Часть 11

К большому счастью, на выходе из камеры никого не оказалось. У Союза слегка закружилась голова, поэтому он придерживался одной стены. В друх метрах перед ним была развилка в две стороны. Воплощение отдалённо слышало чьи-то голоса и шаги. "Если к этому бедняге никто не пришёл, значит никого вблизи нету... " — пытался что-то придумать коммунист. Он опустил фуражку пониже, чтобы не было видно его лица, и прошёл дальше к развилке. Вдохнув побольше воздуха, он выглянул из-за угла на лево: длинный серый коридор, вдоль которого стояло пару часовых и в конце которого была очередная развилка. "Не густо... " — Союз посмотрел направо: коридор был пустым и более которким, да и дальше был лишь единственный поворот налево. Вдруг слух русского уловил шаги с которые, видимо, приближались к нему. "Вот чёрт... Что делать?" — мужчина подошел ближе к двери и, сложив руки на груди, уперся спиной в стену, якобы отдыхая. Умеренные шаги становились громче, Союз ждал. В один момент человек показался из-за угла, и коммунист посмотрел на него — проходящий солдат тоже глянул на него, после чего остановился и даже нахмурился. — Новенький. — преждевременно ответил Союз, увидев реакцию немца. — Неожиданно однако... А что это у тебя? — проходящий погладил свою щёку. — Что? А, это? Свинья неугомонная. — коммунист усмехнулся и вспомнил, как Рейх смог ударить его. — Видимо, у них это в крови. — В каком смысле? — А к нам постоянно приходят письма, где говорят, что тупые русские вообще ничего не бояться. Им руки-ноги отрубают, а они орут "за Родину"... Придурки... Они хуже себе делают. " Приятно слышать... " — коммунист улыбнулся и ответ взгляд в сторону. — Куришь? — вдруг спросил солдат. Русский тут же посмотрел на него светящимися глазами, на что немец засмеялся, бросив: — Пошли. Русский с радостью пошёл за незнакомцем. — Тебя как зовут, парень? — спросил нацист. — Аааа... Август. — первое, что пришло в голову заключенному, которого заставили нервничать. Они оба пошли по краткому пути и, свернув налево, оказались возле закрученной лестницы, которая вела вверх. Союз поднимался по высоким ступеням следом за мужчиной. — А тебя как звать? — Генрих. Лестница оказалась длинной. "Разумеется, моя камера находится на самом дне это гребанной системы лабиринтов". Наконец-то они достигли железной двери, открыв которую, смогли оказаться на улице. Оказалось, что эта дверь была в стене здания рейхсканцелярии. Сейчас Союз и Генрих стояли на заднем дворе здания и смотрели на декоративный сад с вымощенными дорожками и ухоженными растениями. Это было что-то наподобие французских садов, о чём говорил явный факт вмешательства рук человека во внешний вид сада. В голубом небе виделись кучные облака, которые тихо плыли вдаль. Союз даже загляделся и не заметил, как ему протянули папиросу. Его похлопали по плечу. — Что?.. Ох, спасибо. — зажав её губами, коммунист взял спички и поднес горящую головку к табаку — дым от папиросы начал уплывать в небо. Погода в немецкой столице отличалась от той, которую сейчас наблюдал сын немецкого вождя. Лучи солнца, пробиваясь сквозь облака, падали на город, отчего здание рейхсканцелярии отбрасывало тень на задний двор, где сейчас находился Союз. Он внимательно осматривал видимую территорию на наличие охраны, засматривал в окна, находящиеся в тени и пытался разглядеть территорию как можно дальше, пока его спутник думал о чем-то своём. — А ты где родился? — спросил Генрих, взглянув на воплощение. — В Мюнхене. — спокойно ответил русский, разглядывая каждую травинку, каждый камушек. — Там я впервые и увидел нашего фюрера, после чего последовал за ним. — Правильный выбор. Только за ним будет светлое будущее. — ответил на слова Союза немец, пуская изо рта дым. — А здесь как оказался? В охране. — Меня потянул за собой один друг по партии. Он занимал неплохую должность, но в 35-м ему сильно досталось... Но за мной преследований не было, а чуть позже я вступил в СС ввиду внешности и боевой подготовки и был перенаправлен в Берлин. До канцелярии я служил в... Личной охране фюрера. — как можно увереннее рассказывал коммунист, которого внимательно слушали. — Да, в 35-м многие получили... — как будто что-то вспоминая, произнёс Генрих. — Я там многих товарищей потерял. Большинство, конечно, были начальниками разных классов. После этого меня перевели в Гестапо. Я в разных местах бывал, но концлагеря попадались чаще. Многое успел повидать... — И что же?... — заинтересованно спросил Союз. — Тут наши власти врут... Больше всего мне было жалко детей... Смотри в эти глаза и ничего не могу поделать. А их бьют, стреляют, пытают. Зверские "игры" придумывают... Помню как один офицер одним выстрелом двоих убил... — Это как?... — Выстрелил в беременную... Мерзость... — Генрих закрыл глаза и опустил голову вниз, из-за чего его лицо полностью оказалось в тени. — А сколько трупов... Горы тел... Их то жгут, то вывозят... Я вскоре не выдержал и выпросил место в городе... Вот и с 38-го в Берлине сижу. Такого тут не увидишь... Русский ничего не ответил, а просто смотрел куда-то в пространство, задумавшись. "Дети" — вдруг возникло у него в голове, когда вспомнил слова Рейха. "Он врёт, они живы, он не мог этого сделать..." — пытался успокоить себя Союз. Он вдруг выкинул папиросу из рук и притоптал её ногой, после чего откашлялся в кулак. — Где тут ближайший магазин?.. Перекусить хочется... — сказал коммунист, желая куда-нибудь выйти. — Давай я тебя недолго проведу и покажу. Но ты тогда быстрее возвращайся, а то у тебя пост слишком уж важный. — Ну да... — Союз улыбнулся. Мужчины двинулись к воротам рейхсканцелсрии. Союз оглядывался по сторонам, вглядывался в каждое окно, боясь находиться под взглядом подозрения. Он старался держаться за Генрихом, чтобы тот не видел его поведения. Офицер что-то негромко рассказывал о себе, но коммунист несильно вслушивался в его слова, лишь соглашаясь с ним. Они медленно шли по вымощенной дорожке, каблуки двух пар сапог издавали характерный звук, листва лип, растущих в здешних дворах, двигалась под порывами летнего ветра. На крыше здания, на фонарных столбах, на ветвях двер мелькали силуэты птиц, которые, быстро двигая своими крыльями, улетали, поднимаясь вверх к небу. Русский успевал учуять запах табачного дыма и, поворачивая голову, замечал небольшие пачки немецких солдат, которые бурно что-то обсуждали, смеясь и гремя винтовками, висящими на их плечах. Начищенные чёрные сапоги, серые шаровары и китель, более тёмные каски, петлицы с различными званиями младшего офицерского состава, большинство из которых были обыкновенными рядовыми. Коммунист даже не заметил, как вместе с Генрихом дошёл до железных ворот, выкрашенных в чёрный. — Осторожно... — Генрих взял Союза за руку и отвёл его в сторону, так как ворота начали открывать. Только сейчас русский заметил, что своего въезда на территорию ожидал одинокий автомобиль. Судя по его виду, это был кто-то из здешних руководителей. Генрих мигом пихнул локтем в бок Союза, после чего поднял правую руку в приветсвенном жесте в сторону авто — русский повторил ненавистный им жест, ничего не испытывая. Машина приехала без промедлений, направившись прямо к зданию — Союз провёл её взглядом, после чего взглянул на Генриха, который был ниже на пол головы. — Смотри... Вот в углу дома есть пекарня. Там есть очень вкусные эклеры. — мужчина с улыбкой указал пальцем на первый этаж близкого к ним четырехэтажного дома, в котором располагалась пекарня. Узористый фасад жёлтого дома украшали нацистские знамёна, каменные вырезы в виде виноградной лозы, раскинувшейся между высокими этажами здания. Где-то и вовсе можно было заметить более светлые пилястры и мощные балконы. На здания и дороги падали тени пышных крон деревьев; вдоль зданий шли жители столицы, которых можно было причислить к среднему классу: лишь изредка можно было встретить работника из какого-нибудь министерства, одетого в дорогой костюм и на чьей голове красовалась шляпа. Где-то были слышны разговоры, где-то слышатся гул проезжающих автомобилей, автобусов и трамваев — типичная какафония большого города. Кто-то сидел на скамейке и читал новостную газету, закинув ногу на ногу; кто-то, также сидя, кормил голубей; какой-то парень промчался на велосипеде и распугал птиц, на что получил недовольство пожилой женщины. Союз лишь неспешно проходил дальше, переходя на другую сторону улицы. Его изумрудные глаза блистали на ярком свету июльского солнца. Он приблизился к пекарне, расположившейся в углу старого дома, замечая на себе улыбчивые взгляды жителей немецкой столицы. Открыв деревянную дверь со вставленным в неё стеклом, он снял серую фуражку и увидел коренастого мужчину, которому, на вид, было лет пятьдесят. На его голове уже успела образоваться лысина, а волосы отчасти поседели. Протирая столы, он обернулся и, увидев вошедшего, остановил дело и добрым тоном произнес: — Добрый день, господин офицер. Что желаете? — мужчина провёл пальцем по красивым усам и прошёл к своему рабочему месту, пока коммунист, ступая по деревянному полу, проходил дальше. — Я здесь в первый раз. — ответил русский, глядя на выставленную напоказ продукцию, рядом с которой стояли самодельные таблички с ценой товара. Тут Союз понял, что он не в своей одежде и денег у него может не быть. Он начал рыскать по карманам, пытаясь что-нибудь найти, но денег в форме не оказалось. — Черт... Кажется, я забыл деньги... — Союз растерянно поправлял китель. — Не беда. — уверенно ответил продовец, после чего железными щипцами достал одну из булочек и, положив её в хлопковый мешочек, протянул Союзу, чему тот крайне удивился. — Приятного аппетита и продолжайте нести службу, как прежде. — мужчина широко улыбнулся. Теперь русский держал в правой руке аппетитную булку с мясом внутри. Не желая задерживаться в помещении, он вышел на улицу — за эти пару минут ничего не изменилось, разве что коммунист нашёл, чем можно перекусить. Он понимал, что уже к вечеру все узнают о его побеге. "Всё же это было слишком поспешно... " — подумал русский, понимая безысходность своего положения. Он совсем один, у него нету никаких документов, денег, знакомых. Он был в совершенно чужом государстве... Враждебном государстве! Вполне вероятно, что этой ночью он вновь окажется в карцере, причем с дополнительной охраной. Вздохнув, Союз пошёл вдоль улицы, отдаляясь от рейхсканцелярии. Военная форма выделяла его среди других, да и ростом он превосходил абсолютно всех — сложно такого не заметить. Пытаясь найти наиболее пустые места, коммунист сворачивал на более узкие улочки, постоянно оборачиваясь. В проëмы меж домов не попадали солнечные лучи, что было на руку воплощению. В один момент Союз учуял запах табочного дыма и повернул голову в нужном направлении — у стены дома показался темный силуэт мужчины, который, расслабившись, упирался одним плечом в стену и пускал дым. Коммунист медленно двинулся к человеку, ступая сапогами по брусчатке — кудрявый и сутулый незнакомец, дернувшись, обернулся и от ужаса выронил из руки сигарету. Русский с прищуром походил ближе к мужчине, который в страхе прижался к стенке, с выпучеными глазами глядя на человека в форме. — Прошу Вас, не надо... — прошептал мужчина, смотря прямо в глаза Союзу, который был уже напротив него. — Я ничего не сделал... — Вы еврей?.. — вдруг спросил коммунист, чуть лучше рассмотрев лицо мужчины. И правда: карие глаза, темные кудри, большой нос. Мужчина из-за своего небольшого роста дышал Союзу в грудь, поэтому должен был поднимать голову, дабы посмотреть в глаза. — Да... Но у меня есть разрешение на проживание здесь, правда! — он поджал руки к груди, до сих пор испытывая животный страх. — Как Вас зовут? — спокойно спросил Союз, сложив руки за спиной и глядя по сторонам, чем вводил в замешательство жителя столицы. — Михаэль Рубинштейн... — неуверенно ответил иудей, одетый в потертый коричневый костюмчик и на лице которого виделась щетина. В один момент русский опустил взгляд на кисти еврея — на одной из них красовалось обручальное кольцо. Союз хмыкнул и спросил: — Где Вы живёте? — В этом дворе... — Михаэль пальцем указал в сторону. — Пойдемте. — уверенно сказал Союз, после чего пошёл по пятам испуганного мужчины, который, вроде как, чуточку прихрамывал. Они умеренным шагом шли в нужном направлении. Вскоре оба вышли во двор жилых домов — это было весьма приятное на вид место. Ухоженный газон, аккуратные клумбы и кусты, ещё выключенные фонарные столбы. Рубинштейн, взглянув на столб, отодвинул рукав пиждака и посмотрел на свои часы: 16:56. Проходя к нужной двери, Михаэль приветливо поздоровался с соседями, которые оцепенели, увидев за ним высокого и грубого на вид человека в форме. Пройдя дальше, иудей посмотрел на одно из окон, в котором виднелся желтый свет. Взявшись за большую дверную ручку, Михаэль хотел отворить тяжелые дубовые двери, но его опередил Союз, ставший сбоку. Открыв дверь, он пропустил хозяина первым, зайдя за ним после. Подъезд выглядел вполне ухоженно, пускай и монотонно. Аккуратно придерживаясь руками за тёмные дубовые перила, Рубинштейн неспешно поднимался наверх, пока за ним терпеливо шагал Союз, делая большие паузы между шагами. Воплощение рассматривало мужчину, но спрашивать что-либо сейчас Союз не решался, пусть и Михаэль своим появлением в столице произвёл впечатление. Уж больно странно было видеть истинного еврея в таком то месте. "Как он вообще живёт в Берлине? Чем занимается, если имеет собственную квартиру?.. Но тем не менее, он пускал дым в очень отдаленном месте" — при появлении окон у переходов лестниц коммунист начинал внимательно разглядывать двор. Дорого на третий этаж заняла немало времени — видимо, Рубинштейну было уже немало лет, пусть и по его лику кажется меньше. Стоя в просторном тамбуре, русский огляделся, увидев одинаковые двери в квартирах, на которых были и их номера. Хромающей походкой мужчина подошёл к двери с номером "15" и нажал на кнопку звонка, от которой вверх уходил толстый черный провод. Послышалась трель звонка, а за ней и шаги в квартире. Послышался тяжелый вздох со стороны Михаэля — Союз заботливо похлопал его по плечу, тихо произнеся: — Всё будет хорошо. Дверь отворилась, и на пороге квартиры, из которой полился желтый свет, появилась симпатичная, стройная и высокая девушка. Встретившись взглядом с Союзом, она явно занервничала, сминая кисти, и, не успев перевести взгляд на хозяина квартиры, услышала от гостя: — Можно?.. — коммунист сделал мягкий вид, пытаясь отбросить от себя амплуа человека в серой форме, явившегося без предупреждения. — Можно... — хрипло произнес Михаэль, прошедший в квартиру, и, подойдя к девушке, что-то шепнул ей на ухо. — Проходите на кухню. — видимо, туда и направился Рубинштейн. Союз прошел в квартиру и снял фуражку, поправив волосы, которые не выглядели свежими. Кажется, на них и вовсе были следы крови. Паркет тихо скрипел под шагами воплощения, которое обратило внимание на приличную высоту потолков в квартире. Михаэль выглядел тут совсем ребёнком. Русский и не заметил, как упархала девушка, и поспешил за мужчиной. Кухня находилась на другой стороне дома, поэтому туда падал свет. Взглядом Союз сумел заметить, вроде как, ещё две комнаты в длинном коридоре. Оказалось, что тихая девушка уже суетливо перебирала посуду на кухне, приготавливая еду. Вскоре на столе возникла небольшая корзинка с печеньем и две чашки чая: от порции чего-нибудь хорошего Союз отказался только из-за приличия. Девушка как юла крутилась в тёмно-зелёном платье и в белых чулках. Длинные волнистые волосы спадали на одну сторону её лица, скрывая его часть. Закончив дело, она мило пожелала приятного аппетита и удалилась из кухни, окинув коммуниста облаком приятного запаха. Рубинштейн вздыхал и нервно держал обе руки на кружке, из которой шёл пар. Теперь, когда стало намного светлее, Союз смог рассмотреть его лицо получше. Морщины изрезали лицо Михаэля, сжавшего побледневшие и сухие губы, а на морщинистой шее виднелись родимые пятна, волосы имели седину, особенно в корнях. Он выглядел так, будто чего-то выжидал, вслушиваясь во все звуки, как показалось Союзу, уютной квартиры. В один момент со стороны мужчины послышался вздох, после чего он спросил, смотря на китель коммуниста: — Зачем Вы пришли? — Мне интересно... Как Вы можете здесь находиться сейчас?.. — Союз положил одну руку на стол, а другую — на руку и подал корпус вперёд, глядя на собеседника своими изумрудными глазами, порой убирая с лица прядь потускневших волос. — Кем Вы можете работать в столице, не боясь преследования? — Я уже не работаю. Так то я вышел на пенсию, но в причинах ухода указали на мою национальность... А те люди, которые заявлялись ко мне с намерениями забрать, быстро пропадали с места своей прежней работы... — Как это? — русский ухмыльнулся. — Видите ли, мой крëстный сын стоит на должности заместителя начальника охраны рейхсканцелярии. Как сотрудник, идеально выполняющий свою работу, он не единожды получал высокие награды и новые звания, — мужчина откашлялся. — В своё время я проводил с ним много времени... Наверное поэтому я сейчас должен быть благодарным ему, что сижу сейчас здесь и пью с Вами чай, господин офицер. — Рубинштейн с прищуром посмотрел на лицо гостя. — Что с Вами случилось? Откуда эти ссадины? — Да так... Буянил один громила... — Союз не смог сдержать улыбки, но постарался её скрыть, опустив голову. — Ясно... Но почему Вы пришли ко мне? Дежурные тюремных камер меня ещё не навещали. Да и я сильно сомневаюсь, что Вы уйдете отсюда не один. — старик чувствовал себя теперь уверенней. — Пожалуй, соглашусь... — Союз сделал глоток черного чая. — Уйду я один, но... — он сделал паузу, задумчиво выглядываясь в своё отражение в кружке. — Но?... — выжидающе спросил Михаэль. — Несмотря на мою работу, именно мне поручили необычную задачу... — Какую же? — Я должен пожить у Вас. — Союз посмотрел в глаза Михаэлю, не моргая, наблюдая за его реакцией. — Именно этот приказ мне дало начальство и отправило сюда. Забирать я Вас никуда не планирую, поверьте, оставлю здесь. — И сколько же продлится эта слежка? — Рубинштейн прикусил нижнюю губу, чуть хмуро глядя на Союза. — Я не могу Вам этого сказать, ибо это дело лежит в папках с секретной информацией. — коммунист помотал головой, слегка опустив её вниз, после чего сделал ещё глоток, взяв печенье из корзинки. — Извините, но я должен знать, что офицер собирается делать у меня в квартире, причём на протяжении неизвестного периода времени. — хозяину явно не нравилось сообщение русского, который чувствовал себя спокойно. — Господин Рубинштейн, успокойтесь. Вы читаете новостные газеты? — А это здесь причём? — иудей не ожидал подобного вопроса. — А читающие люди знают, что наша страна героически освобождает Россию от большевизма. Вам напомнить, когда именно в нашей стране происходили чистки? — русский наклонил голову вбок. — 34-й, 38-й, а теперь и 41-й. Если даже во времена споров с Чехословакией на нашего фюрера готовилось покушение, то представьте, чего можно ожидать сейчас. А Вы сами должны догадаться, к кому мы относимся... "по-особенному". — Я понял... — Михаэль нахмурился, постукивая пальцами по столу. — Но жить у меня... Вы сами-то не думаете, что это как-то уже слишком? — Кое-кто так не считает, увы. — Союз пожал плечами. — Хорошо, — выдохнул Михаэль. — Я позволю Вам остаться. Будете ночевать в гостиной тогда. — Рубинштейн даже положил голову на ладонь, скрывая лицо и понимая, куда он приплыл. — Если Вам сейчас необходима медицинская помощь, тогда Клара Вам поможет. — Клара?.. — Это моя родная дочь. Вы могли её видеть в прихожей. — Хорошо... Большое Вам спасибо. И ещё... — Союз сжал губы. — Кем Вы всё таки работали? — Актёром в театре. Ношение грима и аксессуаров помогало мне со скрытием внешности. Но это продолжалось недолго, ибо все знали, кто скрывается под слоем пудры. — Рубинштейн грустно улыбнулся, делая глоток чая. — Но народ ведь не пойдёт на бунт ради какого-то там артиста. — Судя по этой квартире — очень даже неплохого, — Союз усмехнулся, взглянув в окно. — И долго Вы собираетесь так жить? — А у меня разве есть выбор?.. — мужчина шмыгнул носом и подал корпус вперед, на что Союз обратил свой взгляд к нему. — Вы знаете? — Нет, и вряд ли узнаю, — вздохнув, ответил русский. — Ну вот, — Рубинштейн был явно недоволен. — Будьте добры поменьше говорить обо мне, господин офицер. Примите уже наконец, что я заперт в клетке. Меня ни за что не выпустят за границу, так как я могу оказаться ценным источником информации для тамошних военных. Чаепитие закончилось в менее напряжённой обстановке, так как своим присутствием Клара сумела умиротворить двух мужчин. Она отвела своего отца в спальню, оставив Союза одного на кухне. Коммунист сложил руки, согнув их в локте, и положил на них свою голову, глядя в окно. Его посетила тревога, из-за чего он тряс ногой, порой попадая каблуком сапога по полу. "Меня объявят в розыск в ближайшее время, а я нахожусь в столице, пускай и в паре километрах от центра города. Однако меня сложно не заметить... " — последние мысли Союз отнёс к своему большому росту, которым он выделялся среди других. "А ведь Михаэль может стать одним из первых, к кому вломится полиция... " — вдруг подумал русский, бегая глазами по скатерти на столе. Теперь ему нужно было думать, как остаться на свободе, причём на время, которого хватит, чтобы каким-то волшебным образом покинуть страну. Настораживающие мысли как туча повисли над головой. Однако эту тучу пробил луч солнца — Клара зашла на кухню, извинившись за беспокойство. Девушка проверила наличие еды в кастрюлях, пока коммунист внимательно за ней наблюдал. — Идите в гостиную. Чего Вы тут сидите? — спросила Клара, стоя спиной к офицеру. — Не буду мешать, — тихо произнес Союз, покидая кухню. Находясь в коридоре, русский слышал, как Рубинштейн шмыгает носом, иногда покашливая. Зайдя в просторную гостиную, Союз подошёл к газетному столику, на чьей нижней секции лежала большая стопка газет, и сел в кресло, стоящее рядом со столиком. Над Союзом оказалась полка с книгами, а слева от кресла стоял торшер — видимо, кое-кто любил читать по вечерам. Мужчина откинулся на спинку и стал рассматривать комнату. "Наверное, даже в Москве так не живут..." — изумрудные глаза вглядывались в картины, висящие в рамках на стене. Ближе к углу стоял шкафчик со стеклянными дверцами, за которыми пряталась узористая фарфоровая посуда: чашечки, блюдца и даже небольшой чайник. Белоснежный фарфор был изрисован синими узорами. Союз усмехнулся, вспоминая, как ему было трудновато брать в свою руку маленькие чащечки, будучи на заседаниях, будь то Политбюро или же международный съезд. Коммунист старался избегать прикосновений к подобным вещам, чтобы не вызвать у других насмешки и не подшатнуть собственный статус. Несмотря на претензии портного и даже комиссии международных собраний, Союз твёрдо сделал выбор в сторону ношения военной формы, а не "капиталистического" смокинга. Его будто раздражала сама обстановка на заседаниях: приехали воплощения, одетые с иголочки, побритые, помытые, сытые, довольные и начинают вести разговоры о правах женщин и защиты детей, поднятия уровня жизни в мире. "Ничего циничней не видел", — фыркнул Союз, который уже потянулся за газетой под столиком. В мозолистых руках оказалась популярная в Германии газета "Штурмовик", о существовании которой русский прекрасно знал, а также и содержание этого безумного чтива. "И каково ему это читать?.. " — Союз подумал о Рубинштейне, томно вздохнув и отложив газетëнку в сторону. "Даже трогать противно...", — коммунист продолжил осматривать комнату, которую можно было назвать уютной. Возможно, некоторым здешняя обстановка не понравится, но миролюбивый русский, рассматривая квартиру, вспомнил свою жизнь с детьми в Москве... Дети! В сердце коммуниста будто что-то ёкнуло. Он напрягся телом, вспомнив о своих цветках жизни. Что означали те слова нациста?... Или это лишь средство запугивания?.. Может он просто хотел видеть русского в отчаянном состоянии, давя на больное? Говоря о больном, вспоминает ли Союз о своём жестоком и элегантном отце? Да... ***Декабрь 1918 года. Недалеко от Омска. Влажные сосны, чьи стволы снизу успели порости мхом, скрипели под порывами сибирского ветра, который завывал выше всех голов, тревожа верхушки деревьев. Серое небо не пропускало солнечные лучи уже больше месяца, нагоняя ещё больше тоски в обречённые головы жителей города. Свалившаяся неожиданно как снег на голову Гражданская война, вспыхнувшая после революции, застала всех врасплох. И если революция подразумевала под собой обыкновенную, но более зрелищную смену власти, то Гражданская война стала горем для всех русских, повязших в ней как в болоте. Опустевшие после Первой мировой дома просто рухнули под давлением столкновения между красными и белыми. Безымянные всадники на конях грабили деревни, забирая всю еду и скот; пули засвистели вдоль всего Транссиба, а триколоры сжигали даже на Дальнем Востоке. Россия погрузилась в хаос... По заснеженной лесной тропе мчались быстроходные лошадки, пролетая между сосен и вздымая снежную пыль в воздух. На хрустящем снегу оставались множественные следы копыт и поломанные под их тяжестью ветки. Свои дорожки оставляли и самодельные сани со снопами сена в хлопковых мешках. Неизвестные всадники в шинелях крепко держали упряжки, скрывая лица под воротниками и буденновками. Никаких слов, лишних звуков, будто это восставшие мертвецы спешили пугать местный люд. Самый первый, который оседлал чёрного коня, увидел деревню и некоторых людей, которые встали прямо на пути — пришлось сбавить ход. Зеленоглазый мужчина руковицей снял повязку с лица, выдыхая пар. Рукавом шинели он вытер лицо, убрав снежинки с ресниц. Щуря глаза он разобрал во встречающих обыкновенных женщин и детей. Он поднял руку, приказывая остановиться, и сам затормозил на коне, поднявшем передние копыта. Широкоплечий юноша слез с коня и отряхнулся, повернувшись к своим. — Пëтр, покормите людей! — выкрикнул он, после чего спешно двинулся дальше, захватив с собой коня. Не имея достаточно смелости смотреть в глаза этим голодным и несчастным, молодой просто шёл, смотря под ноги и держа в правой руке упряжку. Смотря по сторонам, он не замечал признаков жизни в этой деревне: дома выглядели как опустошенные. Подходя к конюшне, парень краем глаза заметил что-то станное возле леса и повернул голову, замерев: под соснами в кучу лежали исхудавшие и наполовину сгнившие жеребцы. Ребра выгрядывали из-под гнилой кожи, а трупы окачанели, напоминая каменные статуи. Почему-то рука потянулась к морде Ориона (так звали чёрного лихача). Необычное имя, правда? Дело в том, что вся эта группа под командованием ещё молодого СССР завладела лошадьми прямиком из царской конюшни, где жили лучшие лошадки Российской империи. А Орион был любимчиком у коммуниста, который брал именно его для конных прогулок вместе с отцом. Правда, до сих пор обогнать отца в скачках русскому не удалось. Подойдя к чахлой конюшне, конь фыркнул и встал на дыбы, не желая двигаться дальше. Союз лишь хмыкнул, схватив кожаные ремни покрепче. — В чём дело? — без какой-либо злобы спросил коммунист, глядя в глаза верному коню как человеку. Орион смотрел на хозяина жалобным взглядом. Чёрные глаза совсем были похожи на детские. Кажется, Союз начинал понимать, в чём причина этого нежелании, поэтому вздохнул и подвёл коня чуть ближе к конюшне, беря в руки все возможные ремни. Молча парень начал наматывать ремни на деревянный столб, который поддерживал ветхую крышу конюшни, после чего завязал узел и погладил коня по морде, по-доброму улыбнувшись. Потрогав свою теплую шинель, Союз вздохнул и двинулся внутрь конюшни, куда обычно прятали коней. Он со скрипом открыл деревянную калитку и вошёл внутрь, оказавшись в пустом помещении, сложенному из брëвен. Ближе к стенам разбросано лежало сено и просто мертвая трава. Так как природная влага с лёгкостью проникала внутрь, брёвна отчасти покрылись мхом. Союз снял буденновку и шмыгнул покрасневшим носом. Лицо припекало от сибирского мороза. Пройдя чуть дальше, русский завернул за угол и увидал спящее тело на ровно разложенном сене, которое было повернуто лицом к брёвнам. Фигура, к слову, мужская, а вдобавок ещё и очень крупная, если смотреть по росту. Тёмные жирные пряди нестриженных давно волос выглядывали из покрывала в виде зимней шинели. Союз прищурился, наблюдая за фигурой, но принял спокойный вид, заметив, что тело дышит. — Вставай. — вдруг громко, но равнодушно произнёс Союз, после чего вновь надел повязку, скрыв своë лицо. Тело зашевелилось и перевернулось на другой бок, приподнявшись на локте. На Союза с удивлением смотрел единственный голубой глаз, ибо место, где должен был быть другой, было прикрыто потëртой повязкой с еле заметным рисунком в виде герба Российской империи. Старшее воплощение смотрело в глаза молодому. Союз молча стоял, не понимая, что сейчас испытывает. Он смотрел на собственного отца таким взглядом, будто испытывал и отвращение, и сочувствие, и нежелание, а, может, и всё сразу. Но через мгновение отец нахмурился, не меняя своего положения. — Ты думаешь, что я не узнаю собственного сына? — с прищуром спросил старший, косвенно намекая на повязку на лице коммуниста. — Последний раз мы виделись ещё тогда, когда ты со своими ценными псами ворвались во дворец той ночью... — мужчина, чьё лицо изрезали новые морщины, шрамы и следы недосыпа, начал менять позу и сел на своём спальном месте, накинув шинель себе на плечи. К удивлению Союза, его отец прямо сейчас был одет в свой императорский мундир, погрязневший и потускневший со временем пребывания в отдалённых местах. — Тебе наверняка известно, что мне тогда не удалось скрыться, а всю стражу дворца перебили твои головорезы... — Это не головорезы! — вдруг вспылил Союз, сжав кулаки. — Это обыкновенные люди, которым не хватало хлеба, которые хотели узнать у своего "любимого" царя, за что они воюют... — Вступление в войну было необходимым! — мужчина закашлял. — Необходимым!? Ради маленькой страны ты решил пожертвовать миллионами людей и вступить в эту никчемную войну! Ты был последним, кому нужна была война! Лучше бы эти империалисты перерубили друг друга! — Союз тяжело дышал, зло глядя на отца. РИ смотрел на своего единственного сына, сжав губы и сощурив взгляд. В словах молодого воплощения можно было найти логику. Народ ведь не остался счастлив от всего, что произошло. Голод, холод, беспокойство — Россия напоминала кипевшую кастрюлю, которую никто не мог убрать от огня. Неопытный Союз лишь желал всё скорее закончить, поэтому и решил быстро закончить войну с ГИ, заключив перемирие, которое у некоторых вызвало возмущение. Однако у коммуниста было понимание того, что противник долго не протянет — в ноябре 1918-го монарх пропал без вести после вспыхнувшей в стране революции. — Пойдём на улицу. — вдруг сказал Союз, начав уходить. Отец не стал расспрашивать и последовал за сыном, пошатываясь на своих длинных ногах. Выйдя на улицу, бывший император сощурился, вжавшись в себя от холода. Увидев знакомого коня, РИ подошёл к Ориону, который резко обрадовался, пытаясь вырваться к воплощению. Но крепкий узел, завязанный коммунистом, не пускал коня на свободу. Монархист, нахмурившись, посмотрел на сына, стоявшего в стороне, и продолжил гладить морду жеребца, перебирающего своими копытами. Союз же отвернулся и посмотрел вверх, на верхушки сосен, раскачивающихся и скрипящих под порывами ветра. Вздохнув с закрытыми глазами, красный вновь посмотрел на отца. — Пошли, у нас нет времени. Мне нужно кое-что тебе показать. — Союз щурился от мороза и смотрел на воплощение, которое превосходило по росту даже его. Орион почему-то начал издавать звуки, похожие на голос скулящей собаки. Самодержавец лишь улыбнулся коню и прильнул своим лбом к его длинной морде, после чего похлопал по щеке и пошёл за сыном. Орион почему-то не унимался, будто умоляя воплощение остаться. Но РИ шёл прямо за Союзом, вяло поднимая ноги из толстого слоя снега. Всё таки год жизни в изгнании подкосил крепкое здоровье воплощения. После долгой голодовки, царь начал худеть, теряя силы и мощный иммунитет. В лёгких будто лежали камни, а за ноги будто хватались давно умершие люди. Союз, шедший явно быстрее своего батюшки, вскоре остановился и оглянулся, понимая, что монарх за ним не поспевает. РИ, тяжело дыша, оперся на одну из высоких сосен и выдохнул клуб пара и посмотрел на сына с недоверием. — Ещё немного осталось, не падай раньше времени. — серо произнёс Союз, развернувшись и двинувшись дальше. Монархист хмыкнул и, оттолкнувшись от ствола векового дерева, двинулся за сыном, пытаясь попадать ногами в протоптанные ямки. Несколько минут тяжёлой дороги ещё больше измотали РИ. Наконец-то он увидел, что Союз остановился, стоя спиной к нему. Коммунист, кажется, смотрел куда-то вниз — только сейчас бывший император заметил, что дальше идет овраг. Подойдя к спуску, монарх ахнул, опешив: а глубоком овраге, будто вместо воды реки, которая должна была здесь течь, лежали сотни трупов. Среди них были всё: старики, женщины и даже дети. Большинство тел были обнаженными. Видимо, убийцы забрали все вещи и одежду. Союз прикрыл глаза, не желая видеть это и представлять, что здесь произошло. — Господи... — лишь выдавил из себя монарх, в ужасе наблюдавший жестокую картину. — Это твои постарались. — будто ехидно произнёс Союз, чуть отходя назад, медленно переставляя ноги в глубоком снегу. — И все вещи они тоже забрали. Видимо, ради Господа. — говорил Союз, поднимая глаза к небу. — Н-нет, они не могли этого сделать. Они просто должны были найти меня в этой глуши. — Я изначально тоже так думал... — голос Союза звучал теперь где-то за спиной РИ, который продолжал стоять, разглядывая тела умерших. — Но, оказалось, что ты им не нужен. Союз встал позади отца где-то в метре от него и через мгновение с большой силой ударил ногой в спину — монарх лишь вскрикнул и покатился вниз, прямиком в замерзшим трупам, получая ушибы по всему телу. Вскоре РИ оказался среди горы трупов, пытаясь подняться на ноги. Он посмотрел наверх и увидел своего сына, который достал из-под шинели пистолет и медленно направил ствол в его сторону. Сердце монарха в ужасе заколотилось: подобного он не ожидал. Его охватила паника, и он стал пытаться убежать. Союз лишь с ухмылкой наблюдал за неудачными попытками отца подняться. Но ослабевшее тело, пускай и воплощения, не имело сил на побег. Коммунист сощурился и положил указательный палец на спусковой крючок, собираясь сделать меткий выстрел. "Всё таки твои уроки дали свои плоды", — с усмешкой подумал СССР, вспомнив, как РИ учил его стрельбе. Он полностью сконцентрировался на своём отце, мысленно отгородив себя от окружающего мира — в ушах послышался звон. Он был готов это сделать. Он знал, что не будет жалеть об этом поступке. Теперь же РИ, понимая своё гибельное положение, стоял на коленях и с лёгкой улыбкой смотрел на своего любимого сына... Союз нажал на курок — тут же, вместе с громким хлопком, он почувствовал сильнейший удар в спину и полетел от удара вниз, выронив в полёте пистолет. Он ударился о землю, прежде чем приземлиться в гору трупов. Распластавшись на животе, Союз не мог подняться: при малейшем напряжении спина начинала невыносимо болеть, заставляя коммуниста стонать от боли. От открыл глаза и поднял голову — всё расплывчато кружилось. Вдруг он увидел, как внизу оказался огромный тёмный фыркающий силуэт — Орион? Он склонился и, кажется, пытался что-то унюхать, стоя в нескольких местах от коммуниста. Картинка медленно выстраивалась и русский увидел, как конь тычит своей мордой в РИ, который неподвижно лежал неподалёку. Почувствовав взгляд, Орион поднял голову и посмотрел на коммуниста; в глазах коня читались злость и обида — он громко фыркнул, выпустив в воздух пар, и начал подниматься обратно, бросив своего наездника. Коммунист тяжело дышал и всячески пытался избавиться от боли. В какой-то момент он кое-как смог подняться на ноги — его отец всё так же продолжал лежать на трупах. Подойдя ближе, Союз увидел, что на левом виске царя, который лежал с закрытыми глазами, была кровь. "Попал всё-таки... ", — с этой мыслью воплощение, держась за больное плечо, осматривалось, пытаясь найти пистолет, утерянный в полёте. Оружие чёрного цвета лежало в снегу, чуть ли не утопая в нём. Союз еле наклонился и взял пистолет, встряхнув его в здоровой руке, после чего попытался выстрелить — ничего. Сломан. Швырнув пистолет в сторону, Союз начал подниматься из оврага, оставив своего отца навечно... *** За окном начинало темнеть, на улицах немецкой столицы засветились фонари, обливая жёлтым светом дороги. На улицах стало меньше людей, правда вот полиция, наоборот, проснулась. Служащие из гестапо ходили по улицам небольшими группами, отслеживая районы города, пока Союз в тревоге не мог даже поесть суп, сваренный Кларой, и продолжал думать над собственным планом. Сейчас он сидел за столом на кухне вместе с еврейской семьёй, сидя прямо напротив Михаэля, опустив взгляд. С каждой минутой коммунисту становилось всё тревожнее. — Что Вас тревожит, господин офицер? — вдруг спросил Рубинштейн. Союз поднял голову и посмотрел на хозяина, чувствуя на себе и взгляд его дочери, сидевшей слева. — Вы сам не свой. — Мне страшно. — честно ответил коммунист, на что получил вопросительные взгляды собеседников. — Что Вы имеете ввиду? — тихо спросил Михаэль, глядя на русского, который нервно оглядывал кухню. Союз остановил свой взгляд на подставке с ножами, стоявшей прямо на столе. Деревянные рукоятки так и просили о том, чтобы их схватили. "Никто не пострадает..." — мысленно успокаивал себя Союз, после чего вздохнул и... Схватил один из ножей в подставке, столкнув её на пол другой рукой. Союз мигов встал и переместился к Кларе, став позади неё и несильно приставив лезвие ножа к горлу. Девушка замерзла, не в силах оторвать свои изящные руки от стола. Её отец со страхом смотрел на коммуниста, не понимая, что сейчас происходит. Союз же пытался успокоиться и сделать максимально уверенный вид. — Господин Рубинштейн, признаюсь, что я не офицер... — Тогда что ты здесь делаешь, мерзавец!? — вдруг разозлился старик, сжав кулаки. — Прошу, выслушайте меня... — Союз вздохнул. — Помогите мне скрыться от розыска. Я не делал ничего противозаконного и не собираюсь, просто выслушайте меня, господин Рубинштейн. Мне нужно временное укрытие, затем я уйду сам и при этом все будут живы, обещаю... — Что же Вы хотите от нас? — мужчина переглянулся с дочерью. — Вы сказали, что работали в театре... Надеюсь, у Вас что-нибудь осталось с предыдущего места работы?.. — Осталось... — с прищуром ответил Рубинштейн. — Мне лишь нужно изменить внешний вид, умоляю Вас... — Хорошо. — спустя несколько секунд ответил хозяин квартиры. — Только, будьте добры, отпустите мою дочь. Союз убрал нож, положив его на стол — Клара вскочила и, рыдая, скрылась, оставив мужчин наедине. — Знайте, что я не хочу никому вреда... — Союз посмотрел Рубинштейну в глаза.