Die andere Seite der Realität

***

Стук кирзовых сапог совсем рядом с её временным укрытием приводит в едва ли не первобытный ужас. Так, наверное, и должна себя чувствовать загнанная в угол жертва. Однако как же быстро её нашли. Она не кричит, когда над ухом раздаётся животное, почти звериное рычание. Со своим положением она успела смириться. И растерять остатки гордости она себе не позволит. Только не перед ним. — Столько людей погибло на поле битвы и в лагерях смерти, столько невинных лишились своих семей. И всё из-за тебя, тварь. Так умри же, нечисть, — пуля с мерзким чавкающим звуком пробивает грудную клетку, заставляя быстро бьющееся сердце испустить свой последний удар. Германия подскакивает на кровати, отчаянно пытаясь отдышаться. Воздуха, по ощущениям, катастрофически не хватает, и образ убийцы из сна перед глазами так и не хочет пропадать, заставляя её вновь и вновь вздрагивать от ужаса. Но это её родной дом, и в нём нет совершенно ничего, что могло бы сейчас причинить вред, а тот человек остался в мире грёз до следующей встречи. Пока что в мире грёз. Едва немка понимает, что находится в относительной безопасности, то чуть успокаивается, с выдохом откидывается на мягкие подушки, потухшим взглядом окинув покои, в которых ничего не изменилось. Пение птиц раздаётся за окном, яркий летний свет так и наровит хотя бы одним лучиком проникнуть сквозь тёмные бордовые шторы и плотно натянутую у изголовья ткань балдахина, кожей приятно ощущается атласное постельное бельё, а с минуты на минуту в покои должна войти служанка. Идиллия. Спокойствие. Безмятежность. А в груди всё не отпускает фантомное чувство боли. Сколько же это будет продолжаться? Немка нехотя поднимается с постели, в тёплых меховых тапочках шуршит до окна, раскрывает шторы — пусть это и обязанность прислуги, — впуская в комнату свет, и подходит к напольному зеркалу. Действия чёткие, уверенные, за столько лет отработанные, а оттого и на порядок осточертевшие. Как и собственное отражение в виде тела шестнадцатилетней девочки. Да, пожалуй, последнее выводит из себя больше всего. Германия совершенно не похожа на хрупкую, словно высохшая алая роза, девчушку, силуэт которой прорисовывается в гладкой зеркальной поверхности. Роскошные темные волосы вновь превратились в неописуемое серое нечто, под глазами обрадовались синяки от постоянного голодания, а белая, как мрамор, кожа выглядит ещё тоньше, чем обычно. Она больше не чувствует той силы и уверенности в собственном теле, что была раньше. Сейчас она вновь лишь маленькая беспомощная девочка. — Госпожа моя, доброго Вам утра! — дверь в покои приоткрывается, а в комнату забегает служанка, предварительно учтиво поклонившись. — Ох, вы уже встали. Как Вам спалось? — вопрос, звучавший каждое утро без исключения. Прислуге, конечно, не было никакого дела до сновидений их хозяев, однако правила предписывали интересоваться подобным, но скромно, раболепно, и не забывая о своём месте. Германия не отвечает. Молча рассматривает своё отражение в зеркале, застыв на месте, не моргая. Кажется, слово она и не дышит, не живёт. Лишь быстро бегающие зрачки говорят об обратном. — Госпожа, с Вами всё в порядке? — обеспокоенно звучит голос прислуги. Для немки он лишь фоновый шум, едва ли способный отвлечь от шуршащего в голове роя мыслей. — Я же всё продумала... — бубнит она себе под нос, хватаясь двумя руками за резную дубовую раму зеркала. — Всё просчитала... Всё... — Госпожа? — Сто семьдесят три... Сто семьдесят три раза! — немка от злости небрежно швыряет зеркало на пол, выкрикивая разнообразные ругательства. То с диким треском разбивается, а стекло с шумом разлетается по паркету. В огромном множестве осколков отражается отчаянный взор её бледных голубых глаз. — Как?.. Как он это делает, чёрт возьми? Каждый раз... Обеспокоенный голос прислуги, звуки природы за окном, даже собственное дыхание — всё кажется тихим, незаметным, неважным. Почти таким же, как и она сама. «Жалким недоразумением», как бы сказал её отец. Мысли путаются, тело бьётся словно в лихорадке, и Германия оседает на пол, подчинившись воле прогнувшихся ног. Хочется кричать, истерично смеяться или рыдать, но горло сковывает спазм, и даже малейший писк она вымолвить не в состоянии. Чертов русский обошёл её и в этот раз. Всегда знает, как поступить, всегда на шаг впереди, словно мир для него лишь шахматная доска, а люди на ней сплошь пешки. Но каждый шаг вперёд для Советов оборачивается двумя шагами назад для Германии. А в условиях войны это непозволительная роскошь. — Госпожа моя, Вам снилось что-то плохое? — служанка — Эмили, кажется, — присаживается на корточки, подбирая самые крупные осколки. Позже она позовёт девушек, отвечающих за порядок в покоях принцессы, чтобы они здесь прибрались как следует. Сейчас же Эмили должна проследить за тем, чтобы Госпожа не порезалась или не вздумала причинить себе вред, и для начала нужно попытаться успокоить её. Едва служанка поднимает голову, чтобы взглянуть на девушку, то тотчас вздрагивает: пытливый, досконально изучающий её взгляд настораживает, но спросить принцессу напрямую Эмили не имеет права. — Знаете, у меня на родине обычно говорили: «куда ночь, туда и сон», — служанка было повторяет свою попытку заговорить с принцессой, скрыв секундное замешательство, но её сразу же прерывают. — Как победить того, кто сильнее физически? — отчаянно шепчет Германия, отводя взгляд. — Госпожа, я не... — Не нужно, Эмили. Я знаю: ты не в праве отвечать. Вопрос этот, естественно, остаётся услышанным, но проигнорированым, как и многие предыдущие. Чёртов запрет.

***

Всё та же березовая роща, всё та же битва за столицу... И вновь они одни, в паре километрах от места основного сражения. Солдаты отчаянно борются за свои жизни, за свою родную землю где-то вдали — они же здесь вдвоём. Не могут вымолвить ни слова, лишь смотрят друг другу в глаза.

И всё закончилось, даже не начавшись,

как гром в ночи мелькнул

и ввысь ушёл.

В движениях, словно май уставший,

не обрету и не узнаю я покой.

— Ich werde das zu Ende bringen, Kreatur, — шепчет Германия, направляя на СССР дуло пистолета. Сердце бешено бьётся о грудную клетку и даже волосы на затылке встают дыбом от избытка адреналина в крови, но немка всячески старается не подавать виду, уверенно заглядывая в золотые глаза напротив, что давно выцвели от всевозможных тягот жизни и ожесточенных боёв. Союз направляет на неё оружие в ответ, ни секунды не колеблясь. Германия знает: даже, если русский сейчас пристрелит её здесь, ни один мускул не дрогнет на его лице. Устал, отчаялся, умер внутри, оставив снаружи пустую оболочку. Это было похоже на молчаливую дуель без секундантов, без ссор и оскорблений и без шанса на применение, как и война, начавшаяся между ними также тихо, без объявления о начале жестокой бойни. И в ходе этой дуэли кто-то из них так или иначе должен погибнуть. И уж лучше это будет Советы.

И счастье то, не станет разливаться

в груди, в душевной страсти... Вой –

гул предательства, на голову упавший,

не будет мучить нас уже порой.

Рука не дрогнет — точный выстрел совершится. Сто семьдесят четвертая попытка увенчается успехом, её безоговорочной победой. Германия не знает: проклятие это или же простая удача, но каждый раз после смерти она просыпается в собственном теле, сохранив все воспоминания о предыдущих жалких потугах. И о Союзе. Приятные воспоминания, греющие душу, но одновременно столь же болезненные от осознания невозможности вернуться в ту эпоху временного умиротворения. Встречи, разговоры, совместные прогулки ещё до того, как власть в их странах сменилась. Было ли в них что-то особенное? Что-то, что заставляло сердце биться чаще, а кровь приливать к щекам? Бессмысленно думать о том, чему никогда не свершиться.

Не ощутить то лето

и не узнать им больше:

как жизнь уж красками пестрит...

И вновь

мне слушать больно

снов цветные кости,

что не собрать в скелет,

и не стереть их в порошок.

Германия не знает, закроет ли она глаза сегодня, проснётся ли завтра. В их истории на вершине имеет право оказаться лишь один: утопии для всех не существует. И они вынуждены сражаться за своё место под солнцем, уверенно идя по головам. Свой народ дороже чужого. И хотят они того или нет, но им придётся скалить друг другу зубы, пытаться вырвать глотки, параллельно мечтая станцевать на могиле врага прощальный танец.

До тех пор, пока они не разорвут порочный круг.