Прощай

       — Эх, хорошо! — я откусываю здоровенный кусок пиццы. Таня тоже улыбается, теребит неловко ручки подарочного пакета и тоже тянется за пиццей. Я сдуваю с глаз вечно лезущую в них темную челку, прожевываю и смеюсь. В кафе ни души, не считая девчонки из нашей школы, которая тут, кажется, подрабатывает. Ну и слава богу — все, кроме Таньки, задолбали, хуже горькой редьки.       Я откапываю в телефоне фотку Ангелины — опять губы надула, типа взрослая и важная, показываю Тане, мы ржем вместе:       — Господи, у неё даже на фотках злобное, страшное лицо! — без стыда уже говорю, мне-то уж нечего терять. А Таня кивает, но все ещё боязливо оборачивается.       Я Таньку, можно сказать, подобрала, когда эти гадины начали ее в раздевалке чмырить. Мы с трудов ушли наконец, всем нашим серпентарием в раздевалке терлись, ну я и услышала, какие слова девки говорят Тане. Меня они награждали ругательствами и похуже, но что терять мне, вечной даже не белой, а скорее серо-буро-козявчатой вороне, которая на все уже отвечает вскинутым факом и мечтает свалить к херам?! А Таньке в этой заднице жить же, а она маленькая, худенькая, волосики кудрявые, чисто щеночек, а не девочка, её эти лохматые огромные суки загрызут, до старших классов одна не доживет. Мне наплевать, как после этого остальные девочки будут на меня смотреть, я влетаю в раздевалку, ору громко, дурно, зло:       — Сраные вы идиотины, вы хоть думаете, что языком своим мелете, десять на одну, охуели?! — я даже не подбираю выражений, не до этого сейчас. Почти хохочу над их охреневшими глазищами. Что, съели?       Я хватаю Таню за руку, почти выволакиваю её оттуда, неловко бормочу, что забей, мол, на куриц этих, у них мозгов ни на грамм, злость, дурь и подлость одна, успокойся, я с тобой буду, я знаю, как от них отбиваться.       Вот теперь мы тут. Провожаем август, до его конца чуть-чуть, пиццу едим, я ей накупила всяких мелочей приятных. Таня вроде как счастлива, но в глазах что-то грустное, будто пустое. И я знаю, почему — я все-таки уезжаю, вернусь из лагеря и сяду на поезд до Москвы, для меня — в один конец.       — Сим… Ты же насовсем уезжаешь? — Танька шепчет почти, голосок-то дрожит. Я очень хочу сказать, что ещё приеду, что буду приезжать, лишь бы не смотрела она так пусто и грустно. Но это же будет ложь, ноги моей тут больше не будет, я надеюсь. Поэтому я честно, и, наверное, безжалостно отвечаю:       — Нет. Я не вернусь, мы окончательно уезжаем. Прости, Тань, — я кладу ей руку на плечо.       Если бы могла — забрала бы Таньку с собой. Лишь бы жива девчонка осталась, когда я уеду, лишь бы вытерпела, выдержала, потому что если эти гады не дадут ей жить, я все-таки приеду. Чтобы им самим этого не дать сделать. Это я все бешусь конечно, но знаю, что если они ей ещё что-то сделают — то их шарахнет бумеранг, не обязательно в моем лице… Я расплачиваюсь за пиццу, в последнее раз обнимаю Таньку, машу рукой и сажусь в только что подъехавшую отцовскую машину.       …— А мы же проезжаем через Палех, да? Можно тогда в «ФиксПрайсе» остановиться, в поезд себе поесть куплю, а то там цены конские, а здесь дешево, — обращаюсь я к знакомому палехскому водителю, согласившемуся подбросить меня от лагеря до вокзала. Тот кивает, я быстренько высаживаюсь из машины около магазина и бегу туда. Выбираю себе сухарики, газировку, ещё что-то. Оборачиваюсь — знакомые голубые глазенки, в них и радость, и боль       — Танька! Сколько лет, сколько зим! — обнимаю её, как тогда, летом.       Таня с надеждой смотрит на меня, я знаю, какой ответ она ждет, но я вынуждено обламываю её надежду:       — Прости, но я проездом. У меня в полвосьмого поезд до Москвы, я тут, под Южей в лагере отдыхала, ну, я тебе рассказывала. Прости, Тань, бежать пора! Обнимаю, пока! — я её ещё раз хватаю за плечи, на полноценные объятия не хватает времени. Шепчу под нос: «Нет, все же, прощай. И прости» И бегу, едва сдерживая слёзы. А Таня, наверное, их уже не сдерживает…