До пяти

Раз. Этот урок мы проводим в демонстрационных целях для вас и воспитательных целях для Серафимы, в плане учебы и поведения. Два. Серафима не умеет рисовать и вести себя, как следует. Три. Вот, смотрите, ребята, на этот рисунок! Ну это же… Четыре. Пять.       Я повторяю числа от одного до пяти раз за разом, как мантру, потеряв уже даже смысл их, я считаю, просто, чтобы не сойти с ума. Или не схватить тяжеленный деревянный мольберт и не швырнуть его в Анжелку.       Она будто бросает слова, они меня прошивают, как пули, я себя чувствую смертницей перед расстрельной командой. Почти смеюсь и хвалю себя за сравнение — ведь ненавидит-то она меня за взгляды мои! Думаю, что нагло врут те, кто говорит и думает, что оппозиционеры государству — правдивые, честные, кругом позитивные, абсолютно без исключений, узнав о моих взглядах, противоположных её, Анжела меня и возненавидела, даже устроила нам подобие политинформации, которой хватило бы, чтобы избавить меня от неё навсегда, но я, правда по её словам «дура набитая, зомбированная», не допетрила записать. Да и это глупо — в какой-то мере, сколько людей, столько и мнений, я не запрещу ей думать так, как она думает, но пусть и она даст мне думать так, как я хочу…       Ужас весь в том, что я не одна, даже не в присутствии одноклассников, давно уже привыкшим к тому, что Анжела меня ненавидит — тут студенты. Я уже трижды прокляла того, кто придумал открытые уроки.       «Воспитательные цели, сволочь! Ты уже три раза вежливым, ровным, блевотным тоном окунула меня в грязь»       Слова сыплются. И рисую я уродливо, и веду себя, как чмо последнее, и вообще лучше бы я умерла…       Нет, смерти она мне в открытую не желает — за место свое трясется, но честно, если бы не уголовный кодекс, я уже бы трупом тут лежала.       Я распахиваю глаза до предела, они почти из орбит выкатываются, растягиваю губы в широкой, неестественной улыбке, но все это трещит по швам, я не знаю, как ещё держусь. Серафима — пример того, как не следует учиться.       Да что там учиться! Анжела Борисовна, скажите, что я лучший пример того, как не надо жить, с Вашей стороны так честнее будет! Видите? Она совершенно не хочет никого слушать и слушаться.       Того, кто меня оскорбляет и травит — вестимо, не хочу. Я говорю про себя, конечно, скажу вслух — она меня точно ударит. Или сразу убьет       Рядом со мной сидит девочка-студенточка, вроде как практикуется, подправляет мне мой несчастный рисунок, такой же облитый дерьмом из уст Анжелки, как и я сейчас. Я затравлено смотрю на неё, на её сокурсников — но ни капли сочувствия, ни крошки поддержки, что уж об одноклассниках говорить, для них чмор меня от Анжелки — норма.       За глаза я её давно почти уже не зову по имени-отчеству, в глаза, конечно, приходится, хоть больше ей подходит не «Анжела Борисовна», а «крыса старая».       Конечно, мама с папой в курсе, что она мне говорит, папа даже может пойти, куда надо и сказать об этом, и Анжелка тут же вылетит из преподавательского состава художки, как пробка из бутылки…       Но нет. Не сделает этого папа. Нам этого не простят. Мы — москвичи, залетные, мы виноваты во всём, и если уволят человека, который тут живёт чуть ли не с рождения и давно стал своим, то на нас, наверное, пойдут с вилами. Мы не имеем права. Мы здесь чужие. Но родители взрослые, мама в основном дома, отец работает в Москве, с людьми контактирую в основном я. И за увольнение отдуваться мне, а я и так не выдерживаю почти.       Очередная пуля в голову, ещё одно ругательство типа из лучших побуждений. Я не знаю, как ещё держусь, я всегда думала и думаю, что слабая, безвольная, без стержня, но рыдать при ней и студентах совсем уж западло — не дам я старой садистке такое удовольствие. А главное, наушники она у меня ещё в начале занятия отобрала, чтобы не было у меня возможности заткнуть уши и хотя бы на время защитить себя от словесных пуль.       И, наконец, студенты сваливают. Пытка вроде как окончена.       — Можно мне выйти? — голос нарочито спокойный у меня, но все равно предательски дает небольшую трещину.       Толком не услышав разрешение, я буквально вылетаю из аудитории, бегу по коридору, в глазах мелькают висящие на стенах работы студентов. В конце видна дверь с человечком на ней, я сворачиваю и с воем сползаю по стене. Хорошо, что туалет далеко от аудитории, никто не слышит, как я здесь воплю. Я даже не вижу ничего, так слез много, я в порыве злости даже ногами по кафелю стучу — плитке от этого ничего, но хоть душу отвожу. Я не знаю, что меня удерживает от того, чтобы пойти в класс и прирезать Анжелу канцелярским ножом, которым мы точим карандаши для графики.       — Старая, ебанутая сволочь! — с огромным удовольствием выплевываю я сквозь слёзы и попавшие в рот волосы.       А когда понимаю, что слёзы кончились, что я не погибла в туалете и даже способна ходить, то хватаю сумку и бегу вниз, горько думая, что пожалеть меня сейчас некому, родители в Москве по делам, я одна дома.

***

      Я в очередной раз перемываю кости Анжеле у себя в канале. Конечно, она уже позади, но сложно забыть человека, которого ненавидел. В комментах, конечно, все за меня, но тут цепляюсь за один. Настя, родственница маминой подруги, тоже в художке этой училась, точнее, и сейчас учится, как студентка, но у неё, вроде, не ведет Анжела, а я и забыла, что она меня читает. «Если ты про АБ, то она умерла пятнадцатого октября от последней стадии рака». Я застываю сначала, а потом ловлю себя на том, что мне никак, пусто. Я не могу её жалеть, хотя вроде надо бы.       Но не могу. Чтобы её простить, я слишком слабая, наверное. Родственников, если есть, жалко, да, но её не получается. Это, конечно, ужасно, но я не могу сейчас по-другому…       Я снова считаю до пяти. Уже по привычке, наверное. Ничего не меняется. За пять секунд жальче не стало.