Глава 2 "Болтливый немой"

Глава 2 "Болтливый немой" Чонин оказался самым нормальным человеком на фоне всего вокруг. И это выглядело так, будто на цветной футболке явно и отчётливо виднелось бледное выделяющееся пятно, которое оставил отбеливатель. С ним действительно всё было в порядке. Паренёк был ровесником Сынмина, даже чуть младше. У него была манера тихо говорить, внимательно слушать, внезапно шутить и всё время улыбаться. Постоянно. Прям не прекращая. Улыбка лишь на мгновение могла поблекнуть, если юноша о чём-то задумывался. Чонин сразу прилип к Сынмину, потому что ровесника здесь он давно не видел. И улыбчивый юноша тут же принялся объяснять, что тут да как, параллельно задавая ненавязчивые вопросы о внешнем мире. И всё равно что-то было не так. Сынмин буквально кожей чувствовал некий подвох. Быть может он слишком предвзято относиться к душевнобольным, но сам факт, что они ДУШЕВНОБОЛЬНЫЕ звучал так, будто они в любую секунду могли поймать какой-то свой припадок, броситься тебе в лицо и отгрызть щеку или ухо, на что Чонин конечно смеялся, припугивая, что так оно и случится. Первое, что новый знакомый объяснил Сынмину – суецидников перестали заселять вместе с другими пациентами, потому что в последнее время это приводило к самоубийству. Вот почему Сынмин оказался один в палате. И вот почему дверь в палату открывалась каждые пятнадцать минут, и санитар произносил дежурное слово "Проверка!". – Если ты вдруг всё же решишь наложить на себя руки, то скорее всего тебя поймают, заколят транквилизаторами и отправят отдыхать в "мягкую комнату". – "Мягкая комната"? Чонин кивнул в сторону коридора, в конце которого была большая дверь, которая запиралась снаружи и было небольшое прямоугольное окошко. – Изолятор. Хочешь глянуть? – улыбнулся Чонин и, не дожидаясь ответа, пошёл по коридору, вынудив Сынмина последовать за ним. – Там кто-то есть? – Сейчас узнаем, – улыбался юноша. Они отодвинули затворку и заглянули в окошко. Это была камера-одиночка с мягкими полами и стенами. Там не было ничего, никакой мебели. Пожелтевшие стены с небольшими царапинами, но уже от этого мурашки бежали по коже, ведь в этих царапинах легко угадывались следы ногтей и даже следы зубов. – О, всё-таки никого, – немного огорчённо вздохнул Чонин, а затем снова расцвёл в улыбке, – Но знаешь, иногда можно увидеть, как кого-нибудь сюда притаскивают. Зрелище конечно не для слабонервных... Идём, я тебе ещё что-нибудь расскажу. Сынмин не подавал вида, но по его позвоночнику пробежал холодок. Отчего-то внутри уродливым цветком распускался ужас перед этой комнатой. Второе о чём предупредил Чонин – не принимать никаких лекарств, которые дают врачи. – Я и не собирался, мне это не нужно, – отмахнулся Сынмин. – Да, тут каждый второй – Иссус Христос и каждый уверен, что он не сумасшедший. – Но я не сумасшедший. Я вообще скоро выйду отсюда. – Ты же суецидник? Я заметил бинты на запястьях, – Чонин задрал рукав и показал уродливый рубец на своей кисти, но на его лице всё так же оставалась улыбка, а в голосе сохранялась всё та же добродушная интонация, – Я тоже думал, что я тут максимум на месяц. – И сколько ты уже здесь? – Три года. Внутри Сынмина образовался огромный тяжёлый клубок нервов, который разорвался внутри метеоритным дождём. Тошнота подкатила к горлу. Перед глазами резко потемнело, и парень дрожащей рукой схватился за дверной косяк, растерянно глядя перед собой, тяжело дыша. Чонин грустно улыбнулся и похлопал нового знакомого по плечу: – Не грусти, я тебе объясню как быстрее выбраться отсюда. Просто не совершай моих ошибок и делай, что говорю. Глядишь, нас вместе выпишут. Третье о чём предупредил Чонин – не записывать в дневник ничего, что связано с другими пациентами. Не упоминать ничьи имена. Не останавливать своё внимание на ком-то, с кем удалось познакомиться. – Если этот человек умрёт или попытается сбежать, то ты будешь в поле подозрений. Не пиши в дневнике о других, – объяснял брюнет. Голова Сынмина кипела от новой информации. Не смотря на то, что Чонин говорил о всех этих вещах так беззаботно, зловещий смысл всего никуда не испарялся. И так прошла первая неделя. Привыкнуть к новой обстановке было ужасно тяжело. Пациенты наводили жути, не смотря на то, что это было мужское отделение, где были только страдающие депрессией, несколько суецидников,иодин парень с РПП и пару тихих шизов, которые сидели как овощи, только разве что не роняя слюни. Сынмину прописали антидепрессанты, седативные и снотворное. Из-за низкого веса санитары следили, чтобы он съедал свою порцию полностью, даже если это была редкостная гадость. В дневник он писал свой распорядок дня, не упоминая Чонина, с которым проводил большую часть времени. Здесь было смертельно скучно. От книг тошнило, потому что это было либо крайне нудное чтиво, либо Библия. Играть в карты с пациентами старше не хотелось. Юноша избегал взрослых во что бы то ни стало. Смотреть телевизор было просто невыносимо, потому что там был один канал, который крутил исключительно телемагазин. И звонить домой не хотелось. Не хотелось слышать плачь мамы. Не хотелось задавать вопросы сестре. И когда его звали пообщаться с семьёй, Сынмин говорил, что после таблеток его сильно клонит в сон, и отказывался от общения. Психиатр пытался разговорить его, но юноша никак не собирался рассказывать о причинах своих попыток уйти из жизни. Каждый раз он отвечал односложно "из-за учёбы", даже не утруждаясь, чтобы это звучало хоть сколько-нибудь убедительно. Прошла ещё одна неделя. Затем ещё одна. И эта скука начала сводить с ума настолько, что хотелось лезть на стену. Из развлечений только сон и еда. А идти в душ перед другим взрослым мужиком, даже если это санитар, которому было на тебя наплевать, вообще не хотелось. Вот почему почти от всех пациентов здорово воняло. Чонин же оставался всегда спокойным и безмятежным. Он разговаривал с санитарами, иногда садился играть в карты, смотрел телевизор, листал книги, просто дремал. Он уже привык к однообразию. – Я теперь понял, почему отсюда хотят сбежать или наложить на себя руки, – мрачно вздохнул Сынмин, безразлично глядя в экран старого телевизора. – Да, скучновато, – улыбнулся Чонин. – На фортепиано кто-нибудь играет? Парни посмотрели на молчаливый старый музыкальный инструмент, покрытый многолетней пылью. На его крышке стояли горшки с полудохлыми цветами и старинный магнитофон, который скорее всего уже давно не работал. – Я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь играл, – пожал плечами младший. – Может сыграть психам? – усмехнулся Сынмин. – А ты умеешь? – О, да. – Ну... Попробуй. Только потом если тебя потащат в изолятор, я тебя спасать не буду, – засмеялся Чонин. Парни подошли к инструменту, нерешительно оглядываясь по сторонам. Руки Сынмина коснулись черного дерева. Он сел на стул и поднял крышку, а затем переглянулся с Чонином, который заинтриговано кусал губы. – Давай, – прошептал младший, и руки Сынмина опустились на клавиши. Тишина. Сынмин ловко пробежался по всем клавишам, но в ответ инструмент молчал, и парни рассмеялись. – Они оставили каркас и сняли все струны, – объяснил Сынмин, продолжая смеяться. – Да, наверное, чтобы психи не пугались. – Как тебе мой концерт? – Гениально! Браво! – смеялся брюнет, – Можно ещё? На бис! Сынмин снова оглянулся. Пациенты не обращали на них никакого внимания, а санитаров и вовсе не было. Тогда юноша заговорщески улыбнулся новому другу: – Может быть мне исполнить песню? – О, великолепно, – засмеялся Чонин, – Что-нибудь джазовое пожалуйста! Руки Сынмина снова опустились на пыльные чёрно-белые клавиши. Мягкий немой аккорд. А за ним ещё один и ещё. Красивый беззвучный пассаж. Но это было завораживающе... Глаза молодого человека были закрыты. Музыку, которую он исполнял, слышал только он сам. Его плечи держались прямо, локти красиво разведены в сторону, а длинные пальцы знающими движениями танцевали свой танец, безошибочно нажимая на клавиши, которые звучали бы аккордами, интервалами, многоголосиями. Спина молодого человека сохраняла гордую осанку музыканта, но корпус двигался, давая понять объём, ритм, громкость и тишину немой музыки. Его игра была гипнотической, точной, виртуозной. Юноша растворился в музыке, которую слышал только он, но он даже не догадывался, что парнишка с черными волосами смотрел на него совершенно завораженно, словно он был свидетелем волшебства. Словно он тоже слышал, что немой инструмент снова мог петь. На мгновение Сынмин остановился, а затем с новой силой стал играть, сделав глубокий вдох. Это было похоже на вихрь, который его захватил. И Чонин готов был поклясться, что это была самая красивая музыка, которую он когда-либо слышал. До того момента, пока губы Сынмина не открылись, и он не запел. У этой импровизированной песни не было слов. Просто молодой человек озвучивал мелодию, которую играл. И его голос был нежный, мелодичный, медовый, но в то же время уверенный и сильный. И чем больше он играл, тем громче и ярко он пел. Пациенты удивлённо смотрели в сторону юношей. Кажется, что в этих стенах никогда не звучало такое красивое пение. И санитары тут же сбежались, тревожно оглядывая всех, боясь, что для кого-то импровизированный концерт мог стать триггером для истерики. Но истерик не было. Было только восхищенное молчание. Эту гнетущую тишину и смертельную скуку нарушила чья-то неспокойная, но красивая душа. И когда Сынмин замолчал и открыл глаза, то на него обрушились аплодисменты. Парень испуганно оглянулся и увидел, как его невольные слушатели аплодировали ему, молча благодаря за эти чудесные моменты. – Лицо попроще сделай, а то тебя как будто сейчас вырвет, – засмеялся Чонин, глядя на обескураженное выражение лица друга. Это было красиво. И это не смогло пройти мимо лечащего врача Сынмина. И о последствиях этого молодой человек обязательно узнает. Но до этого времени, они с Чонином болтали обо всём на свете, смеясь над разной чепухой и невольно чувствуя, что они становятся всё ближе. Наконец, Сынмин всё же решился, спросить своего друга о причинах пребывания здесь. Как ни странно, Чонин нисколько не испугался этой темы и говорил совершенно свободно обо всём. – Мои родители погибли, когда мне было тринадцать, и моя бабушка стала опекать меня. У меня всегда были хорошие отношения с ней, но после трагедии она стала сама не своя... Короче говоря, она повесилась, – улыбнулся Чонин. Сынмин удивлённо слушал друга, недоумевая, почему тот улыбался. Но перебивать не стал, продолжая слушать. – Она повесилась на кухне. Знаешь, забавно, – усмехнулся брюнет, вороша свои густые волосы, – Я всё думал, зачем над столом она повесила верёвку... Сынмин закрыл глаза, чувствуя, что слушать становится всё тяжелее. И эта улыбка... Видимо, Чонин всё время улыбался, потому что это была защитная реакция после полученной травмы. – Я испугался, когда увидел её, – взгляд юноши стал рассеянным, словно он прямо сейчас видел то, о чём говорил, – И... Я не позвонил ни в полицию, ни в скорую... Просто смотрел на неё. – Сколько она так провисела?.. – Сынмин уже жалел, что задал этот вопрос. – Одиннадцать дней. Удар. Сынмин почувствовал, как это выбило из него весь дух, заставив беззвучно задохнуться от ужаса. А Чонин снова улыбнулся. – Нас нашли соседи. Я плохо помню этот момент, но знаю, что они вызвали полицию и медиков, а потом я оказался здесь. И в первый же день я перерезал себе вены... – Пиздец, – всё что мог сказать Сынмин, совершенно оглушенный ужасной историей. – Да не парься так. Мне типо... Легче стало. А может быть надоело страдать из-за этого, не знаю. Но в любом случае, я уже смирился. Так что всё нормально. – Ясно... – А ты? Почему ты вскрыл вены? По сравнению с историей Чонина проблемы Сынмина будто не имели никакого веса. Но стоило вспомнить, и отвращение вперемешку с гневом и стыдом противно прилипли к его рёбрам, прямо изнутри, пачкая органы своей грязью. – Я... До меня домогается мой учитель музыки, – выдавил он, – И я ничего не могу с этим сделать, потому что я... люблю его дочь.