Часть 1

Солнце светило неярко, с трудом пробиваясь через плотные, стройные ряды туч, застилавших небо. Машины с громким, неприятно ввинчивающимся в голову звуком пролетали мимо. Изредка со стороны дороги слышалась громыхающая из некачественного динамика музыка, но быстро растворялась в общем угнетающем дорожно-уличном гуле. Дома-многоэтажки добавляли пейзажу мрачноватой правильности, возвышаясь над дорогой безмолвными, бледными истуканами. В воздухе стоял запах выхлопных газов и иронично-правильной обреченности: выйдешь на улицу, вдохнешь, и будешь вечно биться-биться о прозрачные стенки железнозанавесной коробки, дышать на ее железные-стеклянные стенки и рисовать-рисовать-рисовать недостижимо нежелезное и нестеклянное. Из каждого окна многоэтажки открывается собственный застекленный вид на нерадостный пейзаж: живешь справа – увидишь несправедливо безжизненную детскую площадку со слишком живыми надписями на потрепанных боках серо-желтой горки, живешь слева – глядишь глаза в глаза в бессмысленно-стеклянные окна многоэтажки-соседки. Прислонившись лбом к холодному окну-глазу, с непонятным нетерпением вглядывается в серое-заоконное девочка. -Вера! – тишину разрезал женский голос. Он был довольно низким, грубым и с изрядной долей раздражения. – Что ты там высматриваешь? Вслед за раздраженной фразой в комнату вплыла ее исполнительница. Это была худая женщина лет сорока пяти, одетая в дорогой темно-зеленый брючный костюм. Черты ее лица, по всей видимости, даже в юности не были привлекательны: глаза, хоть и довольно большие, были посажены слишком близко, нос был длинным и крючковатым, а губы – тонкими и бледными, будто несколько сплетенных вместе непроваренных макаронин. Она хмурилась и нетерпеливо мяла собственные пальцы, словно нервничала, что завершало образ и делало ее совсем уж непривлекательной. -А? – Вера обернулась, обнаруживая весьма отчетливую схожесть с матерью: у нее тоже были большие, близко посаженные глаза и тонкие губы, но нос был прямее и несколько короче. Взгляд у девочки был внимательный, довольно умный и даже пронзительный. -Займись чем-нибудь! – раздражения в голосе женщины прибавилось. – Видеть не могу, как ты тратишь время на то, чтобы по-идиотски пялиться в окно. Это просто невозможно! У тебя городская олимпиада на носу, и лениться совершенно непозволительно! -Конечно, мама. – голос Веры тут же поскучнел, а лицо сделалось по-заоконному серым и стеклянно безэмоциональным. Казалось, теперь она сливается с безрадостным пейзажем за окном, идеально вписывается в него, как недостающий кусочек паззла. Девочка спрыгнула с подоконника, заработав осуждающий взгляд матери, и зашагала к двери. У самого выхода она помедлила, будто хотела что-то спросить, но не стала разворачиваться и зашагала дальше по до блеска натертому коридору в свою комнату – такую же стерильную, как и все остальные. Комната Веры – она знала это точно, поскольку однажды была у подруги в гостях – была не очень похожа на обычные комнаты пятнадцатилетних девочек. На стенах не было ни плакатов, ни рисунков, ни постеров, ни даже фотографий – на их месте красовалась абсолютная пустота, белая дыра, провал – в общем, все и ничего. Иногда, когда Вере становилось совсем уж тяжко, она подходила к этой стене и воображала, что сейчас коснется ее пальцами – и не нащупает сопротивления, ее пальцы продут насквозь и окажутся где-то по другую сторону реальности, на ее изнанке или оборотной стороне – где угодно, но не тут. Но этого, конечно, не происходило, и Вера раз за разом касалась шероховатой поверхности стены. Вот и в этот раз Вера сделала глубокий вдох, задержала дыхание и начала медленно подносить пальцы к стене. Но чуда не случилось – пальцы все так же встретили шероховатую поверхность. Тяжело вздохнув, Вера решила, что этим вечером ей просто жизненно необходимо отвлечься, а потому извлекла горячо любимого «Гарри Поттера» с книжной полки и поудобнее устроилась на кровати. Так и прошел ее вечер: в нарочито отдаленных испытаниях, выпавших на долю никак не связанных с нею людей, в другом, несомненно более ярком мире, в котором Вера, по правде сказать, иногда мечтала побывать. Наконец, решив, что с нее на сегодня хватит, Вера попыталась закрыть книгу – и не смогла. Пальцы словно налились свинцом, голова одеревенела, ноги приросли к полу, и только сердце бешено отстукивало одному ему известный ритм, будто бы пытаясь заставить замершую Веру встать и закрыть-таки книгу, но тщетно: сознание Веры медленно, но верно погрузилось во тьму.

***

Правильно говорят – когда умираешь, жизнь проносится перед глазами. Только вот никто не говорит, что, когда умираешь, падаешь в темное-бездонное, бесконечное-пустое, ужасающее-затягивающее, а рядом яркими цветастыми картинками, будто дразнясь, вспыхивают воспоминания, покрываются рябью, пульсируют, будто говорят «помни-помни-помни-помни». А ты и не забудешь никогда, потому что ты сам есть один большой клубок воспоминательных нитей, ты переплетаешься сам с собой, сам пульсируешь и сам рябишь, и только помнишь-помнишь-помнишь и летишь… Так и Вера: сейчас она была прогулкой в парке, шумом вокруг и звуком фонтанной воды, голосами родителей и собственным я, искренне беззаботно-летящим в воздух. Идиллия взлетела, разбилась и развеялась. Вера обратилась в раздраженный голос мамы и злой – папы, Вера стала раздражением и угрозой, злобой и напряжением, Вера натянулась, как струна – и рассыпалась на миллионы осколков, ее унесло из парка от скрюченных ссорой родительских фигур и своей – маленькой и растерянной. Теперь Вера обратилась в обиду, колючую злобу и выедающее изнутри безразличие. Она стала отцовским чемоданом с наспех собранными вещами, мамиными болезненно изогнутыми бровями и своими солеными, обжигающими слезами, хлопком двери и ощущением предательства. Казалось, она сама воткнула себе нож в сердце, сама сжала мамино в тиски и закрыло – раз и навсегда, так крепко, что и чувства не пролезет. А потом Вера стала страхом. Она стала потом на ладонях, гулким стуком сердца в груди и предательской слезинкой на ресницах, дрожащей коленкой и дергающейся ногой. А еще она была предательским голосом директрисы, была убийственной фразой, метко пущенной в раненное ножом сердце стрелой. Вера произнесла чужим безразличным голосом «Гаврилова Вера награждается дипломом 2 степени…» и тут же превратилась в оборвавшуюся в собственном сердце струну. Она стала мертвецки-бледным осознанием, что ждет ее в собственном королевстве страха. Вера была яростью. Вера была бьющей в голову струей огня, сжатой в кулак рукой и желанием закричать. А еще она была змеино-маминым шипением, иглами, вылетающими в собственное лицо и холодным разочарованием. Она выплевывала в саму себя обрывки фраз: «недопустимо! Какой позор…», «неужели так сложно немного постараться?», «ленивая идиотка!», «ты вгонишь меня в гроб!», и вместе с тем раздувала огонь отчаянной ярости в своей груди. Пламя распространилось по всему телу, руки горели, Вера стала волей, импульсом, толчком – и руки поднялись и толкнули такие ненавистные мамины плечи, на мгновение ослабили тиски, сжавшие мамино сердце, и тогда Вера обернулась недоумением и обидой, разочарованием и осознанием – а потом снова улетела от оглушенной чувствами матери и виновато-злорадной себя. Бах! Внезапно Вера обрела материальность. Она отчетливо ощущала мягкость дивана, на котором она лежала, чувствовала саднящую боль в затылке, а перед ее глазами стояла блаженная темнота – ни матери, ни себя самой она больше не видела. Внезапно у уха раздался женский голос – приятный и довольно мелодичный. -Are you sure he is going to wake up soon? – произнесла женщина. Ее голос звучал обеспокоенно, даже перепуганно, будто та говорила о любимом ребенке. Но Вере было не до того. Она все еще не отошла от непонятных, сбивающих с толку ощущений: казалось, какая-то ее часть все еще летит в бездну и осколками облетает образы ее жизни, все еще рябит и мигает, пропадает и появляется, переплетается и пульсирует. Что это было – смерть?.. Но нет, вот же она, чувствующая и дышащая – лежит на каком-то диване и живет, как ни в чем не бывало, как будто не было этого полета в никуда, не было воспоминаний, чемоданов, бровей и коленок – как будто ничего вообще не было! Вдруг резко, как будто включили свет, пришло осознание – Вера не знает, где находится. Она не дома. Хотя бы потому, что голос, прозвучавший у уха, был совершенно ей незнаком, и потому, что он говорил о каком-то неизвестном «нем» - и этот кто-то, конечно, не имел к Вере никакого отношения. Может, она была в больнице? – и девочка распахнула глаза, ожидая увидеть белый больничный потолок. Но этого не произошло. Картина, открывшаяся ее взгляду, была практически абсурдной: вместо потолка больничной палаты над ее головой была огромная люстра, полная незажженных свечей. Она блестела и переливалась на свету, будто это хвосты Вериных воспоминаний зарябили-замелькали между канделябрами, подразнили ее, и так измученную полетами сквозь собственную жизнь, и растворились где-то в тени. А потом стало страшно. Девочка яснее ясного поняла: она не дома, не в больнице, а в непонятном месте с незнакомым женским голосом, который только поначалу показался безобидным – но кто знает, что произойдет дальше? Какова была вероятность, что ей не причинят вреда? Сердце забилось в груди, кровь набатом застучала в ушах, а пальцы закололо, словно все ее тело приказывало ей бежать-бежать-бежать, и неважно, куда – лишь бы подальше отсюда, от люстры и незнакомого голоса. Девочка попыталась вскочить, но, только приподнявшись на локтях, она поняла, что что-то не так: тело слушалось с трудом, словно чужое, руки были слишком короткими, а равновесие так и норовило ускользнуть куда-то, будто принадлежало и не ей вовсе. Ее повело, и она рухнула обратно на диван, однако и этого движения было достаточно, чтобы вызвать дурноту – хотя, конечно, дело скорее всего было в ни на йоту не отступившем страхе, который теперь клокотал где-то у горла. К Вере подошли двое: мужчина и женщина. Оба они были блондины, но если у женщины волосы были естественного, с красивым желтоватым оттенком, цвета, то у мужчины они были неестественно белые, блестящие, будто бы светящиеся в приглушенных тонах комнаты. Сложно было назвать кого-то из них слишком красивым – но они привлекали внимание чем-то другим. У женщины были большие, хорошо посаженные глаза, но слишком длинный узкий нос и некрасивый подбородок, а мужчина был обладателем тонких губ и четко очерченных скул, и, пускай никто из них не казался чрезмерно привлекательным, на них все равно хотелось смотреть. Но гораздо более цепляющим в их облике была одежда: они были облачены, иначе и не скажешь, в какие-то странные серебристые балахоны, сделанные то ли из шелка, то ли еще из какой-то дорогой ткани. Ткань эта в солнечном свете переливалась так завораживающе, словно пыталась загипнотизировать смотрящего. Вере стало совсем плохо от страха: она оказалась в странном месте с какими-то незнакомыми людьми в маскарадной одежде, вдобавок беседующими на английском языке. Из глаз у нее потекли слезы, а сама она вжалась в спинку дивана в надежде, что, раз она до сих пор жива, убивать ее не планируют – по меньшей мере, пока. -Dear, what’s going on? Are you okay? – это снова говорила женщина. Голос ее был заботливо-обеспокоенным – таким, каким обычно разговаривают с заболевшим любимым ребенком, и Вера даже была бы готова поверить, что это действительно так – уж слишком убедительно звучала женщина – если бы не четко знала, что видит она ее впервые, а тот факт, что она не дома и не в больнице, говорит в пользу того, что происходит что-то нехорошее. -Кто вы? Что происходит? – прошептала Вера и ужаснулась. Голос был чужим: слишком детским, да еще и мальчишеским – было ощущение, что он принадлежит мальчику лет восьми. -Huh? – женщина, очевидно, не поняла ни слова из спрошенного. – Draco, what did you say? Вера попыталась поднатужиться и спросить хотя бы что-нибудь из всего того вороха вопросов, которые, словно мухи о стекло, бились в ее голове - хотя бы о том, почему женщина назвала ее именем выдуманного персонажа, да еще и по-английски - но женщину, видимо, не слишком интересовал ответ. -I think he is having a fever… - огорченно произнесла женщина, обращаясь к мужу. – Maybe we should let him sleep for a little longer? -Yeah, probably… - не менее расстроенно произнес мужчина. А потом ловко достал из своего балахона палочку, взмахнул, и Вера тотчас погрузилась в сон.