Часть 4

      В голове Гарри словно взорвался фейерверк, один ярче другого, побуждая задавать вопросы, которые он даже не успевал запоминать и произносить вслух. Шестерёнки в голове крутились так стремительно и в разных направлениях, что он был не уверен, сможет ли произнести хоть слово после длинной речи Хагрида о волшебниках, другой части Лондона, Хогвартсе и его родителях. Его настоящих родителях. Джеймсе и Лили Поттер. Это казалось безумием. Всю жизнь вплоть до 11 дня рождения он был убежден, что его настоящая мать стоит перед ним, стыдливо пряча руки, пусть и стараясь держать лицо перед великаном, который так и норовит забрать Гарри с собой. Она говорила, что его отец погиб в автокатастрофе, и единственное, что Гарри досталось от него, это шрам. Она говорила, что шрам он получил в три года, когда вместе с отцом играл во дворе и порезался: Гарри же всегда снились сны о странном лысом и безносом мужчине, который наводит на него нож. Она все время повторяла, что на него так влияют ужастики, которые они с Дадли так любят смотреть. Все в округе любили сплетничать, что Гарри не её сын, и вечно спрашивали, откуда он на самом деле родом. Мать учила его не перечить им и позволять им верить, что это правда. Со временем ему стало плевать, что все считают его приёмным, но теперь Гарри стал понимать, что сплетни соседей были обоснованы. Он взглянул на неё. Бледная кожа, на удивление ни намёка на краску в глазах, глаза серые и пасмурные, как небо в Лондоне, волосы намного темнее и вьются — он не такой. Кожа у него загорелая, пусть в Лондоне и мало солнца, волосы скорее карие, пусть и при определённом освещении и кажутся рыжеватыми, а глаза… Глаза — это то, за что все соседские мамочки его обожали. Зелёные глаза, которые, как они сравнивали, были похожи на изумруды. Гарри скорее склонялся к лугу на окраине их городка, но лестные комплименты ему всегда нравились, и он не возражал. Теперь, глядя на неё, он даже в мыслях не понимал, как к ней обращаться. Оставляя её безликим существом, он думал о том, как всё сложится теперь, когда правда всплыла? Гарри всегда казалось, что он не такой, как другие сверстники: он не похож на Дадли и Пирса, не похож на ребят из старших классов, которые так любят футбол и смотреть за репетицией группы поддержки. У него всегда всё шло из рук вон плохо, а ещё он магическим образом всегда оказывался не там, где должен был быть, или его винили в том, чего он не желал: так, однажды, играя с Дадли, Пирсом и другими мальчиками в перегонки, он оказался на крыше школы и ему пришлось объясняться перед директором; в другой раз, когда его неудачно подстригли, и Дадли с ребятами смеялись над ним, пусть и говорили, что не со зла, волосы отросли на следующий день словно силой мысли. И так было всегда. И Гарри считал себя ненормальным, а она даже не пыталась его переубедить в этом, сколько бы он ни плакал. Кулаки сжались до белых костяшек. Вся несправедливость ситуации вдруг заставила глаза Гарри наполниться жгучими слезами, и он злобно смотрел на ту, которую раньше называл матерью и обнимал, сообщая о своей любви. Хагрид, заметив перемену во взгляде Гарри, вдруг тепло улыбнулся и залез рукой в карман куртки, протягивая ему помятую коробку. Гарри давно нельзя было удивить подарками или тортом, но что-то в том, что Хагрид пришёл за ним и заявил о волшебстве, да ещё и протянул наверняка сделанный магическими силами торт, заставило его улыбнуться. Пусть и ненадолго. Внутри был большой липкий шоколадный торт, на котором зелёным кремом было написано: «С днём рождения, Гарри!». Надпись вся поплыла, и жирный крем остался на пальцах мальчика. Гарри поблагодарил Хагрида за подарок и оставил торт на столике, больше не прикасаясь к нему, а крем с пальцев вытер о крышку коробки торта. — Расскажите мне больше, — тут же произнёс Гарри, заметив, как брови великана сводятся к переносице. У мистера Дурсли тоже была такая привычка, когда он начинал злиться. Гарри совсем не хотелось видеть великана в гневе, или того хуже, сделать паузу достаточно длинной, чтобы она смогла произнести хоть слово, — вы рассказали о школе, о родителях и что их убили. Но кто или что, а главное, за что? Они были плохими людьми? Меньше всего Гарри хотелось узнать, что его настоящие мама и папа были людьми скверными и хуже Дурслей. — Джеймс и Лили? Плохими? Никогда, Гарри, то есть, Хадсон, то есть, ну, ты понял меня, мальчуган. В общем, э-э, начну с начала и с того, что рассказать могу. Потому что есть э-э вещи, которые я рассказать как бы не могу. Хагрид прочистил горло, и Гарри уже было подумал, что история будет длинной, как великан выдал всё быстро, тараторя и проглатывая некоторые слова так, что до него дошла лишь часть истории. — Э-э, человек в общем… не люблю имя его, оно эт, пугает… Деморт, и ну… пророчество там, и ты тот, кто ему нужен… он бац и пропал, потому что думаю, души не осталось… и вот я своими руками, и теперь ты здесь. С ней, — Хагрид кивнул в её сторону, явно недовольный выбором опекуна для Гарри. Почему-то это его даже задело, пусть теперь в нём росла неприязнь к ней, но она всё-таки воспитала его. Он промолчал, боясь спугнуть великана и лишиться шанса попасть в тот прекрасный мир, который ему расписали. — Ты меня прости, из меня плохой рассказчик. — Хагрид, выйди. Она схватила коробку с тортом, который Гарри считал ужасным, и бросила его в стену, гневно уставившись на великана, в миг перестав его бояться. Гарри думал, что Хагрид не допустит, чтобы с ним так говорили, и сам выставит её из её же дома, но он смиренно отступил. — Как скажете, мадам Р… э-э, Блэк. — Хадсен, послушай, — Гарри её перебил, выставил руки, не позволяя ей подойти ближе, и потребовал обращаться к нему по его настоящему имени, — Гарри. Они умерли, и тебя привели ко мне, как к ближайшему родственнику, знающему обо всём, что произошло. Если бы не я, тебя бы отправили к маглам! К сестре твоей матери, и поверь, ты бы не захотел видеть эту женщину, она безумна! — Она сестра моей матери, не смей так о ней говорить! — Это я воспитала тебя, это я была с тобой, это я бросила всё, что у меня было, ради тебя, ради твоей безопасности. Она выглядела безумной, страшной в гневе и до ужаса печальной. Нечто в Гарри тянуло обнять её, успокоить и извиниться, но другая часть хотела сделать ей ещё больнее, заставить страдать, хотя, Гарри сам понимал, причин для этого не было. Она не била и не кричала, она просто врала. Она врала. Эта мысль вытеснила все остальные, и Гарри подумал, что будь он старше и больше похож на Дадли, то без раздумий ударил бы её, как Дадли бьёт мадам Петунью у всех на глазах. — Я уйду с Хагридом. Я хочу в Хогвартс. Не хочу в школу, где буду посмешищем, хочу туда, где я буду главным. — Уходи. — Что? Непонимание отразилось на и без того скорчившемся в гримасе злобе лице. — Уходи, Гарри. Если ты так хочешь. Я вернусь в поместье своей семьи, и даже, наверное, выйду замуж, впервые увижу сестёр и мать. Ты больше не моя ответственность раз так решил сам Дамблдор, раз так решил ты. Но, клянусь бородой Мерлина, ты сам придёшь ко мне. Когда поймёшь, почему мы были так далеки от той части Англии. Лишь один совет: пока наши пути не разошлись, сделай всё, чтобы не попасть в Слизерин. Или, да видят четыре отца, всему, за что воевали твои родители, придёт конец. Маристелла ушла, оставляя Гарри в комнате, где о случившемся напоминал лишь торт, испачкавший своей надписью бледно-голубую краску на стенах, и кресло. Хагрид стоял в проходе с письмом в ожидании Гарри. Он осмотрелся вокруг, комнату, по которой бегал в детстве, дверь, на которой раньше мерил рост, на лестницу, что вела к его комнате, на лестницу, по которой только что поднялась она. Наверное, его мать. И было лишь два выбора: подняться к ней или уйти. «Сделай всё, чтобы не попасть в Слизерин», пожалуй, это он может. Под руку с Хагридом он скрылся в тумане, накрывшем всю Тисовую улицу. Никто из соседей не видел, как ушёл Гарри. Никто не увидел его и после. Со временем с радаров пропала и Маристелла. Их соседи два года пускали слухи о том, что произошло. И только Петунья поняла, на чьи глаза были похожи глаза Хадсена. — Это был Гарри, Вернон, — Вернон держал её за руку, последние недели она не вставала с кресла, которое расположила у окна в гостиной, где открывался вид на уже заброшенный дом, не ела и не пила, — это сын Лили, а я даже не заметила. Я была так слепа, муж мой. Где же Лили, Вернон? Почему с моим племянником была эта женщина? Где моя сестра, что эти монстры сделали с ней? Слёзы лились из её глаз. Дадли не слышал их разговора, прячась возле чулана под лестницей в попытках подслушать, но доносились лишь всхлипы его матери. — Наверняка они её убили, Туни. Не печалься, она сама выбрала этих чудаков, а не нас. — Но ведь я любила её, я бы её простила, если бы она пришла. — Если бы да кабы, — более грозно вставил Вернон, — нечего разводить спектакль из-за мертвецов. Дадли не должен тебя такой видеть. А этот, Гарри или Хадсен, что ж, будем молиться, чтоб он здесь больше не появлялся. Петунья больше не говорила о своей сестре и племяннике перед мужем, но, оставаясь наедине с Дадли, всегда старалась узнать, нет ли вестей от семьи Прайс. Вестей не было.