Deine Küsse sind wie Gift

***

Шум кристально чистого моря, волны, бьющиеся о берег, белой пеной оседая на золотистом песке — они так и манят жителей курортного городка приблизиться к прохладной воде, искупаться, спрятаться от знойной жары. Крик чаек раздаётся на побережье, а на дорогах чуть подальше от пляжа гудят немногочисленные машины. Эта симфония звуков просачивается через стеклянные окна, изредка привлекая внимание, но не мешая полноценному отдыху. Умиротворённо. По-летнему красиво и спокойно. Так, как и должно быть. В одном из номеров в отеле слышится стук каблучков, приглушённый из-за шерстяного ковра на полу, и тихая песня, которую Германия напевает себе под нос. Шорох штор — и девушка позволяет утренним лучам солнца проникнуть в помещение. Почти сразу на это за спиной раздаётся полный недовольства и негодования стон.       — Guten Morgen, mein Schatz, — немка оборачивается, чтобы взглянуть на русского, довольно хихикая. Тот некоторое время пытается уткнуться в подушку, словно взъерошенный воробушек, и всячески спрятаться от слишком яркого света, вернувшись ко сну. Впрочем, его моральные терзания продолжаются недолго.       — Который час...? — Союз нехотя отрывает руки от лица, невольно жмурясь, медленно привыкая к яркому свету.       — Es ist Zeit zum Aufstehen. Wirst du wirklich bis Mittag schlafen? — Германия, плавно покачивая бёдрами, подходит ближе к кровати, присаживаясь рядом. И моментально приковывает всё внимание своего русского. — Не в твоём стиле. Германия не взвизгивает, едва её резко утягивают к себе, прерывая страстным поцелуем. Она преодолевает секундный ступор и медленно выдыхает, отвечая. Размыкает губы, позволяя чужому языку коснуться её собственного, и просто тонет в окутавших нежных чувствах, не замечая чужие ладони, вплетающиеся в её волосы, нарушая относительный порядок в причёске. Русскому потом обязательно прилетит за это — внутренний перфекционизм Германии подавить не так-то просто, — но разве можно думать о ближайшем будущем, когда немка здесь: буквально протяни руку и можешь коснуться тёплого шёлка немецкой кожи. Союз всегда целовался медленно, вдумчиво, желая полностью ощутить и изучить партнёра, просто обожал это тягучее нечто, длившееся минуты напролёт. И Германия никогда не сопротивлялась подобному порыву.       — Мг-х, — русский нехотя отстраняется, впрочем не скрывая довольной улыбки, как у кота, объевшегося сметаны. Смотрит в поглощающую синеву немецких глаз, искрящих напускным недовольством от такой выходки. — А вот теперь действительно доброе утро.       — Ты же был жаворонком, — она очаровательно вытягивается вдоль чужого тела, укладывая голову на согнутые в локтях руки. Смотрит хитро, как змея, а ресницами хлопает так невинно, словно ангел, заставляет кровь в жилах вскипать от отрадного диссонанса. — Что изменилось?       — Многое. Ты меня изменила, — смущённый румянец на обычно бледных щеках радует.       — Да неужели? — вновь мило хихикает девушка, довольно свернув глазами. Она соврёт, если скажет, что такие слова неприятно слышать. Ей безумно нравится ощущать чуточку любви и заботы в мире, погрязшем в хаосе и сражениях. Знать, что есть место, где тебя любят, ценят и ждут — бесценно. И как бы не был сейчас велик соблазн остаться в постели, она ловко выбирается из объятий, оставив мужчину в недоумении. — Но так или иначе пора вставать. Ещё немного и будем опаздывать на встречу. И, не позволяя опомниться, Германия оставляет его в одиночестве, тихо прикрыв за собой дверь. Союз довольно вздыхает, проводив свою немку взглядом. На губах остаётся фантомный привкус поцелуя. Их отношения складывались замечательно. Настолько прекрасно, что и не верилось, будто это происходит наяву. Германия была столь великолепна, столь очаровательна, что не влюбиться в неё с первого взгляда было попросту невозможно. Она всегда знала, где и что следует сказать, как держаться на публике, как передать уверенность в своих синих омутах и показать непоколебимость характера. Знала, когда стоит его поддержать словами или действиями, а когда — просто промолчать, выслушав. Девушка всегда была рядом и в то же время на расстоянии, не мешая, не надоедая. Она просто существовала подле него, согревая теплом своего сердца и даря покой в душе. И СССР всегда старался свою любовь выразить столь же явно и ярко, что и Германия, чтобы девушка не могла даже на секунду усомниться в искренности его намерений. Нежная, словно лепестки алой розы, немка и холодный и сдержанный, словно снег, русский — они идеально дополняли друг друга. Но могла ли прекрасная утопия длиться вечно?

Бессилен я в мой час страданий;

в душе моей давно темно.

Ты без особых испытаний

воткнула нож в моё плечо.

Звуки битвы где-то на фоне не стихают, но здесь, в глубине берёзовой рощи, они почти не слышны. Что-то с характерным стеклянным звуком разбилось. Сердце ли? Как же может разбиться то, что он лично отдал в заботливые руки любимой.       — Отчего же такое выражение лица? — голос девушки пропитан притворным сочувствием, но довольный взгляд выражает лишь высокомерие. — Неужели думал, что кто-то сможет на самом деле полюбить тебя? Ты жалок. Ты ничтожен. Ты омерзителен, — Германия смакует каждое слово, тщательно отобрав самые ядовитые. Как стервятник обходит Союза по кругу, не отрывая взгляд от своей жертвы. СССР лишь скалит окровавленые зубы, до боли сжимая кулаки. Если пала столица, это ещё не значит, что вслед падёт и вся страна. Его солдаты перебиты, народ страдает в лагерях смерти, но вера в победу всё ещё тлеет в глубине души каждого. Жить хочется всем без исключения. — ...Но, несмотря на всё это, ты достаточно уверенно держался против меня... Ах, дай вспомнить, — немка делает вид, словно действительно забыла сколько дней они провели на фронте в дьявольских сражениях, пытаясь вырвать друг другу глотки, словно для неё это всего лишь весёлая игра. Губы сами собой растягиваются в хитрой ухмылке, едва в памяти возникает образ Советов на поле брани: его пылающий злобой и ненавистью взгляд по отношению к немецким воинам, то возникшее едва ли из ниоткуда мимолётное отчаянье, едва они пересекались и направили друг на друга оружие. — Точно! Целых десять месяцев. Признаться, я приятно удивлена. А за то, что ты у нас такой смелый и сильный, вот тебе маленький подарочек на память. Миг — и поцелуй обжигает губы. Советы даже не успевает среагировать. В груди болезненно сдавливает, и он теряется в непонимании. Неужели это...яд? Выходит, она уже знала исход битвы и заранее приняла противоядие? И всё же убила его изощрённо, подобрав самый гнусный метод. — Не переживай, я обещаю, что сотру все воспоминания о советских нелюдях. Через каких-то тридцать лет никто и не вспомнит о твоём жалком, ничтожном существовании. А, может, начнут забывать уже сейчас...

Передохнув, ты снова встала, свой нож воткнула в сердце мне. Куда любовь твоя пропала? Я волю дал той слабине...

Тьма окутывает мерзкими щупальцами отчаянно сопротивляющееся сознание. Мышцы слабеют настолько, что даже вдох кажется чем-то непосильным. Кашель вызывает адскую боль в груди. Кажется, изо рта вытекает кровь, пачкая раздражающим алым землю. Это не так уж и важно. Он доверял ей и за это безграничное доверие удостоился такого жалкого конца? Провели, как мальчишку? До чего же иронична бывает жизнь.       — Я ненавижу тебя... — хрипит из последних сил русский. Глаза закрываются сами собой. Сил, чтобы бороться с мерзкой немкой, не осталось, но он верит, что есть ещё те, кто будет мстить за него. — Ненавижу. Германия не обращает на его слова никакого внимания, даже не оборачивается. Ей нет дела до последних слов какого-то мертвеца. Уходит с гордо поднятой головой, а на лице сияет улыбка. Это очередная победа. Её безоговорочная победа. Последнее, что слышит русский, — это наполненный безумием радостный смех той, за кого ещё вчера готов был отдать жизнь. Она действительно победила. Избавилась от очередного недоразумения, приблизив утопию для своей нации ещё на один шаг. Новый мир будет идеален, даже если придётся воссоздать его на обломках предыдущего.

Я волю дал любви безумной.

Я ждал тебя сквозь дни, года,

а ты, убив меня бездумно,

желала крови, не меня.

«lux ferre»

Глоток свежего воздуха наполняет грудь необходимым кислородом. Слишком громко, слишком много невообразимых ощущений. Слишком много звуков и голосов. Шорох хлопка постельного белья, шум моря и ветра, приглушённые разговоры людей в здании — всё кажется живым, чертовски необходимым и важным.       — Что я снова здесь делаю? — русский приподнимается на кровати, жмурясь от ослепляющих лучей рассветного солнца. Перед глазами проносятся воспоминания, но ничего из этого теперь не кажется чем-то реальным. Ничего не понятно. Он...жив? Не умер от смертельного яда где-то под столицей? Разве же такое возможно? А разве это было наяву? — Бред какой-то. Так почему я жив? Ответом на вопрос служит судорожный выход и осознание: Германия преспокойно лежит на другой половине кровати. Веки закрыты и не позволяют увидить яркую синеву немецких глаз, тёмные ресницы подрагивают, грудная клетка едва заметно вздымается, прогоняя через лёгкие воздух, такие же как ресницы тёмные волосы разбросаны по белой, словно снег, подушке. Прекрасная. Идеальная даже во сне. Очаровательная в своей временной на первый взгляд беззащитности злобная змея, что убьёт его при любом раскладе, если он хотя бы на секунду проявит слабость.

В голове формируется и разрастается вширь простая констатация: Не доверять никому. Особенно Германии.