Глава 1 "Ошибка"

"...Завершением творчества Дали стала картина «Ласточкин хвост» — незамысловатая каллиграфическая работа, незапоминающаяся и невыразительная. Так может показаться обычному обывателю. Но Дали не писал простых вещей, они были ему чужды. Сюжет работы был навеян теорией катастроф французского математика Рене Тома..." Глава 1 "Ошибка" Молодой человек смотрел в окно. На улице стояла прекрасная весенняя солнечная погода. Его мать сидела в машине и курила сигарету за сигаретой, бесконечно вытирая бесполезным и насквозь промокшим платком свои слёзы. Её лицо красное и опухшее. Как фарш. Нет, как будто её обварили кипятком. Ужасное зрелище... Могла бы и потерпеть до дома. Заперлась бы в ванной или в своей комнате и выплакалась бы вдоволь. Нет, надо это делать на парковке прямо перед психушкой, под окнами психиатра. – Сынмин, – мужской голос вернул молодого человека в реальность. Психиатр смотрел на юношу вкрадчиво, снисходительно улыбаясь. Сынмин молча смотрел в ответ. Его пальцы теребили шнурок ветровки. Ногти пытались отковырять маленький кусочек застывшего клея. – Сынмин. Ты хочешь что-нибудь рассказать мне? Как ты себя чувствуешь? – Нормально, – коротко ответил юноша, пытаясь подавить своё раздражение. Психиатр некоторое время молча наблюдал за молодым человеком. Ким Сынмин. Недавно исполнилось восемнадцать лет. Скоро закончит своё обучение в школе и будет поступать в академию искусств. Отличник. Активно занимается фортепиано и вокалом. Планирует стать профессиональным музыкантом. Второй ребенок в семье, есть старшая сестра. Семья неполная, отец умер восемь лет назад. Это короткое досье никак не намекало на психическое состояние Сынмина. Однако вид юноши говорил сам за себя. Высокий молодой человек с широкими плечами. Но очень сильно истощенный, чрезмерно худой. Пальцы длинные, тонкие, музыкальные. Челюсть напряжена, губы поджаты. Густая чёлка ниспадала почти до глаз. Его вид говорил о нём как об аккуратном молодом человеке, ведущем спокойный образ жизни. Глаза слегка слеповато щурились. Должно быть очень много учиться, много читает и глаза устают. Впалые щеки, круги под глазами, покусанные губы – результат невроза. – Твоя чёлка, – наконец заговорил врач, – Ты скрываешь высыпания на лбу. – Что? – не понял парень. – У тебя следы на щеках и подбородке. И я вижу угревую сыпь на лбу. Давно у тебя привычка выдавливать прыщи? Сынмин беззвучно рассмеялся, качая головой. Более тупые вопросы он ещё в жизни не слышал. Врач продолжал за ним наблюдать, подмечая каждую эмоцию и каждую деталь, скрывая свои намерения за добродушной улыбкой. – Почему моя мать сегодня целый день плачет? Психиатр открыл какую-то папку и начал водить ручкой по исписаным страницам, периодически останавливаясь и что-то отмечая. – У тебя прекрасная успеваемость и большие успехи в музыке. Фортепиано, верно? – И вокал, – кивнул Сынмин. – Кем ты планируешь стать после учёбы? Юноша устало вздохнул, стараясь не смотреть в окно. Вид его матери слишком угнетал. – У тебя есть друзья? Девушка? – Я не вижу смысла в этом разговоре. Я хочу домой. Я так нормально и не смог поспать. – Могу тебя понять. Тебя привезли сюда сразу после больницы. – Меня выписали. Мне уже лучше. Мне стоит просто немного отдохнуть, вот и всё. И моя мать, – поморщился Сынмин, вновь бросив взгляд в окно, – Почему она рыдает? – Потому что это твоя третья попытка покончить с собой, Сынмин, – спокойно ответил психиатр, сплетя пальцы в замок. Ах да... Это. Последние дни он почти не спал. Мысли не давали покоя, а голова гудела так, будто в ней поселился рой свирепых пчёл. Не смотря на все усилия, Сынмин не мог отделаться от отвратительного удушающего липкого чувства, которое он никак не мог обозвать ни одним подходящим словом. Это не страх, не боль, не отчаяние. Это пустота. Вакуум. Черная дыра. Мазута, в которой гибло всё живое. В тот день он не пошёл в школу, прогулял дополнительные, пропустил уроки музыки. Просто гулял по городу, бродил по улицам, не замечая никого и ничего вокруг. Бродил как призрак, пока не понял, что вполне мог бы им стать взаправду. Сынмин пришел домой. К счастью, никого не было. Это хорошо. Не переодеваясь, даже не разуваясь, он включил в ванне горячую воду и залез прямо в одежде, чувствуя как тело обжигает кипяток. Он взял бритву, со всей силы разбил её о стену, оставив только маленькое лезвие. Такое ничтожное и незаметное, но очень опасное... Это ничтожество могло положить ему конец. Вот так. И кожа стала до одурения правильно расходиться ярко-алой полосой. Не больно. Никак. Тогда он нажал сильнее, и как-то неестественно полилась бурая струйка крови, окрашивая воду в красный. На лице юноши застыла кривая улыбка. Он закрыл глаза и просто начал ждать, пока не провалился в дрёму, а затем и в сон... ...Из которого его грубо вытащили, пихая в рот трубку для вентиляции лёгких, едва не сломав его глотку изнутри. Ещё эти проклятые капельницы, катетеры, ослепляющий свет и куча людей вокруг, которые суетились и переговаривались. После этого несколько дней в реанимации, потом ещё несколько дней в терапии, и вечные слезы матери... Боже, лучше б сдох... – Я уже всё объяснил. Это не самоубийство. – Ты порезал себе вены на руках, – сказал мужчина, бросив взгляд на забинтованные запястья юноши, которые Сынмин спрятал, натянув рукава до самых ладоней, – До этого ты повесился в ванной. А в самый первый раз тебя сняли с моста. Немного помолчав, Сынмин скрестил руки на груди и дёрнул плечом: – Я гулял. Доктор глубоко вздохнул и достал какой-то новый лист с подписью и печатью. – Сынмин. Это третий случай. С перерывом в полгода. Твоя успеваемость никак не изменилась, учителя тебя очень хвалят, говорят, что ты один из лучших и прилежных учеников и хорошо общаешься со сверстниками. Но твоя семья сообщила, что ты последний год ведёшь себя очень странно. Ничего не ешь, почти не спишь и стараешься не выходить лишний раз из дома. А затем суецид. Потом ещё один. И ещё. Тебе есть что рассказать? – Я нервничаю перед выпускными экзаменами, – холодно ответил юноша, не замечая как его нога сотрясается мелкой дрожью. – Это же ложь. – Нет. И они снова надолго замолчали. Казалось, что психиатр испытывал терпение молодого человека. Но раз Сынмин уже здесь, а мать продолжает рыдать в машине, значит, за него уже всё решили, верно? – Тебе нужно отдохнуть несколько недель. Обследоваться. На лицо депрессия, а её можно и нужно лечить, – мягко произнёс доктор. – У меня подготовительные к экзаменам. – Ничего, директор школы и преподаватели уже обо всём знают. Обещали уладить этот вопрос. Сынмин тяжело вздохнул. Значит, вся школа уже знает. – Блядь, – прошептал юноша, закрыв глаза. – Так как тебе уже восемнадцать лет, ты можешь расписаться самостоятельно. – Пусть это сделает моя мать. – Она уже оставила свою подпись. Сынмин взял в руки планшет и ручку. На мгновение рука зависла, а затем юноша поставил подпись в добровольном соглашении госпитализации в психиатрическую больницу. Лучше бы сдох. Молодой человек, проходя мимо стола психиатра, небрежно бросил планшет на стол. В голове царила пустота. Юноша даже не чувствовал собственного сердцебиения. Раздражение сменилось на безразличие и пустоту. И так было даже лучше. Намного лучше. Вот только он не должен здесь быть. Сынмин точно и ясно понимал это. Всё потому что с его головой было абсолютно всё в порядке. Никаких расстройств и депрессий не было. А эти три попытки... Они были нужны. Просто нужны. Доктор быстро засобирался и встал, объясняя, что его мать уже собрала и привезла необходимые вещи. Выходя из кабинета, он объяснял молодому человеку сценарий его ближайших недель проведённых здесь. Их шаги гулом раздавались по пустому коридору. Психушка. Сынмин ожидал здесь увидеть чудиков, безумных пациентов, которые бились головой о стену или убегали от санитаров, размахивая штанами и сверкая голыми задницами. Но нет. В мужском отделении были унылые мужчины и юноши разных возрастов. Все было спокойно. В гостиной пациенты смотрели телевизор, играли в карты, пялились в одну точку, кто-то даже тихо плакал, а кто-то читал. Новенького встретили безразличным взглядом, опасливо поглядывая на психиатра. Где-то в углу стояло фортепиано, покрытое пылью, а над ним висела картина Сальвадора Дали "Ласточкин хвост". Идиотский выбор. Просто идиотский. Сынмин брезгливо поморщился, продолжая следовать за доктором. Далее ему показали столовую, уборную, старомодные телефонные будки и общую ванную, которой можно было пользоваться только под присмотром санитаров. И нигде. Не было. Дверей. Палаты. Хоть здесь господь сжалился, и у юноши была пустая двухместная палата. Никого, кроме него. Хоть какая-то иллюзия личного пространства. И около кровати уже стоял чемодан с личными вещами, а на прикроватном комоде лежала пустая тетрадь и ручка. – Чтобы ускорить твоё выздоровление, тебе необходимо будет вести здесь записи, отмечая своё самочувствие, записывая свои мысли и важные моменты каждого дня, – объяснил психиатр, – Это необходимо, чтобы я смог быстрее разгадать загадку твоего состояния. Сынмин стоял как вкопанный, даже не моргал. Просто смотрел на свой чемодан и молчал. В голове ни одна мысль не формировалась, будто в голове стоял туман. Юноша даже не заметил, что доктор что-то сказал о том, что в целях правильного лечения забирает его мобильный телефон и, что его матери лучше ехать домой, не прощаясь. Потом произнеся какое-то тупое напутствие, оставил его одного в незнакомом месте, в незнакомой палате, смотреть на свой чёртовый чемодан. И только когда юноша остался один, на него внезапно навалилась реальность, которая беспощадно расплющила его, переломав каждую косточку. Это ошибка. Это блядская ошибка. Это просто чудовищная ошибка. Его не должно здесь быть. Он нормальный, не псих. Это ошибка. ОшибкаОшибкаОшибкаОшибкаОшибка Юноша вздрогнул от звука открывающейся двери. В комнату осторожно заглянул черноволосый юноша с лисьими глазами, белой кожей и самой добродушной улыбкой на свете. – Привет, я Чонин. Извини за вторжение. Мне сказали, чтобы я тебе подсказал как тут всё.