Простая жизнь. Полевые заметки

Обнимая колени руками, я сижу под столом, опёршись спиной о нагревшуюся от тепла моего тела ножку стола. Здесь я прячусь от камеры под потолком. Не хочу, чтобы люди видели моё состояние сейчас.       Голова раскалывается после пытки, и белый свет комнаты, отражающийся об такие же белые плиты пола, режет глаза, усиливая головную боль. Потёкшую до этого с носа кровь так и не получилось нормально стереть, и даже на руках остались её недостёртые рыжеватые следы.       Мне очень страшно здесь находиться. Меня пугает неизвестность. Я не знаю, что со мной будет. Не знаю, что небесные люди ещё со мной могут сделать. Даже эта пытка была невыносима. Это было так больно, будто голову изнутри раздирает тумре', будто стая нантанов острыми когтями рвёт и смешивает всё содержимое черепной коробки между собой. И я не знаю, смогу ли выдержать это снова.       Но я должен. Я просто обязан выдержать всё, что они со мной сделают. Пусть они мучают меня, сколько хотят, я всё равно ничего им не скажу!       Хочу домой. Я так хочу домой. Но отсюда нет выхода, мне никак не сбежать. Я уже испробовал все доступные мне методы, чтобы выбраться из камеры, но не сработал ни один из них. Только и остаётся надеяться, что с ребятами всё в порядке, и так сильно вляпался только я. И что со мной тоже всё будет в порядке.       Когда мыслительный процесс дошёл до попытки понять, почему отец прервал пытку и спас меня, ведь благодаря этому ублюдку я здесь и нахожусь, и именно из-за него всё это дерьмо со мной и происходит, раздаётся шипение двери, и я резко оглядываюсь на того, кого принесло на этот раз.       Фух, это не люди. А то я уже испугался, что за мной опять пришли солдаты с пушками наперевес, чтобы снова тащить меня на эту пытку. Это всего лишь отец припёрся. Вот так и говори о дьяволе. Ублюдок. Видеть его не хочу. Что ему ещё от меня надо?       Отворачиваюсь от него, всем своим видом давая понять, что я ему не рад.       Отец входит в камеру и раздаётся звук вдыхаемого воздуха, как из дыхательной маски. Должно быть, он дышит углекислым газом.       Кидаю взгляд на оставшуюся открытой за ним дверь. Приходит глупая мысль, что у меня может получиться сбежать. Шансы невелики, но попробовать определённо стоит. Это всяко лучше, чем сидеть здесь и дожидаться неизвестности. К тому же, кто знает, зачем он припёрся. Может, тоже тащить меня на пытку.       Дверь снова шипит, закрываясь, а отец заглядывает под стол, и я опять демонстративно отворачиваюсь от него. Отчасти, чтобы усыпить его бдительность. Он не должен понять, что я задумал.       Он обходит стол, а я готовлюсь, надеясь, что дверь не заблокировалась и у меня получится быстро её открыть и сбежать. Пока что у меня есть шанс. Отец расслаблен, слишком медленный. И явно не подозревает, что сейчас произойдёт.       Сейчас!       Немного неуклюже из-за неудобства позиции, я бросаюсь из под стола.       – Воу-воу-воу! – отец резко бросается ко мне и, как ребёнка, перехватывает меня на полпути к спасительной двери.       Вот дерьмо! Не так уж он расслаблен, гад!       – Спокойней, тигр, спокойней, – он кидает меня на стол и прерывает попытку с него соскочить, всего лишь прижав меня рукой к холодной поверхности.       Просто так сдаваться я не собираюсь и пытаюсь спихнуть его руку, борясь за свою свободу. Но у меня вообще ничего не получается, а попытки устрашения шипением он игнорирует. Сил всё меньше, к тому же я и так слишком ослаб после всех последних событий. В голове возникает чёткая мысль, отдающая паникой: «мне не выбраться». Чёрт! И я почти падаю на спину, больше не в силах ему противостоять.       Видя, что я сдался, отец отпускает меня и выпрямляется, показывая руки в примирительном жесте, мол, он больше не будет применять силу. Тяжело дыша, я сажусь удобней и с затаённым страхом ожидаю его дальнейших действий. Зачем он пришёл?       – Успокоился? – вкрадчиво спрашивает он.       Конечно, блять. Как тут не успокоишься, когда тебя прижимает трехметровый тип с неясными намерениями в месте, из которого невозможно убежать. Ничего получше придумать не мог, ублюдок? Бесит. Хочется высказать ему всё это, и я то поворачиваюсь к нему, то отворачиваюсь, но по итогу молчу и отвожу взгляд. Я не знаю, чего от него ждать. А в случае, если он разозлится, то я и защититься от него не смогу.       Отец опускается на колено передо мной, всем своим видом показывая дружелюбие, и говорит:       – Парень, ты сильный.       Я удивлённо смотрю на него, но раздрожённо отвожу взгляд, как только он продолжает:       – Эти учёные гавнюки навалились на тебя довольно жёстко.       Разговорчики это явно не то, чего я ожидал от него. Не понимаю, зачем он это говорит, и совсем не знаю, как на это всё реагировать, и что вообще этому человеку от меня надо. Из-за него меня пытали. Из-за него я пережил настоящий ад. А теперь он приходит и спокойно беседы беседует. Ублюдок.       – Но ты ничего им не сказал, – как ни в чём не бывало продолжает отец. Сделав паузу, добавляет: – Уважаю.       А вот как реагировать на это, я точно не знаю. Похвала от отца. О таком я раньше мог только мечтать. А сейчас это очень странно слышать. Приятно, но странно. Я даже в замешательстве.       Вздохнув и будто собравшись с силами, отец достает что-то из кармана.       – Я подумал, что ты, возможно, захочешь это себе, – он протягивает мне цепочку. Видя, что брать я её не собираюсь, сам берёт мою руку и вкладывает в неё побрякушку. Я вырываю руку и смотрю на то, что он в неё вложил. Жетон.       – Это полковника Майлза Куоритча, – поясняет отец. – Покойного, – бегло добавляет он.       Нужна мне эта хрень, конечно. Я закатываю глаза и немного расслабляюсь, всем своим видом показывая своё отношение к нему.       – Убит в бою, – игнорируя моё поведение, заканчивает отец.       Он что, пытается подружиться? И это после всего вреда, что он причинил Народу? После всего, что он сделал со мной? Или думает, что я питаю к нему тёплые чувства? Ха!       Я демонстративно отбрасываю жетон в угол, чтобы отец понял, где и как он мне нужен, и нагло смотрю на него в упор. «Понял?» – как бы говорит мой взгляд. И снова недовольно отвожу глаза в знак своего отношения к нему.       – Я не тот человек, – улыбается отец. – Но, – он тычет мне пальцем и встаёт, – у меня его воспоминания.       Он отходит и подбирает жетон, я же складываю руки на груди и облизываю пересохшие губы.       Не тот он, ага. Оно и видно. Я, конечно, не знал его лично, но слышал о нём многое. И этого достаточно, чтобы понять, что он точно такой же, каким и был.       Тем временем отец продолжает:       – Этого достаточно, чтобы знать, что… – и кажется, что он хочет сказать что-то ещё в своё оправдание, но смиряется с фактами: – Хорошо, он не всегда был хорошим отцом.       Я даже слегка качаю головой, соглашаясь с этим утверждением. Из-за него я вырос без родителей. Из-за него я не знаю свою маму. Сказать, что я обижен на него за это – это ничего не сказать. Но зачем он всё это говорит сейчас?       – Но это не извинение, – говорит отец, садясь рядом со мной на стол.       «Конечно, не извинение», – я киваю уже так, чтобы он видел. Я и не ожидал, что такой подонок, как он, будет извиняться. Это явно не в его духе. И как будто так уж сильно мне были нужны его извинения, ага.       Игнорируя моё демонстративное нежелание его слушать, он продолжает:       – Я не твой отец. Технически, – спешно добавляет он. – Ты и я – мы никто друг другу.       А вот это уже обидно. Нахрена ты тогда припёрся сюда и всё это говоришь, ублюдок?       – Но! – как ни в чём не бывало самоуверенно продолжает отец, не замечая, как скривилось моё лицо после его слов. – Я могу помочь тебе. Я могу вытащить тебя отсюда.       Что? Ты же сам притащил меня сюда. Я даже задышал чаще, выдавая этим своё волнение. И почти поворачиваюсь к отцу с вопросом «что взамен?», но вовремя понимаю что. Я не предатель. Я не сдам Джейка в обмен на свою свободу. Я лучше умру при следующей пытке. Это страшно, но лучше так, чем сдать своих. Я ничего им не скажу.       – Я не собираюсь просить тебя предавать Джейка Салли, – будто читая мои мысли, споро начинает отец. – Я знаю, ты никогда не сделаешь это. Ты преданный… А я восхищаюсь преданностью.       Я лихорадочно соображаю, что же делать. В такое сложно поверить. Им ведь нужен Джейк, разве от меня отстанут так просто? Но если он правда не собирается из меня ничего выпытывать, то можно ему довериться. Мне не хочется оставаться с небесными людьми и их страшными приспособлениями, но я не знаю, что задумал отец. Чёрт. Что же делать? Такая щедрость явно не просто так. Но так страшно здесь оставаться.       – Просто прокатишься, – предлагает он.       Хотя это сложно назвать предложением, это скорее выбор между хреново и ужасно, выбор между ситуацией так себе и мучительной смертью. Но я не уверен, что смогу не расколоться при следующей пытке. Может, не сразу, может, смогу продержаться ещё пару раз, раз пять-шесть. Но явно не больше. Чёрт.       – Иначе я должен вернуть тебя лабораторным халатам, – немного напряжённо добавляет отец, не оставляя мне выбора.       Размышлять больше не приходится, и я поворачиваюсь к нему. В каком-то смысле предложение отца спасёт меня если не от смерти, то от предательства, что страшнее смерти.       У меня нет выбора.       И я соглашаюсь.

      *

      После разговора отец оставил меня одного и ушёл. Вернулся он где-то через пару часов, сияя самодовольством. И вот теперь он тащит меня по хитросплетению коридоров, схватив за плечо. Людей почти не встречается, – он сказал, что этот отсек строился как тюремный (что такое тюрьма я не спросил, решив оставить этот вопрос до лучших времён) для тех, кого не могут сразу отправить на Землю из-за редких рейсов шаттлов, или что-то в этом роде, – а те, кто попадаются, насмешливо косятся и даже не скрывают своих взглядов.       Коридор длинный, как кишка, поворот и ещё один коридор. Тут и там стеклянные двери на кодовых замках со странными прорезями, похожими на маленькие вытянутые окна. Отец тормозит перед одной из них и вводит пароль на панели рядом с дверью, не отпуская мне плечо.       – Можешь даже не запоминать, изнутри всё равно не откроешь. Для этого нужна карта, – отмечает он мой любопытствующий взгляд.       Ну и ладно, я особо даже не надеялся, что будет так легко.       Он подталкивает меня в проем разъехавшейся створки и заходит следом. Под закрывающееся шипение я осматриваю представшее пространство.       Комната выглядит пусто. У стены, сразу напротив дверного проёма, стоит грубо спаянная железная кровать с белоснежными простынями, заправленная зелёным, колючим на вид пледом. Рядом с ней хромированный стол и стул с пластиковой спинкой. Яркий белый свет светодиодов отражается о белые кафельные плиты пола и металлические пластины стен. У них будто один и тот же дизайн везде. Здесь не уютно, это явно не то место, куда хотелось бы возвращаться.       С правой стороны небольшой комнатушки находится неприметная на фоне стен дверь. Отец направляется к ней, объясняя, что к чему:       – Будешь спать здесь. Еду тебе будут подавать через то окно, – на ходу, даже не оглядываясь, он небрежно машет на странную прорезь во входной двери. – Дверь ты всё равно не откроешь, так что, будь добр, не ломай зря. Убранство не ахти какое, но тебе здесь будет лучше, чем в одиночке метр на два, где есть только лавка и толчок.       Это точно. Хотя пространства здесь тоже не много. Больше похоже не на комнату, а на камеру, где меня держали. Вон, даже камера под потолком имеется.       Закуток, куда зашёл отец, оказывается ванной, смежной с сортиром. В него дверь не на коде, и на том спасибо.       – Щётка, паста… зубы же умеешь чистить? – оборачивается мужчина, отвлекаясь от расставления в шкафчике над раковиной принесённых предметов гигиены. Он явно ждёт от меня реакции. Разговаривать с ним мне не хочется, но раз ждёт, что ж, он её получит.       – Не поверишь, даже зад подтереть могу, – облокотившись о дверной косяк и скрестив на груди руки, я смотрю на него, как на придурка.       Отец хмыкает, но на колкость не отвечает, и отворачивается обратно, возвращаясь к прерванному занятию.       Обегая интерьер глазами, я замечаю над толчком мигание красного глаза камеры. Возмущению моему нет предела. Факт, что кто-то будет следить за мной даже здесь, меня не радует, и раз от меня ожидается реакция на новое место пребывание, то я и не думаю это скрывать.       – А здесь-то зачем? – морщусь я. – Нравится смотреть как кто-то срёт? Извращенцы.       – Что? – недоумённо поворачивается отец. Проследив мой взгляд, отвечает: – А, камера. Так надо. Тебя слишком смущает?       Хоть моё лицо и говорит красноречивей любых слов, но я всё равно едко спрашиваю:       – А ты как думаешь?       – Ничего, привыкнешь, – отмахивается он, отворачиваясь и что-то поправляя в шкафчике.       – Да, вот такой привычки мне для полного "счастья" ещё не хватало.       – Что-то не устраивает, пацан? – деловито оборачивается отец, растягивая губы в обманчиво добродушной, а от того жутковатой усмешке. – Если «да», то могу вернуть тебя обратно яйцеголовым. Уж им-то будет всё равно на то, что тебя устраивает, а что нет. Но ты ведь сам не хотел там оставаться.       Недовольно скривив лицо, я отвожу взгляд. Вот куда мне точно не хочется, так это обратно к людям с их мозгосворачивательной штукой.       – Ну? – не отстаёт отец. – Всё ещё не устраивает?       Издевается, падла.       – Нет, сэр, – нагло смотрю на него в упор.       – Так-то, парень. Так что привыкай и не жалуйся, – потрепав меня по голове, он выходит из санузла. Я провожаю его хмурым взглядом.       – Я приду за тобой перед миссией. А пока отдыхай, – оглядывается отец у дверей и уходит. И вправду, приложив карту к панели.       Оставшись один, я дёргаю дверь в надежде, что можно и так открыть. Не открывается. Чёрт.       После этого прошло два дня. После завтрака на утро третьего отец вернулся.       

***

       Жизнь идёт своим чередом. За последние несколько недель я неплохо освоился на человеческой базе. По большей части здесь скучно, сплошные запреты: туда не ходи, сюда не ходи, это не трогай, там не стой. К тому же отец запирает меня в комнате почти сразу по возвращению с миссий, а в ней заняться вообще нечем.       Город небесных людей странный, сплошные стены и камень, нагромождение роботов и камер. Здесь было бы интересно, если бы можно было всё пообследовать, но мне нельзя ходить одному, а отец мне особо экскурсии не проводит. А если и рассказывает что-то, то не даёт как следует изучить или отбирает. Видимо, считает, что я могу что-то испортить или причинить кому-то вред.       Люди здесь либо враждебны, либо им всё равно. Часто за спиной я слышу смешки и перешептывания в свой адрес, затихающие, если оглянуться на сплетников. Люди смотрят насмешливо или с жалостью, будто я неизлечимо больной, с презрением или любопытством, как на неведомого зверя. Подобное отношение от людей я встречал и дома. Даже там многие не понимали, почему я предпочитаю жить среди Народа, а не как прочие люди. Но большинство либо смирились, либо приняли и поддержали. Здесь же они поголовно смотрят так, будто я потерян для мира. Я для них такой же странный, как и они для меня.       Я скучаю по дому, скучаю по близким и друзьям, скучаю по привычному ритму жизни и занятиям. Единственной отдушиной в этом мире камней и стен являются вылазки в лес вместе с рекомбинантами.       А ещё я узнал, что они такое и как были сделаны. Тела аватаров со встроенной памятью, без необходимости проводить сознание через модули. Они всегда в них, они прикованы к новой жизни и не смогут вернуться к прежнему телу. Это похоже на то, как Эйва перенесла сознание Джейка в его тело.       Что ж, технологии далёкой планеты не устают удивлять. Хоть я и искренне считаю, что эти люди не заслужили тел, что получили. И мне даже завидно, что рекомы имеют то, чего у меня никогда не будет: у меня нет аватара, и никто его для меня не сможет сделать. Для рекомбинантов их новые тела – тягость, что они скрывают от всех. Для меня же – мечта, которой не суждено сбыться.       Но ничего не поделать и нет смысла грустить о том, что не можешь получить. Нет смысла мечтать о другом развитии событий, если прошлое не изменить. Надо принять то, что есть, и идти вперёд.       Поэтому и жизнь здесь я пытаюсь принять и не падать духом – упаднические настроения всё равно ничего не изменят. Зато у меня есть возможность изучить врага и его территорию. Даже если под изучение в основном попадает только небольшая группа людей в сине-полосатых телах Народа.       А ещё рекомы изо всех сил стараются не замечать прибавление в отряде и упорно делают вид, что меня с ними нет. Я же всеми силами напоминаю им о себе. Но они меня всё равно игнорируют. Вообще-то, это даже как-то обидно.       На контакт больше идёт только отец. И то попытками поставить меня на место. Потом, правда, он стал больше прислушиваться к тому, что я говорю. Я хоть и шучу над ними, но и дельные вещи, которые они не знают или не замечают, тоже указываю.       Ещё отец оказался не таким, каким я его себе представлял. Раньше я знал его только с чужих рассказов и видео-отчётов из тех, что сохранились. Да, он жёсткий и строгий, слишком помешан на дисциплине и любит покрасоваться, очень гордый. Но он не кажется таким ублюдком, каким его описывали. Явно не страшнее Нейтири.       Для облегчения поисковых миссий рекомбинанты поделили лес на сектора, и из-за, как выражаются люди, иммунного ответа Пандоры, до этих секторов зачастую приходится добираться пешком. И хоть отец и заявил, что я теперь не обезьянка-талисман, а полевой переводчик, но чаще на меня ложится задача именно проводника. Чем я нагло пользуюсь и вожу их кругами, не забывая отмечать вслух их незавидные способности.       Ну и по дороге есть уйма возможностей показать им, что даже с их телами они ни на что не годны – в лесу рекомы ведут себя абсолютно как маленькие дети. Они ничего толком не умеют: говорят, как малышня, не чувствуют лес, постоянно падают, потому что не умеют выбирать верные тропы, не умеют нормально охотиться и норовят залезть туда, куда не надо. Мне их даже жалко иногда, настолько они бестолковые.       Вот, например, пару дней назад они имели неосторожность спугнуть небольшое стадо талиоанов. Я ещё никогда не видел, чтобы рекомы так быстро бегали. Пока эти идиоты убегали по равнинной части, я спокойно сидел на дереве и ржал. Правда, от смеха чуть не упал. После, когда запыхавшиеся рекомы вернулись обратно к месту, где мы разделились, отец пытался меня журить за то, что я их не предупредил, что звери опасны, хоть и травоядны. Но эти идиоты сами виноваты, что ломятся вперёд, не проверяя дороги, и не слушают, что я им говорю. Они нехотя с этим согласились.       А ещё им пришлось побегать от роя 'зизэ. Тут уже и я с ними убегал. Укус адской осы хоть и болезненный, но не смертельный даже для человека. Одной осы. Но если покусает целый рой, то можно воссоединиться с Эйвой раньше времени.       После незапланированной пробежки уже я возмущался, какого хрена они трогают, что не надо. То хвост в йoмиоан на спор положат, то стебли тауцнала погрызут, то на них кислотой с тумпайвилла капнет! А теперь ещё и это! А мне потом ходи их спасай и отбивайся от слетевших с катушек от афродизиака идиотов!       На справедливое замечание, что ту дрянь (тауцнал имеется в виду) в качестве лекарства предложил именно я, после того, как опять же я повел их опасным для них путем, и половина команды дружно чуть не переломала себе кости, и что снова я не объяснил, какую конкретно часть нельзя есть, мне, кроме того, что я говорил им разуться, ведь в берцах неудобно передвигаться в среднем ярусе леса, и они сильно рискуют травмироваться, и сказать было нечего.       Тогда мне показалось это хорошей шуткой. Но на деле всё вышло из под контроля. Кто ж знал, что их организмы будут реагировать острее, чем у Народа. Тауцнал отлично тонизирует и богат питательными веществами, он способен излечить многие недуги, начиная от простуды и заканчивая расстройством желудка. Но только сок, собирающийся в чаше. А вот кончики стеблей – это афродизиак, и просто так есть их совсем не следует.       Тогда это казалось хорошей шуткой. Мне хотелось посмотреть, как они будут мучаться: бегать со стояком – то ещё наказание. Но им будто крышу сорвало, и они стали кидаться на всех, кого видят. По итогу ребят пришлось вырубить для общего блага, а отец устроил мне допрос с пристрастиями, чтобы выяснить, что я с ними сделал. Так он ещё на меня не орал. Пришлось признаться. И прекратить над ними издеваться. На время. Просто так в покое я их оставлять не собирался.       

***

       Неделю спустя.       – Да сами попробуйте сорвать. Ничего сложного в этом нет, – стягивая маску с лица на лоб, я собираюсь съесть с большим трудом добытое семечко аваией.       – И зачем же нам это делать? – с недоверием спрашивает отец, посматривая то на меня, то на недружелюбную флору.       Мы с рекомами стоим в южной части леса на небольшой прогалине, на которой растут только вездесущие папоротники и тонкие, как палки, всего несколько метров в высоту, молодые шипастые пиут. У самой кромки поляны, среди громадных стволов деревьев, уходящих вверх на многие сотни метров, обвешанных ниспадающими и переплетающимися между собой и соседними деревьями лианами, среди папоротников, порна' и прочей растительности собралась группа молодых аваией из пяти штук, настороженно повернутых шипами в нашу сторону.       – Да офобо и нежачем, профто фкуфно, – с набитым ртом отвечаю я отцу, натягивая маску обратно. – Хотя… – проглотив сочное семя, я придирчиво осматриваю собравшуюся команду рекомов. И выношу неутешительный для них вердикт: – Нет. Такие неудачники, как вы, просто не смогут их сорвать. Вы ж даже пробежать мимо громоцвета, не упав, не можете. А здесь нужен навык и полный контроль над телом. А вы… – я смеряю их насмешливым взглядом, разводя руками. – Ну… В общем, вам до этого ещё расти и расти.       От такого замечания у рекомов твердеют лица. А у некоторых даже слегка кривятся. Они недовольно смотрят на меня, сохраняя молчание. Упёртые, не ведутся даже на открытую провокацию.       Отец же гадливо лыбится:       – Значит так, парень?       – А ты думаешь, что справился бы? – я перевожу на него насмешливый взгляд. – Я вот в этом не уверен. Хотя это довольно легко, – и, расплывшись в издевательской улыбке, добавляю: – Но явно не для вас.       По лицу отца видно, что он сдерживает пару ласковых в мою сторону. С такой же лыбой он нервно крутит головой и принимает вызов. Снимает пушку, явно во имя удобства, и сдаёт её не особо довольному Лайлу.       – Босс, оно того не стоит, – принимая автомат, капрал пытается отговорить отца. Но последний лишь отмахивается от подчинённого. На лице отца сияет азарт. Правда, какой-то зловещий. Смешанный с твёрдой решимостью.       Что ж, один повёлся. Теперь мне остаётся только отойти подальше и наслаждаться просмотром.       Аваией реагирует на инфракрасное излучение, издаваемое живыми существами, и в качестве защиты от посягательств сбрасывает наконечники шипов со смертельным в высокой концентрации ядом. Обычно, чтобы добыть их семена, группа разделяется на две команды: одна отвлекает, создавая большой тепловой контур, а другая по одному, чтобы быть меньше воспринимаемой как враждебная для растения, бежит и срывает семена. Но даже так сбор семян аваией всё равно опасен – зачастую отвлекающий манёвр не срабатывает, или срабатывает, но достаётся отвлекающим.       Я уже наловчился без особых трудностей срывать с них семена. Но только с молодых растений, как эти. Аваией вырастают до двадцати четырёх футов в высоту, и если рядом нет корней или поваленных деревьев, то допрыгнуть до макушки стебля у меня просто напросто не выходит.       Сохраняя решимость на лице, отец уходит с прогалины и осторожно, как хищного зверя, обходит аваией со стороны леса. Стебли не обращают на него внимания, сконцентрировавшись на более большой тепловой группе. Это даёт отцу возможность повторить за тем, как я срывал семя и отойти в безшиповую зону.       И вот, отойдя на достаточное расстояние, он готовится к забегу. Заняв позицию, напряг все свои мышцы, в тайне вызывающие у меня восхищение и лёгкую зависть, и рванулся навстречу аваией. Благоразумно не мешающая команда напряжённо наблюдает, как бежит отец. Я же ожидаю, когда в него вопьются острые шипы.       И ждал я недолго: за несколько метров, разделяющих отца и аваией, один из стеблей, самый высокий и старый, начинает поворачиваться в его сторону. Но наш бравый реком даже не снизил скорости, на всех парах продолжая мчаться навстречу опасности. Остальные вояки замахали хвостами, взволновано переступая с ноги на ногу.       Напряжённая тишина достигла апогея, когда отец оттолкнулся ногами от земли, полетевшей из под его босых ног, в прыжке схватил семя и приземлился футах в тринадцати от стеблей, скинувших пару шипов ему вслед.       Рекомы тут же разражаются радостным улюлюканьем, свистом и выкриками одобрения, приветствуя справившегося с задачей отца. Он подходит к ним с видом победителя. Сам такой же весёлый, как и его товарищи.       Я же стою и усмехаюсь. Хорош, гад. Я-то думал, что он всё же словит парочку игл. А он даже неплохо справился.       И я пробираюсь через радостно виляющие хвосты рекомов к отцу, так же присоединяясь к общему ликованию:       – Вот видишь, ничего сложного, – как младшего, удачно справившегося с первым сбором провианта, с искренней улыбкой я хлопаю его по груди, достав лишь кончиками пальцев до верхнего края бронежилета. Хотелось бы по плечу, но до него с земли я не дотянусь.       Отец этот жест не очень понял, судя по тому, как слегка непонимающе скривилось его лицо, но не отстранился, принимая похвалу. Из наблюдающей толпы послышалось сдавленное хихиканье, под саркастичным взглядом отца, превратившееся в судорожный кашель утопающего зверя.       – Попробуй, не зря ж срывал, – говорю я отцу, указывая на семечко в его руках.       Он с сомнением начинает жевать семя. Но уже через пару движений челюстью его лицо довольно расслабляется.       – Действительно вкусно, – говорит отец.       Я улыбаюсь ему в ответ.       Веселье среди рекомбинантов слегка поутихло, и они с сомнением поглядывают то на довольного отца, то на опасное растение. Думается, в них тоже взыграл спортивный интерес. Манск с видом была не была тоже снимает мешающую пушку и сдаёт её стоящим рядом. Рекомы тут же оживляются, подбадривая и напутствуя смельчака. Он уходит в лес, примерно туда же, куда отходил и отец. И так же напряжённо собирается перед забегом, кажется, пару раз даже выдыхает и рвётся навстречу еде.       Разгон, прыжок, летящая земля из под босых ног, волнительное затишье от рекомов, два шипа, воткнувшиеся ему вслед... и ещё один член команды разживается заветным семечком.       Рекомы с радостными воплями тут же подбегают к Манску, который с довольной рожей сразу вцепился в неизвестный ему плод, и хлопают по плечам. Обычно ровно висящие хвосты виляют, поднятые энтузиазмом своих носителей. С отцом они вели себя сдержанней. Должно быть, из-за статуса командира.       – Ещё чучуть – и в задницу! – смеются они над недолетевшими шипами, застрявшими в земле в трёх футах от них.       – Пацан нас явно недооценивает! – излишне самонадеянно заявляет кто-то, кого мне не очень видно в общей вакханалии.       На такое замечание я только расплываюсь в ехидной усмешке. Они ещё не знают, что может быть, если они продолжат доказывать, что что-то умеют.       Приободренные чужим успехом рекомбинанты скинули свои постные мины и наспех занимают очередь, ставят ставки и подкалывают друг друга. Лайла и Манска завалили оружием, чему Лайл был не очень рад.       Отец строго одёргивает их:       – Не забывайте – вы не на курорте! Никому не расслабляться!       И в противовес сказанному тут же командует привал на пять минут.       Пока они развлекаются и забыли про меня, я осторожно отхожу за дерево, что стоит на кромке прогалины. Шипы могут лететь далеко, и под них мне лучше не попадаться. Это им пара игл ничего особо не сделает, а вот мне даже от одной будет не сладко.       Отец, оставшись на страже, ходит вокруг и оглядывается по сторонам, проверяя местность. И начинает раздражённо и потеряно активней мотать головой, будто в поисках. Заметил моё отсутствие, стало быть.       Я высовываюсь из-за укрытия и машу ему рукой:       – Здесь я, здесь. Не волнуйся, не собираюсь я от вас убегать.       – Тогда зачем прячешься? – он подходит к дереву, за которое я отошёл.       – Да так, – я прячусь обратно и не свожу насмешливого взгляда с рекомов, в пылу задора слишком близко приблизившихся к аваией. И продолжаю веселиться: – Ууу! На их месте я бы этого не делал!       – Чего не делал? – он вопросительно приподнимает бровь.       – Этого, – многозначительно отвечаю я, показывая на неосторожных идиотов. А потом, немного сжалившись над ничего не понимающим отцом, поясняю: – Не подходил бы слишком близко.       – И почему же? – вздыхает он, наблюдая, как рекомы едва не прыгают возле Зи, удачно справившейся с задачей. – Они держат ситуацию под контролем.       – Сейчас увидишь, – ободрённый задором, я за руку тяну отца к себе за безопасный ствол.       Ждать долго не приходится: почти в тот же момент, как отцовский хвост скрылся за деревом, свистит разрываемый полетом чего-то хлёсткого воздух, и на всю поляну разносятся вопли, ругань и шипение. Я высовываюсь из-за дерева и наслаждаюсь занимательной картиной, представляющей собой шесть полосатых тел, покрытых острыми длинными наконечниками шипов. И чудом уцелевших, стоящих чуть поодаль и увешанных чужими пушками, не участвующих в общем развлечении, но прибывающих явно в шоке Лайла и Манска. Но, присмотревшись, отмечаю, что и до них долетело. Из одного из автоматов Лайла тоже торчит шип.       – Вот поэтому я бы и не подходил близко, – отвлекаясь от созерцания, я смотрю на отца, который со сложным выражением на лице явно не знает, что ему сперва делать в такой ситуации: ругать меня, помогать пострадавшим или отчитывать их за неосторожность.       Под отборную ругань рекомбинантов с торчащими преимущественно из рук и плеч шипами, я выхожу из-за своего укрытия и поясняю отцу произошедшее:       – С аваией нельзя срывать много семян, потому что чем больше сорвёшь, – тем быстрее будет вот такой вот массовый сброс шипов. Это естественная защита, чтобы сохранить семена.       – Ты как всегда вовремя. Раньше сказать не мог? – раздосадованно возмущается он, из стороны в сторону мельтеша хвостом.       – Так вы и не спрашивали, – как ни в чем не бывало ухмыляюсь я и пожимаю плечами. Такая уж незадача, я почти постоянно объясняю рекомам все премудрости лесной жизни уже после того, как что-то случилось. И это их сильно бесит. Но оно того стоит. Тем более мне никогда за это не прилетало.       Отец тяжело вздыхает, будто стараясь успокоиться, но смотрит на меня так, словно придушил бы на месте. В противовес напускному спокойствию его танхи стремительно зеленеют, а хвост бешено виляет. Он ещё пару секунд сверлит сердитым взглядом веселящегося с матерящихся придурков меня и со вздохом, полным разочарованием о моей неисправимости, говорит:       – Ну ладно. Пойдём поможем.       И мы вместе идём к рекомам, всем уже в зелёную точку, как и отец, что отошли на безопасное расстояние от взбесившихся цветов и теперь с шипением и матом вырывают из себя иглы и злобно косятся то меня, то на аваией.       – Шипы, кстати, ядовитые, – как бы невзначай упоминаю я, вызывая этим признанием у полосатых бурю не самых радостных эмоций.       Спустя примерно минут десять, уйдя с прогалины в лес и выбрав место подальше от аваией и прочей враждебно настроенной растительности, устраивается привал под одним из молодых деревьев из тех, что недостаточно большие по сравнению с другими, но достаточно огромные, что их уже не обхватить руками.       Рекомбинанты, всю дорогу помогающие друг другу идти из-за резко развивающейся слабости, облегчённо разваливаются у корней дерева, и волей случая попавший под раздачу Александр (он же Джа) раскладывает аптечку прямо на папоротнике, одиноким кустиком растущем среди травы, устилающей влажную землю. Я же устраиваюсь неподалёку от рекомов, возле стелющейся у самой земли ветви, не уступающей толщиной деревьям, и считаю повреждения.       По итогу мы имеем: один прорванный бочок с водой, один испорченный затвор автомата, пять покоцанных броников и так же пять рекомов в кровавую дырку, четыре из которых с касательными ранами на плечах и руках и один с шипом в бедре. Но более серьёзно никто не пострадал. Вроде.       Слабеющие от яда рекомбинанты промывают водой из уцелевших бочков дыры рваных ран, чернеющих и блестящих в глубине и сочащихся алой влажностью по краям, тем самым и смывая подсохшую кровь, что размазалась по ним в пути не хуже, чем боевой раскрас. Теперь они выглядят ещё "прекраснее" в этих кровавых подтёках с темнеющей от недомогания кожей глазниц.       – Лови, – Александр кидает выуженную из аптечки пачку бинтов в шелестящей упаковке Манску. Они с Лайлом, как уцелевшие, вынуждены оказывать первую помощь товарищам.       Отец ходит рядом в дозоре с пушкой наперевес, охраняя их.       Джа трёт покрасневшие глаза, перебирая гипошприцы, откладывает прямо на траву неподходящие. Ищет противоядие, стало быть. Хотя сомневаюсь, что найдёт.       – Блядь, полегче! – вскрикивает реком, чьё имя я так и не запомнил в силу его сложнопроизносимости.       – Не ной, принцесса, – смеётся в ответ Лайл, бинтующий ему ногу.       – Что ты там роешься? Долго ещё? – торопит Зи Александра.       – Давай сама, раз такая умная, – устало огрызается он, не прерывая своего занятия. Хотя ему и так не очень удобно, учитывая, что очередь по бинтованию дошла и до него, и теперь он слабеющей рукой роется в аптечке, пока вторую ему мучают бинтом.       – Да расслабьтесь, ничего с вами серьёзного не случится. Концентрация яда не такая уж и большая, – я пытаюсь успокоить начавших бледнеть и покрываться испариной рекомов. Хотя и сам полностью не уверен, что с ними точно будет всё в порядке, раз уж даже на безобидные стебли тауцнала они так остро реагировали.       Они нервно замирают, а Лопез смеряет меня убийственным взглядом.       – Что? – развожу я руками на этот взгляд. – Ну потошнит пару дней, ничего ж страшного.       – Слышь ты, сопляк! – он, пошатнувшись, поднимается с земли, угрожающе светя глазами в почерневших от недомогания кругах.       – Оставь его, – не успевший развиться конфликт прерывает проходящий мимо них отец, отправляя Лопеза обратно на землю всего лишь хлопком по плечу.       Все дружно поворачиваются на него, и отец, получив всеобщее внимание, отчитывает их:       – Вы сами были неосторожны. В следующий раз будете дважды думать, прежде чем поддаваться на провокации. А ты! – с очень зверским лицом он тычет мне пальцем. – Больше без фокусов.       Никто не стал уточнять, что он первым же и поддался на провокацию. И я тоже, вместо этого терпеливо выдохнув: «да, сэр». Всё же инстинкт самосохранения у меня есть, как бы рекомы не были уверены в обратном. Отец меня, конечно, никогда не бил, но всё же, когда он злится, ему под руку лучше лишний раз не лезть.       На этом все успокоились и вернулись к своим занятиям: рекомбинанты – к врачеванию товарищей, я – к наблюдению за ними.       И вот, сидя на примятой траве и умирая от скуки, устав следить за уже очень бледно-голубыми рекомами, покончившими с перевязкой и нашедшими какой-то антидот, хоть и в количестве всего пары ампул, я прерываю их обсуждение, кому его вкалывать, предложением:       – Может помочь, а? Уж извините, но вам этого всё равно на всех не хватит. А по дороге я видел…       – Опять отравить собрался?! – не дав мне договорить, снова взрывается Лопез, вскакивая и едва не падая обратно. – Всё никак не угомонишься, щенок?! Мало тебе всё?!       – Эй, остынь, – Александр хватает его за запястье.       – Отвали! – Лопез скидывает его руку и бодро, хоть и очень шатко, направляется ко мне. И, судя по нездоровому лихорадочному блеску глаз, явно не за объятиями.       Я так же вскакиваю с насиженного места, готовый в случае чего убегать. А то какой-то он больно нервный сегодня.       – Да не собираюсь я вас травить, – обиженно бурчу на него. – Вы и без меня с этим прекрасно справляетесь. Я помочь хочу.       – Лопез, оставь его в покое, – раздражённо, но не очень рьяно, пытаются вразумить его товарищи.       – Засунь свою помощь знаешь куда? – тут же противоречит попыткам его успокоить такая же недовольная, как и Лопез, Здинарск, явно лишь распаляя взбесившегося рекома ещё больше. Но если она ограничилась только словами, то сам Лопез даже цветнее от злости стал. И ускорил шаг, разминая на ходу кулаки.       И как бы мне не хотелось отступать перед ним, но пришлось. Всё же рекомы по определению сильнее, а этот ещё и агрессивно настроенный. Кто знает, что он собирается со мной делать. Но сразу ясно, что явно не танго танцевать.       – Эй, успокойся, – продолжают уговаривать со своих мест рекомы. Но они даже не пытаются его остановить. И на такие уговоры ему похуй.       – Сами справляемся, значит? – хрустя костяшками, спрашивает Лопез. – А не ты ли это всё подстроил, выблядок?!       И он кидается на меня. Я же отскакиваю от него, запрыгнув на большую ветку дерева, у которой до этого сидел. Шиплю на смеряющего меня уничтожительным взглядом рекома.       – Сучёныш! – выплёвывает он и снова нападёт.       Я спрыгиваю с ветки за миг до того, как на ней растягивается не устоявший на ногах от броска мужчина. Осторожно отхожу от мечущего искры глазами поднимающегося на ноги Лопеза.       И вот он снова кидается на меня. Но его перехватывает подоспевший отец. И, схватив за плечи вырывающегося подчинённого, отец сдержанно, но очень угрожающе рычит ему в искривленную от злости рожу: «Успокойся, Лопез».       Против начальника реком не прёт, молчит, нервно скидывает его руки и отходит на шаг. Видно, что он сдерживается, чтобы не сказать что-то резкое, кидает на меня угрожающие взгляды и опасливые – на отца. Весь его мыслительный процесс на роже написан.       – Что за цирк вы здесь устроили? – спрашивает отец, обводя всех участников цирка (ещё б я знал, что это такое), а именно меня и Лопеза, суровым взглядом.       И здесь Лопез больше не сдерживается и кричит, тыча рукой в мою сторону:       – Да эта тварь нас всех в могилу сведёт! Он же только этого и добивается!       Теперь всё отцовское внимание сосредоточено на нём, и со спины мне не видно лицо отца. Зато видно, как бешено он машет хвостом.       Отец делает разделяющий их шаг и встаёт впритык к всё никак не желающему успокаиваться рекому.       – Вам всем было сказано: пацана не трогать. Или тебя приказы уже не касаются?! – орёт он присмиревшему под таким натиском Лопезу в лицо. – Ты – морпех! А ведёшь себя как сучка, получившая в нос. Ноешь из-за херни и ищешь виноватых, вместо того, чтобы принять свои ошибки.       – А вы? – отец оборачивается на сидящих рекомов и обводит их таким взглядом, что мне сразу вспоминаются все рассказы о его жестокости. – Чего расселись? Нравится кинцо смотреть?! Вы же элитный отряд! Как вы собираетесь выполнять возложенную на нас миссию, если даже не в состоянии товарища угомонить? Вас бы всех на годик на полигон отправить, чтобы вы вспомнили, что есть морпех.       Они все притихли под натиском отца. Даже те, кого изначально это не касалось.       Под гнетущую, напряжённую тишину отец рассерженно осматривает отряд. И в этой тишине отчетливо слышно его уже более спокойный голос:       – Вы все меня разочаровали. Видимо, я в вас ошибся и счёл профессиональнее, чем вы есть.       – А сейчас вы все прижмёте свои задницы к земле, – он так на них зыркнул, что мне и самому присесть захотелось, – и не дай бог, кто-нибудь ещё вздумает устроить рукоприкладство, – это уже конкретно к Лопезу. – Ты, – а это уже мне. – За мной.       И он направился в лес от лагеря. Но слов и того, что я послушно иду за ним, отцу явно мало – он схватил меня за плечо и поволок за собой.       Отойдя на расстояние, где стали не слышны голоса оживившейся команды, активно принявшейся обсуждать произошедшее, отец тормозит и, став напротив меня, исподлобья требует:       – А теперь объясни, что сейчас произошло.       – Я ничего не делал! – размахивая руками, оправдываюсь я. – Ты же сам видел, он первый начал!       – Тогда почему он стал на тебя бросаться? За Лопезом такого не наблюдалось.       – А я откуда знаю?! Псих он просто!       Но отца такой ответ явно не удовлетворил, он так же выжидающе смотрит на меня. И под суровым взглядом я, более присмиревши, говорю:       – Может, от яда. Такое бывает, что повышается агрессивность. Но я правда, просто помочь хотел!       – Как в прошлый раз? – холодно осведомляется он.       – Да нет же! В этот раз я правда хотел помочь. То, что у вас есть, им не поможет. А если и поможет, то всё равно там шприцов на пару человек.       – Допустим, – соглашается он. – И что ты на этот раз хотел им дать?       – Я хотел отвар сделать. Он помогает справится с отравлением, – и помолчав, честно сознаюсь: – Правда, я точно не знаю, как именно его готовить.       – Тогда зачем предлагал, если не знаешь?       Я пожимаю плечами.       – Я просто хотел помочь.       – И сделать хуже? – вкрадчиво интересуется отец.       Я потупляю взгляд, понимая, что и вправду сглупил и мог только ухудшить их и так не отменное состояние.       – Об этом я не подумал.       – А следовало бы.       Да это я уже и сам понял.       – Что теперь с ними будет? – после паузы спрашивает отец.       – Ничего особенного, им не так сильно досталось, – честно признаю я, что и без моей помощи они б не подохли. – Ну, потошнит, слабость там, головокружение. Через пару дней само пройдёт.       – Хорошо. Выходит, из-за твоей выходки мы потеряем несколько дней. Так что посидишь в комнате, пока ребята не поправятся.       Я вскидываю на него возмущенный взгляд.       – Считаешь это несправедливым? – спрашивает он. – Тебя бы следовало как следует выпороть за такие шутки. Так что, считай, легко отделался. Понял?       Я упрямо молчу, не согласный ни с одним из его вариантов.       – Ты меня понял? – уже жёстче спрашивает отец, наклоняясь и хватая меня за плечо. Просто ж так не отстанет, гад.       – Да, сэр, – выдавливаю сквозь зубы ему в лицо.       Отец удовлетворённо кивает, хотя его лицо мягче не стало.       – Идём, – уже спокойней говорит он и тащит меня обратно к команде.       Когда мы вернулись, моё мрачное настроение из-за наказания подняло настроение рекомам.       Смейтесь, смейтесь. Я вам это ещё припомню.