Часть 3

Пробуждение по зарождающейся традиции было неприятным, на этот раз от раздражающе-ноющей головной боли. Вера – хотя какая теперь к черту Вера? – открыла глаза и разглядела темно-зеленый балдахин кровати, укутанный в мягкий полумрак. На этот раз приподняться на локтях ей – ему? – удалось сильно проще, будто за ночь мозг несколько адаптировался к новому, непривычно маленькому телу. Тогда она осмелела и села на кровати, попутно оглядываясь по сторонам: понятное дело, балдахин отрезал кровать от остальной комнаты, но и на самой кровати было на что посмотреть – она была большой, слишком большой для маленькой Веры, и на ней было так много подушек, будто ночью рядом спало еще человек десять. Хихикнув глуповатой шутке, она – он? Драко? – спустила ноги на пол. Глупо было отрицать тот факт, что теперь тело ее принадлежит мальчику, но это все еще звучало слишком абсурдно, чтобы иметь хоть какое-либо отношение к реальности. Но оно имело, и самое прямое: Вера теперь, действительно, ни в каком смысле девочкой не была. Однако совершенно непонятно было, как ей прятать откровенно девичьи жесты, манеру речи и поведение, интересы и установки – о чем и говорить, если думать о себе, как о мальчике, было по-инородному неправильно? Но она должна была. И тотчас исправилась – «должен был». С непонятной решимостью Драко – и одному богу было известно, как тяжело было думать о себе именно так – спрыгнул с кровати и встал на ноги. Сделал на пробу шаг, еще один – и выпутался из темно-зеленого балдахина, оказавшись в большой, просторной комнате – на его вкус, несколько безвкусно обставленной. Чуть сбоку от кровати стоял письменный стол, почти такой же широкий, как и у нее – у него! – дома, да только вот ножки у стола были резные, а сбоку красовалось выгравированное «Благородное семейство Малфоев». Предметы на нем располагались совершенно не такие, как у Веры: вместо учебников по алгебре и литературе В…Драко разглядел «историю магии для самых юных пытливых умов» и «пособие по зельеварению, подготовительный курс», а вместо ручек и карандашей – чернильницу и несколько десятков перьев. Однако поток его размышлений был прерван появлением уродливого существа в подобии туники с гербом в форме буквы «М». Существо с ноткой подобострастия в писклявом голосе произнесло: -Наследник Малфой проснулся! Дилли скажет об этом Хозяину Люциусу. Хозяин Люциус просил Дилли передать Наследнику Малфой, что он поднимется к нему, как только Наследник Малфой проснется. И исчезло. Драко успел только опуститься на стул, стоявший недалеко от стола и украшенный точно такой же гравировкой, как в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, просочились в комнату. Перед Верой, действительно, стоял Люциус Малфой собственной, хоть и не слишком сиятельной спросонья, персоной. Он несколько секунд постоял на пороге, вглядываясь в лицо сына и будто бы выискивая в нем что-то новое. Затем, так же молча, мужчина прошел к кровати, уселся на нее и снова устремил взгляд сероватых глаз прямо на Драко. -И что это было? – наконец, не выдержал он, так и не дождавшись от сына начала разговора. -Что – «это»? – поинтересовался Драко. Ему очень не хотелось обсуждать вчерашний день, а в особенности – объяснять причины внезапной амнезии, ведь способов сказать глупость и раскрыть себя было много – слишком много, чтобы страх не начал медленно подкатывать к горлу, а руки не впились в костлявые колени. -Драко, все мы – я, мама, крестный – обескуражены вчерашним. Видишь ли, когда твой ребенок спрашивает у тебя, кто ты такой, начинает смеяться, а затем рыдать без особенной причины, это…удивляет. И истерика, Драко… - Люциус помедлил. – Такое поведение недостойно наследника Малфой. -Да, да, я понимаю… - Драко закивал, изображая согласие. Затмив страх, изнутри поднималась злоба. – Действительно, очень недостойное поведение: расплакаться, увидев незнакомых людей вокруг. Я обязательно исправлюсь, отец. -Грубить отцу, Драко, тоже недостойно наследника благородного рода. – Люциус, по всей видимости, не ожидал такого ответа. – К тому же, теперь-то ты все помнишь, как я погляжу? После этой фразы лицо мужчины как-то неприятно искривилось, и колючий взгляд серых глаз вперился в лицо Драко. Видимо, его фраза задела отца года за живое, и Вере безрассудно захотелось ему отомстить, так, чтобы это выражение раз и навсегда сползло с его лица. -Нет. Я помню вас с мамой, помню крестного, но практически не помню дом и остальных…- Драко изобразил, что замялся. – Остальных моих знакомых, если они у меня были. На самом деле, я практически ничего не помню. Видимо, Люциус не ожидал такого ответа: он, и без того бледный, сделался ощутимо бледнее, а озлобленная гримаса на его лице сменилась искренним недоумением. Затем он в замешательстве устремил глаза в пол, судорожно потер переносицу, будто это могло чем-то помочь, откашлялся и произнес: -Что ж, тогда…Тогда твоя грубость мне тем более непонятна. Но, Драко, неужели ты не помнишь вообще ничего? – в его голосе звучала надежда напополам с обреченностью – похоже, он понимал, что услышит в ответ, но не желал в это верить. -Ну… - Драко замешкался. – Я абсолютно уверен, что ты – мой отец, что мама – мама, и что крестный – крестный, но…у меня практически не осталось хоть каких-нибудь совместных воспоминаний. Просто…просто знаю. Люциус открыл было рот, чтобы что-то сказать, но почему-то не стал, тяжело вздохнул, снова вгляделся в лицо сына и вышел, прикрыв за собой дверь. У Веры тотчас будто камень с души свалился: только после того, как мужчина вышел, она осознала, что пальцы до боли впились в колени, а ладони вспотели, будто перед важным экзаменом – врать, притворяясь Драко, было очень страшно. Жутко было даже представить, что будет, если Люциус расскажет обо всем Снейпу, а тот, в свою очередь, поймет, что что-то тут не сходится, что не бывает такого от черепно-мозговой травмы – и пиши пропало. С другой стороны, что будет тогда? Не убьют же ее? Хотя, конечно, и такой гарантии никто не давал… Поток невеселых размышлений был прерван появлением того же уродливого существа в тунике с гербом – конечно, это был домовой эльф. Он покрутил носом, нашарил взглядом Веру и произнес, почему-то опять восторженно: -Хозяева ожидают Наследника Малфой на завтрак через пятнадцать минут и просят поторопиться! Дилли доставит вас в столовую! Вере почему-то стало очень горько. Получается, будь все сказанное ею правдой, и Драко действительно потерял бы память – это все, что он бы получил? Неловкий разговор и домовой эльф? А как же Нарцисса? Она ведь производила впечатление любящей матери, почему…почему она не пришла? Неужели что-то заподозрила? Но почему тогда Люциус пришел? Вера почувствовала, как сердце снова начинает колотиться в груди, а потому сделала глубокий вдох, такой же глубокий выдох и попыталась убедить саму себя, что успокоилась. Получалось с трудом. Она поднялась со стула и зашагала к большому платяному шкафу, стоявшему напротив стула: он выглядел старомодно и чрезмерно вычурно на ее вкус – особенно странно смотрелась, конечно, пара золотых змеек в каждом его углу. Зеркало на нем тоже было, но совсем маленькое – в нем отразилось только лицо Драко: острое, чуть вытянутое, с тонкими губами и крупными близко посаженными глазами. Вот и не поспоришь – действительно, хорек. Наспех вытянув из шкафа странного, кривоватого кроя черные штаны, рубашку и серый балахон и натянув это великолепие на себя, Вера снова глянула в зеркальце, отошла и плюхнулась на кровать. По всей видимости, пятнадцать минут еще не прошло, а потому она могла бы подумать над ситуацией еще чуть-чуть. По всему получалось, что она находится не совсем в канонном варианте развития событий – во всяком случае, поведение Люциуса не было похоже на канонное: там он потакал Драко практически во всех его хотелках, покупал дорогие метлы и всячески баловал, а здесь Люциус был холодным, отстраненным, и явственно не желал баловать сына – напротив, злился, когда тот плакал, а на новость, что амнезия у Драко не прошла, только и смог, что тяжело вздохнуть и смолчать. Непохоже было, что канонный Люциус повел бы себя так же. Но что теперь было делать Вере? Пытаться вернуться назад, резать вены, молясь, что это вернет ее обратно? Притворяться Драко, строя из себя ребенка с амнезией? Сказать все как есть и получить максимально непредсказуемую реакцию? Никакой из вариантов не казался ей приемлемым. Все вообще казалось максимально неправильным, ненастоящим: еще вчера она проснулась у себя в серо-бессмысленном, а сегодня – в тревожно-зеленом, здешнем, говорила с ожившим персонажем любимой книги, а в отражении в зеркале теперь красовалось вовсе не ее лицо, а острое, мальчишеское