Пятый всадник апокалипсиса

      И вот опять.       И вот опять меня сковывает бесконечный страх, полное поражение сознания, я не способна даже мыслить адекватно. И вот опять меня бьет сильная дрожь, мне плохо почти физически.       Слова, которые вызвали подобное — не просто обычные звуки и буквы, безжалостно срывающиеся с чужих губ. В них вложено столько уверенности, столько силы, гнева, раздражения и превосходства. Меня будто сковали цепями и ведут на эшафот.       Мой мозг в секунду деградирует до уровня животного, остаются только банальные инстинкты и ничего большего. Вроде бы, все как всегда: сначала слезы, перерастающие в громкие рыдания, потом дрожь. Однако, что-то отличается… я не чувствую боли, мое сердце не разбивается на мелкие осколки, я чувствую лишь чистый, безумный страх. Мне становится трудно дышать. В грудной клетке сердце бьется с невероятной скоростью, голова идет кругом, рваные хриплые вздохи.       Ногти больно впиваются в кожу, раздирают спину, руки, скальп, лицо. Меня трясет, меня бьет сильнейшая дрожь. Тело мечется по пустой и холодной кровати, разрывая пододеяльник и наволочку, все лицо мерзко измазано соплями, слюной и слезами, волосы взъерошены, в глазах яркие, красные ниточки крови. Если бы я могла закричать, я бы кричала настолько пронзительно, с надрывом, кричала до сильной боли в горле.       Из моей глотки вырывалось бы два простых слова: «Господи Боже».       Но я не могу кричать, я могу лишь тихо проговаривать одно и то же в подушку.       — Мне страшно, — хриплый, надрывающийся голос, который не слышит никто, кроме меня.       К глотке подкатывает рвота, с пухлых губ стекает небольшая струйка кислой желчи. Я помню, как падаю вниз с коротким криком «ай, сука». Живот противно скручивает судорога, голова разрывается от боли.       А рыдания…       А мерзкие, наивные, почти беспочвенные рыдания не прекращаются. Рука цепляется за что-то мягкое, тянет на себя. Меня укрывает теплое одеяло, прямо как в детстве.       Я в домике, я ничего не слышу и никого не знаю, меня не найти ни монстрам, ни проблемам.       Но вот оно, вот оно… дрожь постепенно утихает, страх сменяется пустотой. Секунда, две секунды, из комнаты уходят звуки сбитых рыданий, лишь безэмоциональное тик-так громких часов. В такие моменты этот звук становится более громким, желтый будильник будто что-то хочет сказать на своем языке. Я тяжело и быстро дышу, все еще обхватив свое тонкое, болезненно белое тело руками. Мозг лихорадочно подкидывает методы успокоения. Тонкая ладошка упирается в холодный пол, пытаясь приподнять скелет. На карачках я доползаю до тумбочки, рваным движением открываю верхний ящик. Трясущаяся рука нащупывает бутылек валокордина. С Божьей помощью дойдя до бутылки с водой, я вливаю в себя капель пятнадцать, не меньше.       Моя голова все еще болит, но я хотя бы могу стоять на ногах. В эту секунду, первую спокойную секунду после истерики, в голове нет ничего. Как будто находишься в каком-то трансе, в вакууме. Вслед за этим наступает какое-то поразительное чувство.       Нельзя даже сказать, что оно наступает, скорее в момент затягивает тебя с головой, придавливая к земле. Ты не можешь ничего сделать — лишь смириться.       Принятие.       Спокойное принятие, безразличие, умиротворение. В целом, плевать, что со мной будет, плевать, где я буду… Все равно, это не важно.       Холодная вода приятно успокаивает, зубная паста вымывает горечь, чистая одежда почти унимает дрожь. Так банально, но так правдиво.       Наушники подключены, в пустом желудке горячий и крепкий черный чай. Отрешенность, подбиваемая резкой уверенностью в себе. Будто бы сам Господь Бог, Творец-создатель, которого я беззвучно молила о помощи, прощении и заступлении, пронзил меня молнией.       Скорость, которую развивает машина, мчась по трассе, сильнее подгоняет и добавляет решимости, а два слова, крутящиеся в наушниках уже седьмой раз, четко отрезают путь отступления.       Все свое заберу       Я все свое заберу       Все свое заберу       Я свое заберу.       И прежним уже ничего не будет… ничего.