Часть 16

Окраина тихого поселения, жаркий день. Мужчина, весьма привлекательный лицом, тяжело опустился на лежачее в этом захудалом дворе бревно — в мыслях он всё грозился, что уберет его ко всем чертям, но так и не исполнил угрозы, мысленно сыпавшиеся на кусок дерева. По крайней мере, на нем можно было отдохнуть от тяжелой работёнки. От мыслей заставил отвлечься постаревший кот, неуклюже взобравшийся на колени и ласково подставивший головку. Сюэ Ян не мог взять в толк, как же коту удаётся сохранять остатки самообладания перед существом более несносным, чем сам мужчина? Которое, между прочим, изо дня в день измывается над бедным животным, стискивая старика в объятиях до заветного кряхтения последнего. Улыбнувшись, Сюэ Ян осторожно пригладил Конфету за ушком и промычал: — Старый ты уже, дружище. То-то и отдыхаешь, как возможность появляется. Резкий голос, заставивший на долю секунды подскочить от неожиданности, ему над ухом сказал: — Несчастный котик. Совсем его не жалеют. Может, отнести его на лежанку? Там ему будет теплее. Сюэ Ян бережно подхватил кота и передал его Лин Ю. Она взяла животное на руки, прижав к себе с такой нежностью, словно держала драгоценный камень. Он с умиротворением наблюдал, как Лин Ю медленно подходит к плетеной лежанке, стоявшей в углу двора. Она аккуратно переложила туда кота, поправила под ним мягкую тряпочку и принялась что-то тихо ему шептать, поглаживая его слабеющее тельце. В ее голосе слышалась забота и любовь, нежность, которую она дарила каждому живому существу. Сюэ Ян знал, что она до последнего будет бороться за жизнь этого старого кота, как когда-то боролась за него самого. В этот момент, глядя на нее, он чувствовал, как отступают тени прошлого, как уходят боль и ярость. В душе разливалось тепло, спокойствие и благодарность. Он не заслуживал этого счастья, он знал это. Но Лин Ю подарила ему его, и он каждый день, каждой минутой старался оправдать ее веру. Он поднялся с бревна и подошел к ней. Взял ее руку в свою, грубую и мозолистую, и нежно сжал ее. — Спасибо, — прошептал он, глядя в ее глаза. — Таак, — растянула она, — Я знаю этот взгляд. Не смей, А-Юи здесь бегает. Сюэ Ян, гортанно мурча, губами прислонился к девичьей щеке и пролепетал: — Ничего не будет, обещаю. — Хаха! Ну нет! — посмеивалась супруга, шутливо отталкивая мужчину от себя. Идиллию, сотканную из мягкого света заходящего солнца и безмолвной нежности супругов, внезапно разорвал звонкий детский голослк. Маленькая фигурка, словно вихрь, налетела на Сюэ Яна, обхватив его ноги крошечными ручками. — Папа! Папа! На ручки! — пропищала девочка, нетерпеливо подпрыгивая. Сюэ Ян тепло улыбнулся. Эти моменты были для него дороже всего на свете. Он опустил взгляд на свою дочь, Сюэ Юи, и его сердце наполнилось неизъяснимой любовью. Она была смесью его самого и Лин Ю: с темными, непослушными волосами, словно вороново крыло, доставшимися от него, и красными глазами, как у него самого, но с лучезарной улыбкой Лин Ю, способной осветить даже самую темную ночь. — Ба. Ну, как я могу отказать такой красавице? — сказал он, притворно нахмурившись. Он легко подхватил А-Юи на руки, подкинув её в воздух. Девочка залилась звонким смехом, обнимая его за шею. — Папа, ты самый сильный! — щебетала она, нежно целуя его в щеку. Лин Ю улыбнулась, наблюдая за ними. — А-Юи, поосторожнее, не задуши папу, — сказала она мягко. — И не забывай про Конфетку. Ему и так нездоровится, не надо его беспокоить. Дочка надула щеки, превратившись в маленького, сердитого хомячка. — Но с Конфеткой так весело! Я ему рассказываю сказки, а он слушает! — Он стар, А-Юи, — терпеливо объяснила Лин Ю. — Ему нужен покой. Представь, что ты тоже устала и хочешь просто отдохнуть. Сюэ Юи задумалась на мгновение, а потом, с присущей ей детской непосредственностью, заявила: — Ну тогда я буду рассказывать ему сказки тихо-тихо! Чтобы он не проснулся! Сюэ Ян не выдержал и расхохотался. Он прижал дочь к себе крепче, чувствуя её тепло и энергию. Лин Ю покачала головой, улыбаясь. Она подошла к ним и нежно провела рукой по волосам девочки. — Ладно, ладно, — сказала она, сдаваясь. — Только будь осторожна, хорошо? Сюэ Юи радостно кивнула, и, протянув ручки к Лин Ю, пропищала: — Мама, иди к нам! Хочу обнимашки! Сюэ Ян не стал ждать приглашения. Он подхватил в охапку обеих, прижимая их к себе, словно боясь потерять. Лин Ю засмеялась, запрокинув голову, а дочка залилась звонким смехом, обнимая обоих родителей своими маленькими ручками. В этот момент, стоя в лучах заходящего солнца, окруженный любовью жены и дочери, Сюэ Ян чувствовал себя по-настоящему счастливым. Он не заслуживал этого, он знал это. Его прошлое было запятнано кровью и болью, его руки были запачканы грехами. Но Лин Ю поверила в него, дала ему шанс на искупление, и он поклялся себе, что сделает все возможное, чтобы защитить это хрупкое счастье, чтобы его темное прошлое никогда не коснулось его новой жизни. Он жадно вдыхал свежий воздух, чувствуя запах цветов в саду и тепло тел его любимых, и понимал, что наконец-то, впервые в жизни, он свободен. Свободен от боли, свободен от ярости, свободен от самого себя. Он был просто отцом и мужем, любящим и любимым. И это было все, что ему нужно. Лин Ю на мгновение отпрянула, улыбнулась ему и вновь прижалась. В этой улыбке было все: прощение, любовь, и надежда на будущее. Будущее, которое они построили вместе, вопреки всему. Будущее, в котором он, Сюэ Ян, наконец-то нашел свой покой.

***

Хм… Интересно, а могло ли всё сложиться иначе? Я вроде бы и привык к этому вечному оцепенению, к этой пустоте внутри, но… сейчас, на пороге смерти, меня гложет невыносимая тоска. Если бы… Если бы я тогда остановил клинок, спасло бы это А-Ю? Если бы вообще не впутал Цзянцзай в свои дела, кто-нибудь, кроме неё, пострадал бы? Бессмысленно гадать. Всё равно уже ничего не изменить. Ничего не хочу знать. Я помню тот скандал на площади, как сейчас. Помню, как злорадно, словно нашкодивший мальчишка, ухмылялся этот подлый Цзинь Гуанъяо — неужели он этого и добивался? Помню, как дрожал от страха, словно осиновый лист на ветру, этот слизняк, Даочжан. Помню, как отчаянно рыдала вся семья Лин, какой нескрываемый ужас проскальзывал в глазах перепуганных слуг… И помню, как на меня смотрела А-Ю. Прекрасная, неземная, в алых свадебных одеждах… пропитанных её собственной кровью. Удар меча пришелся точно по её шее. На моих руках она отчаянно цеплялась за жизнь, старалась продержаться ещё хоть немного, но даже сквозь полный рот крови она не отрывала взгляда от меня. А-Ю… Как же ты могла даже тогда верить, что я способен исправиться? Верить, что смогу стать человеком? Даже… даже после того, как я сам тебя убил? Сам погубил наше возможное светлое будущее, будущее, где были бы только мы? Нет, прости меня. Я не оправдал твоих надежд. Я был чудовищем, и им же останусь до самого конца, сколько бы меня ни пытались исправить. Я хотел бы быть на твоих похоронах, проводить тебя в последний путь, но бегство в тот момент показалось мне единственно верным решением. Просто ушёл, как последняя крыса, предал тебя и твою память. Я ещё долго скитался, словно неприкаянный дух, стараясь не попадаться на глаза никому. Я бежал от цепных псов Цзинь Гуанъяо, который в тот день поклялся, что лично прикончит меня, а не оставит помирать в канаве, как в прошлый раз. Я прятался от всего мира… Но, несмотря на это, я жадно выискивал того поганца, из-за которого тогда и разгорелся весь этот адский сыр-бор. Даочжан! Ах ты ж… Ублюдок! Кто тебя просил доносить на меня?! Кто просил лезть не в своё дело?! Тогда я был вынужден бежать, преисполненный ярости и жажды мести. Долгие годы скитаний в конце концов свели меня с этим паршивцем. Правда, появилась и небольшая помеха в лице взявшейся из ниоткуда слепой девчонки, А-Цин… Но и она оказалась лицемерной змеей, клявшейся, что ничего не видит. Вот же мерзкая тварь! Даже Сун Ланя умудрилась в это впутать. А я просто хотел возмездия. Год за годом я наблюдал за наивностью Даочжана, за тем, как он слепо верил каждому моему слову, произнесенному искажённым голосом. В городе И я натворил немало грязных дел: превратил Сун Ланя в ходячего мертвеца, убил Даочжана, а после, спустя несколько дней, прикончил и эту мелкую дрянь. Мне было плевать на них обоих, но Даочжан… Будь ты проклят до седьмого колена! Да и вообще, имею ли я сейчас хоть какое-то право представлять, как у нас с А-Ю всё могло бы быть хорошо? Нет, я этого и в помине не заслуживаю. От бесчисленных ран и отсеченной руки я потерял слишком много крови. Пускай в мыслях я возненавидел Вэй Усяня и его дружка, Лань Ванцзи, но… почему-то я им благодарен. Если бы они не явились сейчас, продолжил бы я и дальше бессмысленно влачить своё жалкое существование? Возможно. А может, так и есть. Я видел только еловые ветви, склонившиеся надо мной, и чувствовал, как маленькие капли холодного дождя стекают по моей ледяной коже. Было холодно. Было безумно обидно. В предсмертном бреду ко мне явился призрак. Я не мог разглядеть его лица, но голос узнал бы из тысячи. Он спросил: — Ты когда-нибудь сожалел о содеянном? Я тихо ответил: — Бывало… — А сейчас? — …Сейчас — сильнее, чем когда-либо. Призрак склонился надо мной, и в тусклом свете я увидел лишь медовые глаза, полные надежды и прощения. В смятении я прошептал: — Ты меня простишь? — Каждый заслуживает шанс на искупление. — У нас… могло бы быть счастливое будущее? — Кто знает… — Ты меня… ненавидишь? — Нисколько. — Но почему? Веки внезапно стали невыносимо тяжелыми. Дыхание почти остановилось, а сердце в груди замедлило свой ритм. Перед собой, словно сквозь пелену, я видел её. Всё так же прекрасную, отзывчивую и добрую девушку, в которую я когда-то влюбился, словно слепой котёнок. Даже в этом предсмертном видении, в образе духа или призрака, она оставалась такой же яркой и невыносимо прекрасной. — Потому что я люблю тебя. Взор постепенно затуманивался, а затем и вовсе погрузился во тьму. В пустоту перед собой я успел прошептать: — Люблю тебя… Прости меня…