Так она и поплывёт.

«Устало ищешь себе защиты,

Но смерть зашита в твоём ремне.

Команды не слышно, командуй бодро,

Твой знак – он подан и только мне!

Обнять на удачу, плевать на удачу,

Как будто, значит, в соседний дом.

Команда сгорает, команда тонет,

Твой знак – он понят и только мной!»

      В светлом кабинете посольства леди Града не в силах спрятаться от серых глаз. Они холодные, цепкие, внимательные и не дают обмануться, даже когда их обладатель позволяет себе светский тон и лёгкую улыбку. Матушка всегда говорила, что глаза – зеркало души, и Энвер всматривается, что есть силы, но видит лишь своё отражение. Это неуютно и неправильно, заставляет ежиться и прогонять противные мурашки.       — А ведь не заплачу за наше сотрудничество рабочим местом? — её собственный взгляд прячется в бумаги.       — Даю слово, это никак не навредит вам и вашей службе, — отвечает ровный, раскатистый голос. Энвер решает, что могла бы слушать подобный днями напролёт, но пугается прежде, чем успевает додумать.       Серые глаза смотрят на неё в Башне. Их хозяин опасен и могущественен, как никто, кого ей доводилось встречать. Он сама стихия, её идеальное воссоздание во плоти, почти чистейшее безумие, абсолютный страх.       «Абсолютная красота».       Глаза Змея сотканы из дыма, но по ним то и дело прокатываются грозовые отблески. Это совершенно не то, что оценивающе глядело на неё в столице. Это смотрит, не скрывая гордыни и глумливых смешинок. Оттого особенно приятно слышать, что титан согласен на выдвинутые условия. Надеть чужое кольцо оказывается проще, чем найти достойное укрытие.       Серые глаза обещают ей скорую мучительную смерть, но Энвер не верит и натягивает цепь кандалов. Аранор не был рад им с самого начала, и стоило догадаться, что от дружбы с юной принцессой дела не наладятся. Стены и потолок камеры кружат, превращаясь в неразборчивое месиво, а тюремщик гадко усмехается. Он знатно приложили её о стол, едва не сломав нос. Голова гудит, не прекращая, но вот за дверью раздаётся стук, и прихвостень Галена уверена, стрела Израэля будет последним, что увидят эти глаза.       Геальноэль обнимает на прощание и не желает знать объяснений. Его скорбный взгляд скользит по её походным облачениям, будто может на вид определить надёжность брони и юркость шпаги. Энвер уверяет, что всё будет хорошо и они ещё обязательно встретятся, но Геаль не слушает, хмурится, просит взять свой лук, мол, залог и хорошая примета. Серые глаза становятся прозрачно-синими, когда эльф слышит отказ. Он снова обнимает. Каждый из них осознат, что обещанное «ещё» может и не случиться, но оба суеверно отгоняют подобные мысли. Вернувшись в разорённые земли родины, Энвер плачет и о нём тоже.       — Да как тебе задавать вопросы, если ты не даешь никаких фактов, за что можно уцепиться? Как можно более прямо изложить просьбу рассказать, что с вами стряслось?— шипит Лексий, нависая. Серые глаза сверкают, не таясь. Энвер даже кажется, что оплот холода и дисциплинированности сейчас влепит ей пощёчину. Это, пожалуй, неплохо отрезвило бы их обоих. Но у офицера хватает выдежки не усложнять и без того нелегкую ситуацию и, стукнувшись о ножку, вернуться на стул. Они некоторое время молчат, стараются отдышаться и не выйти на новый круг «А вот ты! А вот за такое!..» Получается неважно, но стоит разговору возобновиться, одну половину комнаты затопляет смирение, а вторую – озорство. Не то, что способно утихнуть от хлесткого удара по рукам, а злое и утробно урчащее. Перемену улавливает и офицер.       Серые глаза страдальчески возносятся к дощатому потолку и запально рдеют. В них – огонь негасимый.       Её идеальное отражение.