделает. И еще много о чем думалось. А от этого пальцы дрожали и потели, становились скользкие, и с застежкой справиться становилось сложнее. И было еще одно — Вудфолл очень странно дышал. Не просто тяжело, а как-то прерывисто: то будто вовсе не дышал, а то вдруг набирал полную грудь воздуху, так что София теряла крючок, и выдыхал с такой силой, что у Софии шевелилась прядь волос и она чувствовала на щеке и на лбу его дыхание. Под камзолом оказался еще и жилет, но София уже знала, что делать: крючки там были точно такие же. Она преодолела уже три штуки, когда вдруг сообразила, что на этот раз он ее вообще-то ни о чем не просил. Она отдернула руки, потому что — вдруг не надо было. Ну, или надо, но не сейчас. Или не так. Но он одобрительно кивнул ей — слегка, как мог. И она продолжила. — Теперь спустите с плеча, левого, — попросил он, когда она управилась, даже не попросил, почти приказал. — Только умоляю, старайтесь не задевать, а? Иначе… иначе узнаете много новых для вас слов. Он ухмыльнулся, и София тоже нашла в себе силы улыбнуться. И руки у нее уже почти перестали дрожать, как-то привыкла. Сама удивилась, как быстро это вышло. Она сомкнула губы, потому что так проще было сосредоточиться, осторожно подцепила ткань пальцами и медленно повела в сторону, открывая сперва грязновато-белую ткань рубашки, а затем то, что заставило ее на секунду остановиться, шире распахнуть глаза и разжать губы, — багровую, почти черную дыру, вокруг которой растеклось алое пятно, тоже очень темное, несмотря на все зажженные свечи. — Режьте, барышня, — сказал Вудфолл хрипло, когда она кончиками пальцев коснулась его рубашки. — Вы же не порвете, силенок-то у вас… — Ладно, — шепнула София и хотела уже пойти искать ножницы, как вдруг вспомнила, что, кажется, видела их в деревянном ящичке, который нашла у папы. Она заглянула туда — и правда, ножницы там были. А еще пинцет и какие-то другие инструменты, про назначение которых София старалась не думать. Резать ножницы никак не хотели — должно быть, затупились, по крайней мере, София так решила. Они только щелкали и сминали ткань, не прорезая. Но, если признаться честно, София не так уж и хорошо умела обращаться с ножницами — она и шить-то почти не умела. Ее учили, конечно, но пальцы просто не справлялись ни с иголкой, ни с нитками, ни с пресловутыми ножницами, София кололась и резалась, а потом это мешало играть на фортепиано. И тогда ей сказали — пусть лучше она играет и поет, чем шьет. Потому что музыка у нее получается, а шить — совсем не выходит. — Да что вы концами ножниц орудуете, барышня? — воскликнул вдруг Вудфолл, и София вздрогнула от неожиданности. — Такого-то от вас не ожидал. Чего еще вы не умеете? Рука Софии с ножницами повисла в воздухе. Ей опять захотелось плакать, потому что он прав — она вообще ничего не умеет. Впервые вот так случилось, что она по-настоящему кому-то нужна и может помочь, а не получается. Слезы уже задрожали в горле, и в ушах противно зазвенело. — Зато поете, как целый ангельский сонм. Она вскинула голову. Слезы вытекать из глаз не спешили, они будто замерли в ожидании — что он еще скажет? — Честно, вас приятно слушать, когда поете. Каждому свое. Она встретилась глазами с Вудфоллом, и он мягко ей улыбнулся — не столько губами, сколько как-то глазами. Но улыбка продержалась недолго: вскоре по его лицу что-то пробежало, губы на мгновение напряглись и скривились, и он отвел взгляд, чтобы скрыть, что больше не может сохранять лицо спокойным и расслабленным. — Чер-р-рт, — прошептал он сквозь зубы, так что вышло почти похоже на свист. София не решилась спросить, что случилось, но долго ждать ей не пришлось. С полминуты он сидел неподвижно, прикрыв глаза, а потом глубоко вдохнул, медленно и с облегчением выдохнул и объяснил ей: — Дергает, как бес за веревку. Вступило. Простите. Так вот, — продолжил он, даже не переведя дыхания, — вы ножницы продвиньте до упору, и режьте серединой, а не концами, и все вам удастся. София поудобнее перехватила ножницы, и серединками лезвий действительно стало получаться — раздался хруст разрезаемой материи. Разрез протянулся от ворота к рукаву наискосок через все плечо, и сзади тяжелая от грязи и пота ткань тотчас же отошла. К ране же рубашка намертво присохла, и теперь, должно быть, тянула ее края вниз, наверное, умножая боль. София попробовала отцепить, осторожно проверяя пальцами, насколько крепко запекшаяся кровь приклеила ткань к коже, но Вудфолл остановил ее. — Тихо, тихо, тихо! Вы эдак даже не пытайтесь. Лучше б вы… Тряпья же притащили? Притащили, вон, вижу в ящике. Значит, так. Слушайте теперь внимательно. Отрежьте кусок, намочите… да хоть вот сразу сливовицей, должно хорошо растворять, и приложите, но — слышите меня?! — не по центру, только с краев, чтоб рубашку отцепить. А не то — сами уже знаете — рискуете очень быстро и качественно расширить лексикон. София кивнула. Резать больше ничего не пришлось — лоскутков было несколько, причем они оказались разного размера, будто кто-то заранее подготовил их для Софии. Она отделила от стопки один, небольшой, и показала Вудфоллу. — Сгодится, — кивнул он, внимательно за ней наблюдая. Свечное пламя отражалось в его глазах, темных почти до совершенной черноты, и София осознала, что уже довольно долго смотрит на него — так, как если бы он не видел ее взгляда. Она поспешно уставилась в пол, но сильно почему-то не смутилась и не испугалась. Наверное, из-за того, что все происходящее было настолько ей непривычно, что странно было бы реагировать так же, как в обычной жизни. И так случилось столько всего, что с ней не случалось никогда. Она даже подумала, что могла бы сейчас говорить о чем хочет и спросить о чем хочет, — например, откуда у него шрам в углу рта. Или видел ли он океан. Или любит ли он стихи. Он бы, конечно, не ответил. Но и не разозлился бы. Отчего-то Софии так казалось. Но она не стала ни о чем спрашивать, она и не собиралась. Просто подумалось. София взяла со стола пузырек — хватит ли в нем сливовицы? Интересно, много надо? — и принялась вытаскивать пробку. Тянула вверх — изо всех сил, какие только у нее были. Пробка не сдвинулась с места. София попыталась крутить, но не помогло и это; а отчаяние, ощущение своей никчемности только возрастало у Софии внутри с каждой секундой. Кто поможет ей, если она так и не справится с бутылкой? А если она… если она, например, уронит и разобьет? Она может, ведь она такая неловкая, такая неаккуратная, неумелая — в общем, самый худший выбор, какой он только мог теперь сделать. — Может быть, я все-таки маму разбужу? — спросила она, снова едва сдерживая слезы, и не заметить этого в ее голосе было невозможно. — Или хотя бы Элишку? Это наша горничная. — При всем уважении к вашей матушке, — ответил Вудфолл очень спокойно, будто не обратил внимания на ее слезы, — не думаю, что стоит нарушать ее сон. Понимаете, она показалась мне… кхм… как бы это сказать… чересчур нервной, пожалуй. Он явственно сдержал улыбку. — Да, вот так будет правильно. Ваша матушка — женщина нервная, не то, что вы, правда? Да и никого не надо. Мы с вами уже отлично сработались, не находите? Теперь он уже улыбнулся, не своим мыслям, а ей, глядя ей в лицо. Она подняла глаза от бутылки, которую безрезультатно вертела в руках, и встретила его взгляд. — Смотрите, — он кивнул головой в сторону пузырька, — если просто выдернуть не выходит, попробуйте покачать. Не торопитесь, тут торопиться-то уже некуда. Объяснил он без раздражения, но и не снисходительно, не свысока. Так, будто это абсолютно нормально — не уметь вытаскивать пробку из бутылки. Будто это может случиться с каждым. София зажала пробку между подушечкой большого пальца и согнутым указательным и повела в сторону, потом в другую, потом снова назад. — Вот видите. Если бы София была одна и не чувствовала бы на себе его взгляд, терпение оставило бы ее гораздо раньше, и она опять принялась бы тащить пробку из узкого горлышка, прикладывая все силы, какие только были в пальцах — а в пальцах у нее было много сил, иначе невозможно играть на фортепиано. Но он глядел, и сказал "вот видите", когда у нее стало получаться. Поэтому она сосредоточенно раскачивала пробку до тех пор, пока легким движением, почти без усилия, она не вытащила ее совсем. София так и простояла несколько секунд, держа пробку в одной руке, а открытую бутылку в другой — чуть не забылось, зачем нужно было все это делать, — но все-таки собралась, вспомнила и быстро перевернула пузырек, прижав к горлышку кусочек ткани, тот самый, который достала из ящика. В бутылке булькнуло, и пальцы Софии вскоре почувствовали влагу — не сразу-сразу, а постепенно, пропитанное сливовицей пятно поползло, расширяясь и напоминая другое, кровавое, на рубашке Вудфолла. — Э-э-э, довольно, барышня! — он даже непроизвольно дернул рукой, по привычке попытавшись остановить ее жестом, и оттого конец фразы потонул в судорожном вдохе, который он не успел сдержать. София испугалась, потому что это было неожиданно, и чуть не выронила пузырек. Сливовица пролилась на пол — не вся, конечно, да и куда хуже было бы, не удержи она, а вовсе разбей вдребезги, — а все равно почувствовала, что ее опасения на ее же собственный счет оправдались вполне. Она неловко улыбнулась, как улыбалась обычно, когда делала что-то не так при гостях. А потом подошла к Вудфоллу. София не то чтобы совсем не умела быть аккуратной. То есть, аккуратной, наверное, все же не умела, но осторожной — могла. Верила она в это не из самонадеянности, а потому, что ее всегда звери и птицы любили. И не боялись. А они сразу чуют не только небрежность, но и неуверенность. Неуверенность, если она есть в сердце, и собственные руки чувствуют: начинают дрожать, потеют и подводят в самый важный момент. И выходит, что не зря переживала. Это странно, но если волнуешься — то права, а если не волнуешься — тоже права. Поэтому София сделала вид, что она не волнуется, и твердым жестом приложила смоченную сливовицей ткань к плечу Вудфолла. И очень верно поступила, что уняла дрожь в руках — и так едва не коснулась раны. В результате ткнула рядом, с краю, и прижала, потом немного переместила. У Вудфолла слегка изменилось лицо, нижняя челюсть подалась вперед, и София поняла, что он сжал зубы. Наверное, так, чтобы в рану совсем ничего не попадало, у нее все-таки не получалось. Но вышло все равно так, как было надо, — рубашка начала отходить от раны, и, когда София, взглядом спросив разрешения, чуть-чуть, совсем чуть-чуть потянула, и вовсе отлипла окончательно. Его ключицу пересекали два шнурка, до того спутанные и переплетенные между собой, что невозможно было бы только глазами, не прикасаясь, разобраться, какой где. Тем более что она старалась очень долго не смотреть — вдруг покажется, будто она разглядывает. А это и ей самой было бы стыдно, и ему, наверное, очень неприятно — ей бы точно было, будь это ее плечо, ее ключица и ее шея, едва скрытая сбившимся шейным платком. А на одном из шнурков — София все-таки успела заметить — висели зубы. Это сперва немного напугало Софию, но потом она подумала, что это, должно быть, как у охотников — приносят же с охоты шкуру или рога, кладут или вешают дома на самом видном месте. Так почему бы не оставить себе зубы, если ни шкуры, ни рогов нет? Ну, хотя бы потому, что это не животное. Остается зуб взять. Но только Софии трудно было представить, как он их добывал. Просто так брал — выдергивал зуб у того, что еще недавно было человеком, и нанизывал на ниточку? А интересно: если бы ему пришлось иметь дело с тем юношей, который заглядывал к Софии в окно, он поступил бы с ним так же? Еще у него на груди поблескивал серебряный крестик, и оттого, что шнурки перекрутились и обернулись друг вокруг друга множество раз, он висел прямо среди зубов, словно один из трофеев. — Спасибо, — сказал вдруг Вудфолл. — Теперь загляните, что у вас там еще, в сундучке. А лучше мне покажите. Он одобрительно кивнул, когда София протянула ему открытый ящик, и нахмурился, рассматривая. — Вот, — обрадовался он наконец, — пинцет есть. Берите; и тоже сливовицей бы обработать от греха, да и ручки ваши не помешало бы. Сейчас поможете мне пулю эту… того. Он щелкнул языком. — Это как же?.. — София даже вдох не сделала, который собиралась; вместо этого вырвались слова. — Я же… не умею! Я не могу! И вам это очень больно будет… — Больно? А так, думаете, не больно? София едва заметно помотала головой: она так и знала, что больно. — Нам с вами, барышня, в этом смысле терять уже особенно нечего. А что вы не можете да не умеете — это дело поправимое. И сможете, и сумеете, если будете меня внимательно слушать. София не пошевелилась. Ей было страшнее, чем если бы тот, который приходил через окно, все-таки явился. — София. Она вздрогнула — крупно, всем телом, как если бы вступила босой ногой в ледяную воду. Или как если бы думала, что одна, и внезапно кто-то схватил бы ее сзади. Или как если бы человек, который никогда так не обращался к ней, вдруг назвал ее по имени. — Послушайте. — Он говорил очень серьезно и очень спокойно, Софии даже странно показалось, что он так спокоен, и она вгляделась в него — не притворяется ли, чтобы ее уверить? Но вроде бы он и вправду был спокоен. Впрочем, разве разберешь это, когда человек… совсем нездоров? — Это я вас прошу, верно? Не вы сами решаетесь. Выходит, и в ответе я один, коли что не в том виде получится, в каком должно быть. Перед самим собой ответ держать нетрудно. — Вудфолл отчего-то задумался на несколько мгновений и прибавил: — В таком вопросе нетрудно. Давайте мы с вами вот как условимся: всю эту кашу я заварил, мне и расхлебывать. Считайте, что это я все собираюсь сам над собой произвести. А вы — не более чем ассистируете, потому как у меня… некоторые затруднения. Согласны вы на такую роль? София молчала, сжав губы. — Поймите, вам некого бояться. И совести вашей тоже. Особенно ее. Уж я вам обещаю, что не помру тут у вас. — Он ухмыльнулся. — Там не помер, так тут поздно уже, жить надо. У меня, знаете, со смертью особые счеты. То ли совсем старухе в меткости отказать, то ли любит меня по-своему. Да вот толку от такой любви… Сперва промажет раз, другой, третий, еще эдак промажет… что жалеешь, что не попала. Рядом попадет, да не в цель. А потом все, думаешь, вот оно, а она опять: ползи-и-и, мол, щажу тебя. Уж лучше б сразу — и дело с концом. Да, — он будто очнулся и вспомнил о присутствии Софии. Она многое бы отдала сейчас, чтобы как-нибудь незаметно исчезнуть: чувствовалось, что его слова предназначались будто бы не ей, а она словно подглядела в щелочку, подслушала, и за это было почти стыдно. Хотя ведь не надо было говорить, если не хотел, чтоб она услышала. — Да, так что поймите: вы здесь ничего не решаете и навредить не можете. Только помочь. А кроме вас — некому. Договорив, он поднял на нее глаза, и она отвела свои. Встретить его взгляд все еще было трудно и не хотелось, но ощущение странности, невозможности всего происходящего начало мало-помалу ее покидать. Кажется, она привыкла. Очень быстро. Она никогда так быстро ни к чему не привыкала, тем более, к чему-то настолько… Подобрать слово она не могла, но оно должно было быть где-то между "странным", "новым" и "чужим". Но больше почти не было страшно. — Ну как вы? — спросил Вудфолл. София только несколько секунд спустя поняла, что он спрашивает, какое она приняла решение и согласна ли она сделать, что он говорит. Но сперва подумалось, будто он о ней беспокоится. И чуть не ответила, что она в порядке, что все хорошо. Опомнилась, конечно. Это его нужно спрашивать, в порядке ли он, а с ней что сделается? И она просто кивнула. Они какое-то время молчали, и она все же украдкой поглядела, с каким выражением он на нее смотрит, и смотрел он, кажется, с благодарностью. — Ну давайте, я вам говорю, вы делаете, все просто. Вудфолл сказал это нарочито сухо, и Софии показалось, что он это для себя, а не для нее, чтобы самому себе не дать расслабиться. Он сделался собранным и напряженным. София снова кивнула. — Капните из бутылки себе на ладошку и разотрите, будто руки моете. И пинцет, как сказал уже. Ткань смочите и протрите. Это были просто указания, без эмоций, без сочувствия, без ободрений. И София выполнила их, молча и быстро, и все получилось, ничего не упало на пол и не пролилось. Запах сливовицы щекотал ноздри, и хотелось чихнуть, но она глубоко вдохнула и не позволила себе. — Там еще осталось? София сначала не поняла, о чем речь, но потом показала ему бутылку, где было сливовицы еще на четверть. Он прищурился, пытаясь разглядеть в темноте. — Не вижу. Скажите словами. — Тут есть. Вот столько. София попыталась показать большим и указательным пальцами. Вудфолл хмыкнул. — Словами все-таки не выходит, да, барышня? Ладно, понял. Дайте глотнуть. Она протянула было ему бутылку, но он посмотрел на нее странно — не то возмущенно, не то с жалостью, — и она поднесла ближе, к губам. Сперва ничего не выходило, она боялась слишком рано наклонить бутылку и пролить, и он, по всей видимости, едва удерживался от того, чтобы шевельнуть рукой и помочь ей. Но потом получилось найти положение, и он одобрительно закрыл глаза и сделал несколько больших глотков. И вдруг София почувствовала, что что-то давит на ее ногу, сильно, почти до боли. Она опустила туда взгляд и отняла бутылку от губ Вудфолла, потому что все равно не могла бы и туда, и туда смотреть. Вудфолл закашлялся и снял подошву сапога с ее ступни. — Хотите, чтоб я вам тут задохнулся? — поинтересовался он хрипло. — Мне же не сказать вам, не ткнуть вас. Рано, выходит, решил, что не помру у вас, да? Вы уж простите, если туфли испортил. Он не испортил. Остался след; но ведь его можно стереть. София помотала головой. — Ладно, немного сохраните, — он кивнул в сторону бутылки, которую она все еще сжимала в руках, — ну как понадобится для чего. Теперь будьте внимательны. Посмотрите на меня. Она с усилием оторвала взгляд от пола и прямо посмотрела в его глаза. Они были очень-очень темные, без блеска, без малейшей искры на дне. Она смотрела. Он, кажется, не спешил с дальнейшими указаниями. — Видите, — произнес он медленно, — крови вы не боитесь, это мы с вами выяснили. Это хорошо. Мне повезло с вами очень. Он вдруг улыбнулся ей. Это была не кривая ухмылка, как раньше, а обычная улыбка. Даже веселая. — Я без вас как без рук, барышня. И София улыбнулась ему в ответ.