Простая жизнь. Приносящий ужас

Я ворочаюсь в кровати, то просыпаясь, то засыпая. Нормально уснуть и не мучаться побудками мешает то, что сквозь грёзы сна сладостно тянет в паху. Я больше неосознанно, не желая отпускать сон, тяну руку к паху и сжимаю через тэун стоящий пенис, слабо толкаюсь в руку. По телу разливается приятное напряжение, и от усиливающегося желания разрядки удерживать сон больше не получается. Приходится окончательно проснуться.       Я переворачиваюсь на спину и запускаю руку под ткань влажноватой в районе головки повязки, лениво подрачиваю стоящий колом член.       Давно такого не было. Почти с того момента, как я здесь очутился. В любом случае, это не такое уж и плохое начало утра, учитывая, что меня уже больше недели держат в камере. Последняя шутка над рекомами обошлась слишком дорого.       За время заточения от нечего делать я пытался вскрыть дверь, бесцельно шатался по комнате, часами стоял под душем, просто лежал, смотря в потолок и вспоминая прошлое, мечтал, что я уже дома или никогда не попадал сюда. От избытка энергии, которую некуда девать в маленькой комнате, даже тренировал тело по людским методам, хотя никогда этого не делал, так как не видел в этом смысла.       По вечерам ко мне заходил отец. Он знал, что я мучаюсь от скуки, и однажды принёс несколько книг, одолженных у кого-то из людей. Что-то земное, современная и старая классика XX и XXI веков. Книги были не то чтобы интересные, больше вызывали недоумение. Земная жизнь до сих пор удивляла меня и отчасти вызывала злорадство над алчностью людей. И жалость к их планете, погибающей от этой алчности.       Отец заходил ко мне и прошлым вечером. Он забрал так до конца и не прочитанные книги и сказал, что команда поправилась и готова к возобновлению миссий, и что завтра они отправляются в путь. Меня это очень обрадовало, ведь это означало, что заточение окончено. Из-за радостного ажиотажа я очень долго не мог уснуть и полночи вертелся в кровати. И теперь я не выспался и с удовольствием продолжил бы спать дальше. Но тело требует разрядки. Вставать ужасно не хочется, но запачкать кровать не хочется сильнее.       Я лениво выползаю из под хранящего влажноватое тепло одеяла и встаю с кровати, бреду в душевую, зевая и потягиваясь на ходу. Уже в ванной снимаю тэун. В приглушенном свете санузла видно, что на ткани проступают мокрые пятна предэякулята. Повязку однозначно придётся постирать. Хотя это давно пора было сделать. Но это потом, а пока я кидаю тэун на крышку унитаза, а поверх него аккуратной горсточкой переплетающихся нитей и бусин кладу вайтелем.       Для удобства опускаюсь на колени под душем, плюю на ладонь и принимаюсь надрачивать эрегированный после сна пенис. По телу тут же пробегают волны сладкой истомы, и с приоткрытых губ срываются первые рваные вздохи.       В спину безразлично мигает красный глаз камеры, а твёрдость пола давит на колени. Всё это сбивает с настроя, но не так уж и мешает. Отец был прав – я смог привыкнуть к тому, что за мной всегда наблюдают. И хотя слежка и раздражает, но пришлось смириться и особо не обращать внимание. За спиной не стоят и ладно.       Я прерываюсь, ещё раз плюнув в руку, – предыдущая слюна успела высохнуть, а на сухую не так приятно, – и дрочу дальше, замедляя темп. Уделяю отдельное внимание уздечке. От давления на её натянутую плоть по телу молнией проносится разряд удовольствия – острый, переполняющий, невыносимый. Ещё движение, и дыхание срывается громким стоном, и я до боли вцепляюсь свободной рукой в бедро, прогибаясь в спине. Пенис подрагивает в руке от сокращения мышц.       Я возвращаюсь к стволу пениса и дрочу быстрее, приятной тяжестью сводит бёдра и низ живота. Не устояв на коленях, я заваливаюсь вперед и утыкаюсь лбом в кафель стены. Её холод усиливает и оттеняет ощущения.       Я морщусь и постанываю, кривлю лицо, будто мне больно, всё поддаюсь бёдрами навстречу руке. И ещё ускоряю темп, чувствуя близкую разрядку.       Под участившееся сбивчивое дыхание и почти до судороги сводящий пах от наплыва ощущений, белесая сперма забрызгивает пол и стену, парой невесомых нитей растекается по пальцам.       Кончив, я расслабленно сажусь на пол, прислонившись разгорячённым телом к холодной стене, и перевожу дыхание.       Всё это бесстрастно записывает молчаливый глаз камеры.       – Утречка, ублюдки! – кидаю на неё наглый взгляд и показываю невидимым наблюдателям фак. А после встаю и включаю воду, чтобы смыть следы с кафеля и с себя. Так начинается новый день.       Когда отец пришёл за мной, он отметил мокрый после стирки тэун и в очередной раз предложил «одеться нормально». Ходить «как человек, а не животное» я не хочу, да и мне никогда не было удобно в их одежде, что я и отметил, и что предпочту «мокрую тряпку» неудобной, сковывающей одежде.       Дальше отец на этом не настаивал, переключившись на предупреждение, чтобы я вёл себя нормально и не выкидывал больше фокусов, из-за которых они снова могут терять время, иначе он запрёт меня здесь до скончания века. И выпустил из камеры, лишь получив заверение, что я насиделся в четырёх стенах, и он может быть спокоен насчёт «всех приколов и торможений их миссии».       Он повел меня сквозь металл и пластик сплетений коридоров, прочь от деловито спешащих людей и чуждой для меня жизни, на улицу, в серость изъеденной машинами природы.       Маска с трекером на лицо, ждущие рекомбинанты. И мы все вместе идём по горячему камню к стальным птицам, выстроившимся замысловатыми, мало понятными мне рядами.       Отец больше не держит меня за плечо, как это было первые пару недель, так что я "спокойно" иду сам, подбешивая своим рвением рекомов уже с самого утра. И самым первым радостно запрыгиваю в урчащую мотором тёплую железяку, нагретую солнцем.       – Давайте быстрее, канительщики! – перекрикивая рёв лопастей вертолёта, я подгоняю слишком медленных, по моему мнению, рекомов.       Конечно же, грузиться быстрее они от этого не стали, как всегда старательно делая вид, что раздражителя в виде меня с ними нет. Заразы. Их медлительный темп лишь повышает уровень моего нетерпения, и я едва не скачу по узкой кабине, сам же мешая им грузиться.       – Сядь и успокойся, неугомонный, – добродушно пихает меня на лавку отец, давая полосатым возможность спокойно сесть. И стартует пилотам взлёт после того, как все загрузились.       Мы взлетаем и набираем высоту, а под нами проносятся вышки связи и шеренги куда-то бегущих солдат, летящие по своим делам другие вертолёты и дым от труб заводов. Бульдозеры и разнообразные краны: те, что стоят на земле, и те, что вытянутыми шарами парят в воздухе.       Мы взлетаем всё выше, и уже хорошо видно, как замысловатой системой вен и артерий весь город оплетают разноуровневые дороги и рельсы, по которым снуют машины и монопоезда. И как по железным скелетам и каменной плоти тянущихся ввысь недостроек, подобно червям и мошкам, пожирающим мёртвые тела, кишат роботы. Но эти, конечно, не пожирают, а сами выстраивают, помогая городу разрастаться.       И вот стена с охранными вышками, усеянная разнокалиберным огнестрелом. И выжженная долина – лишь прах и песок, где нет даже корней от деревьев. Это барьер для Эйвы, защищающий небесных людей от её гнева.       Всё это – немое напоминание о том ужасе, что случился год назад. На долину я стараюсь не смотреть, отвернувшись в сторону моря. Но и оно испорчено людьми – в море сливаются отравляющие его производственные отходы, тёмными дорожками разводов расползающиеся на спокойной глади воды.       Наконец мёртвый город позади, а под оглушающей рёвов лопастей вертушкой проносятся редкие облака, стелящиеся меж крон деревьев. Среди них островами над зелёным морем возвышаются громадные Келутралы с ниспадающими с них лианами. Яркими пятнами меж облаков по своим делам проносятся одинокие икранай и стаи пурпурных фкио. А где-то там, внизу, с высоты такие маленькие, текут быстрые реки, ниспадающие водопадами в озёра. Всё то родное, что есть для меня лес Эйва'эвен.       Я неотрывно провожаю взглядом пролетающих мимо медленно пульсирующих фпафау, кровавой вереницей выделяющихся на зелёном фоне леса. Подобно речным созданиям или оторвавшимся шарам румута, они плывут по воздуху, издавая неслышный сейчас за рёвом мотора тихий шелест испускаемого водорода, предупреждающий об их передвижении. Их полёт чудесен и завораживающ, так же, как опасен и смертоносен для многих живых существ – угодившему в их электрические объятия не суждено выбраться живым.       Неспешные фпафау, не оценённые по достоинству бесчувственными рекомами, оставлены позади, а впереди нас приветствуют водопадами лохматые зеленью гор айРам аЛусин. Не сдержавшись, вскакиваю и цепляюсь рукой за бортик вертушки, и выставляю руку и ногу на встречу ветру, левой стороной тела свешиваясь с края кабины.       – Юхуууу! Айя-я-я-яяяя! – радостно выкрикиваю клич родным горам.       Всегда любил полёты. Жаль, что летать могу только с кем-то. Чувствовать обдувающий тело ветер, проноситься на быстрых крыльях сквозь утренний туман и влажные облака, огибать захватывающими дух крутыми виражами скалы, поднимать крыльями брызги с поверхности рек. Это всё – ни с чем не сравнимое чувство полной свободы. Когда отсутствуют границы и пределы. Когда кажется, что можно совершить всё.       Счастье воспоминаний было недолгим: отец почти сразу же втягивает меня обратно в кабину, резко дёрнув за руку так, что я чуть не упал на пол, а то и из кабины, потеряв равновесие. На своё счастье я успеваю подставить ногу, до этого свободно болтающуюся на ветру, и таким пируэтом приземляюсь на колени отца.       – Ты чего удумал?! – перекрикивает он рёв лопастей, дёргая меня с себя, чтобы я сел на скамью. – Совсем рехнулся?!       Я раздражённо отвожу глаза и лицо в сторону, дёргаю плечом, пытаясь освободиться. Ничего отец не понимает, всё было бы в порядке. А вот из-за него я реально мог бы упасть.       Он же, сжимая мою руку сильнее и дёргая её на себя, тем самым возвращая моё внимание к своей не менее раздрожённой персоне, выговаривает дальше:       – Я же предупреждал: без фокусов! Или хочешь ещё неделю провести под замком?! Сиди ровно!       И лишь убедившись, что недовольный я больше не вскочу, отпускает моё плечо.       Сукин сын, всё настроение испортил!       Дальше мы летим без приключений, оставляя позади высящиеся шпилями скалы, подернутые дымкой густых облаков. Летим мимо множества водопадов и покрытых мхом и колышущейся на ветру редкой травой осколков гор, цепочкой связанных между собой мощными корнями, подобно сплетенным нитями бусинам на пессенных нитях.       Под восхитительный вид природы раздражение от выговора быстро сменяется ажиотажем, и я снова еле сдерживаю нетерпение и рвущуюся наружу радость. Ведь совсем скоро я буду в родном лесу, и жизнь кажется удивительно прекрасной.       Но приходится сидеть ровно, где и посадили, чтобы лишний раз не нервировать отца. Пока что поберегу его нервы. Чтобы их потрепать, у меня будет весь день впереди. Сегодня я собираюсь помотать рекомов сполна, в отместку за всё время, проведённое в заточении.       Для посадки выбирается небольшая полянка у мелкого лесного ручейка, где белесый свет ослепляющими бликами играет на поверхности воды, одинокими лучами озаряет зелень трав и упавшее дерево, заросшее папоротниками. Вспугнутый йерик, до этого лакающий воду, быстрыми прыжками убегает от шумящей машины, спустившейся с неба.       Не дожидаясь, пока заглушат мотор, я выпрыгиваю из кабины вертолёта. Так же быстро выгружаются и рекомы, сразу же тычащие пушками во все стороны, будто вот прямо сейчас из леса на них выпрыгнет отряд охотников. Придурки.       Чутка поуспокоившись и не увидев опасности, эти идиоты опускают оружие, а дальше мне ничего не остаётся, как терпеливо ждать, пока они под предводительством отца соберутся на краткое собрание, которые он всегда проводит перед началом миссий. На них оговариваются основные задачи, наверняка всем надоевшие своим однообразием, сектор поиска и длина вылазок, зависящая от удалённости сектора в "иммунитет Пандоры".       Вот и сейчас оговариваются всё те же задачи, и, кажется, энтузиазмом от них горит только отец. Пыл остальных явно подостыл от бесполезности поисков и всех приключений на их задницы, что они пережили. И я их прекрасно понимаю. Смысла искать следы Джейка в кустах я и сам не видел – лес слишком большой, чтобы найти следы одного конкретного На'ви. Но отец или генерал, или кто там ещё явно думает по-другому. И поэтому… Какая это уже будет неделя планомерного исследования кустов в поисках не пойми чего? Вот кто-нибудь, скажите, они что, идиоты?       От нечего делать и опасения, что они подойдут близко к лагерю, я пролезаю между разве что не зевающих и явно витающих где-то не здесь, но отчаянно делающих заинтересованный и внимательный вид рекомов к отцу, который закончил с отчиткой задачи и перешёл к более интересующей всех, и меня в частности, части: к сектору поиска.       Над его часами, вмещающими в себя ещё кучу всего, помимо основной функции, лучами света выстраивается довольно грубая и примитивная своим видом плоская голографическая карта с разноцветными метками пройденного или ещё неизученного пути.       Сегодня нам предстоит сектор G-3. Это довольно далеко от лагеря. Можно выдохнуть спокойно. Путь до него займёт несколько часов, что означает, что в лесу мы встретим затмение и наступление ночи. Если, конечно, не будет эксцессов, из-за которых придётся вернуться раньше или вообще заночевать в лесу. Это оговаривает и отец, завершая собрание.       И наконец-то мы трогаемся в путь. Негласным правилом я бегу первым, сразу задавая темп всей группе. Хотя ещё несколько недель назад отец был не очень рад, когда я их подгонял. Да и остальные полосатые разделяли его раздражение.       Тогда они параноили по жёсткому и передвигались крадучись, тщательно вымеряя каждый шаг с настороженностью, будто за каждым деревом поджидает голодный палулукан. Ходить тем темпом раненого сьяксюк было просто невозможно.       Но это изменилось после одного случая. Однажды Здинарск была настолько не в духе, что наставила на меня автомат, пригрозив прострелить мне пару новых дыр за то, что я нарушил наказ держаться рядом с ними и убежал вперёд. «С беглыми пленными не церемонятся. Сразу пулю в лоб пускают», – со странной злобой сказала тогда она.       – Мне уже поссать отойти нельзя? Может, ещё руки за голову заложить? Шаг влево, шаг вправо считаются побегом, да? – не без обиды спросил её я.       – А прыжок на месте расценивается как попытка улететь, – с таким же сарказмом ответил тогда мне Лайл.       – Отставить, Здинарск! Пусть идёт. Он умный мальчик, сбегать не будет, – довольно мирно прервал наше с ней молчаливое противостояние отец.       Уж не знаю, что у неё случилось в тот день. Отец, как и остальные, скидывал это на её женскую природу, отшучиваясь красными днями календаря, и что даже такие бой-бабы остаются женщинами, сколько бы не проходили отбор в морпехи.       В чём действительно было дело, узнать так и не получилось. Со мной она не разговаривала о произошедшем. Как и с остальными. Так что нам приходилось лишь гадать о причине столь необычной реакции.       Но после того случая отец дал добро на большую свободу действий, когда дело касалось леса. Так на меня и легла задача проводника. Просто из-за того, что я бежал впереди них.       Как и сейчас бегу, поторапливая несмышлёных рекомов. В таком виде мы постепенно преодолеваем лес с его извилистыми путями неровной поверхности земли, минуем крутые рвы и овраги и поваленные старостью и штормом деревья.       В периферию зрения попадают вмятины на земле. Расположенные у пышных папоротников, они почти скрыты от глаз, и их можно было бы и не заметить, если бы не был сломан папоротников лист.       Я резко меняю направление и прусь к ним, приседаю над овальными вмятинами с тонкими бороздками земли, отделяющими меньшие овалы от основных по краю.       Это следы очень крупного непарнокопытного, влажные и чёткие. Пробегаю глазами по сломанным листьям – только подсыхают на сломе. Наличие запаха я не оценю из-за маски, но и увиденного достаточно.       Перед глазами сразу предстают поваленные деревья, встретившиеся на пути. Это была не буря.       – Пацан, что там? – оклик в спину.       Оглядываюсь на приближающегося уверенным шагом отца. Рекомы за его спиной остановились, где и шли, лишь Лайл, как всегда, крутится рядом с ним.       – Следы. Свежие, – отвечаю ему.       Он опускается на колено рядом.       – Это анцик. Титанотерий, – поясняю слегка разочарованному отцу. По его роже видно, что не те следы он ожидал. – Кажется, мы зашли на территорию стада.       Я встаю и тщательно осматриваю землю в округе, ища другие следы в прорезях травы. Их находится немного, но все они идентичные по свежести. Там, куда они уводят, больше травы и угущается засилье папоротников, и след теряется среди них.       Но я целенаправленно роюсь в ближайших листья то там, то тут, в дальнейших поисках. Под кустами трава почти не погнута. Из всего увиденного следует, что анцик был здесь с полчаса назад.       – Ну ладно, следопыт, идём, – встаёт наблюдающий за мной отец. Он направляется к ждущим его рекомам, уже готовым тронуться дальше. Я иду следом, задумавшись.       Они не обратили внимания, что следы принадлежали одному зверю, а анцик – стадное животное. Этот, точнее, эта, – для самца след мелковат будет, – могла отбиться от стада.       А стадо – это опасно. Попробуй удери от десятка двадцатифутовых махин, сметающих всё на пути и наровящих сломать тебе хребет своей костяной пластиной. Пока не выйдем с их территории, надо быть осторожнее.       Но быть осторожнее – это не совсем про рекомов, предпочитающих тыкать пушками на каждый шорох. Доходит до меня это, когда нам не везёт набрести на стадо.       Только заметив мирно пасущихся животных, я даю заднюю и прячусь за дерево, а эти полосатые придурки наставляют на них автоматы, даже не скрываясь. Хорошо хоть додумались не переть в открытую всей толпой.       – Чё встали?! Отбивной давно не были?! – встревоженно шепчу я рекомам, выглядывая из-за ствола на титанотериев. – Прячьтесь быстрее!       Но слушают они не меня, а своего командира, приказавшего им тоже самое.       – Что на этот раз? – вполголоса интересуется у меня примостившейся рядом отец, пока я высовываюсь из-за дерева, наблюдая за поведением животных. К счастью, титанотерии нас не заметили и спокойно объедают ветви мелких низкорастущих кустарников.       По плечу скользит что-то мягкое, щекоча кожу невесомыми шевелениями. С плеча этот неожиданный раздражитель скользит по маске, заслоняя собой обзор.       – Мы на их территории, а чужаков они не любят, – отодвигаю от лица мешающий кончик косы принявшегося наблюдать за анциками отца. – Заметят – могут напасть.       – Так вот почему ты стал таким тихим, – задумчиво тянет соседний куст, виляя синим хвостом.       – Почему сразу не сказал, как заметил следы? – недовольно спрашивает у меня отец.       – А почему ты сам этого не знаешь? – громким шёпотом перекидываю ему предъяву. Наверное, даже слишком громким. Потому что анцики как-то нехорошо оживились, мыча и поворачиваясь в нашу сторону.       – Вот дерьмо! – я ныкаюсь обратно за дерево с расширенными глазами от адреналина. Надеюсь, что моему примеру последовали и те, кому тоже взбрело в голову наблюдать за зверями.       – Ни звука, – шепчу одними губами, стараясь замедлить скоростной галоп сердца и по возможности не дышать.       На округу разносятся мычания перекликающихся титанотериев и треск древесины под мощными ударами. Эффект запугивания врага. Метка территории.       Отец опускается на колено рядом, сразу становясь почти одного роста со мной, и шёпотом интересуется:       – Есть что-то ещё, что мне нужно знать о них?       Перед тем как объяснить, в какую жопу мы попали, я облизываю пересохшие губы.       – У них отменный слух и хреновое зрение. А ещё они всем стадом размажут нас по округе, если мы отсюда не уберёмся. Этого достаточно? – не могу сдержать нервной улыбки.       – Вполне. – Отец весьма серьёзен.       Следующим, что он делает, – это жестами раздаёт указания. Рекомы запоздалыми отражениями повторяют его жесты тем, кто находится вне зоны видимости отца.       И вот впереди замелькали синие задницы в камуфляже, покачивающие хвостами на бегу от дерева к дереву, позади же нас оживленно шуршат кусты в ожидании своей очереди.       – Идём, – шепчет мне отец, поднимаясь с колена и перехватывая автомат поудобней.       И мы, пригнувшись, улепетываем мимо ревущих анциков, не спешащих угомониться. Последний громогласный рёв провожает наш след.

*

      – Воу! Вот это вы даёте! Могли же так глупо попасться! – полный задора, я оборачиваюсь к рекомбинантам и иду спиной вперёд, активно размахивая руками на ходу.       После внепланового забега на дистанцию мы идём дальше по маршруту вылазки, предпочтя спокойный шаг привалу.       – Не, ну действительно, вы ведь собирались стрелять, да? – не унимаюсь я, доставая слишком спокойных после встречи с опасностью рекомов. – А вы хоть знаете, что у анциков такой мощный хитин, что даже турук не прокусит? Они бы вас растоптали быстрее, чем вы выстрелить успели б!       – Слышь, умник, – всё же сдаётся Лопез моим нападкам, – лучше в следующий раз говори сразу, когда что-то находишь.       – А запомните? – не могу не съязвить я, усмехаясь. – Просто признайте, что без меня вы бы снова к праотцам отправились.       – Действительно, что бы мы без тебя делали. – Сарказм так и сочится.       – Ладно, давайте быстрее, – я поворачиваюсь нормально лицом к дороге и срываюсь на бег, бросая рекомам: – В отличии от вас, я ещё хочу успеть на ужин.       Всю дальнейшую дорогу я по обыкновению подначиваю полосатых. И настолько увлекаюсь болтовнёй, что умудряюсь пропустить тот момент, когда трава под ногами несколько изменилась. А дальше, к моей неожиданности, с громким всплеском нога по щиколотку погружается в холодную воду.       Я сразу отступаю, смотря под ноги, оглядываюсь по сторонам. Сразу понятно, что перед нами болото, хоть по внешнему виду от обычных джунглей оно особо ничем и не отличается. По факту больше смахивает на лужу. Точнее лужи, разделённые мокрой грязью. Но чем дальше, тем больше видно мутной стоячей воды.       Я смело ступаю в ил, засасывающий ноги по лодыжки, чтобы дойти до ближайшей из систем воздушных корней, хитросплетением уводящих прямиков в средний ярус леса.       Ноги погружаются по колено в холодную воду, покрытую зеленью ряски, когда я добираюсь до менее крутых из них, выпирающих полукругами из земли примерно на двадцать футов. Они не так удобны для подъёма, в отличии от тех, что виднеются в глубине трясины. Но брести в опасную топь я не горю желанием.       Я залезаю наверх, цепляясь за кору, увешанную тиной и лишайником, а в спину летит: «Эй, пацан! Куда намылился?»       Оборачиваюсь на зов и натыкаюсь на требовательное лицо отца, окруженного пофигистичными мордами рекомов. Зи, как всегда, жуёт бабл-гам, надувая ярко-розовые пузыри.       – На верх, – выдаю очевидное. – Так быстрее будет.       Судя по неизменившимся рожам, намёк они не поняли.       – Или вы предпочтёте переться по трясине? Так хотите к ночи добраться? Конечно, вам решать, я не настаиваю. Давайте дружно утонем в болоте.       – Босс, может, надрать уже ему зад? – даже не понижая голоса, предлагает Лайл отцу, не сводя с меня взгляда. Из-за тонированных стёкол солнцезащитных очков, которые он почти никогда не снимает, даже не понятно, он всерьёз или шутит. Но он даже не лыбится, как обычно. Кажется, реально угрожает.       – Порой я задумываюсь об этом, – в тон ему отвечает отец. И по его интонации тоже не очень понятно: это угроза или… обречённость?       – Но так действительно быстрее. Покажем местным мастер-класс, – усмехается отец.

*

      Дневной полумрак под густыми кронами прорезают редкие солнечные лужи. Болотистая местность не часто бывает ярко освещена, и это место не исключение. Как продолжение трясины, всё вокруг покрыто мхом и лишайником, и кажется, что болото не остаётся где-то внизу, а тянется вверх, плесневея на деревьях. С чужих слов я знаю, что воздух здесь влажный и тяжёлый, в нём вязнешь не хуже, чем в самой топи. Но из-за маски я не знаю, как он ощущается.       Здесь реже встречаются эпифиты, сплошь растущие в менее затенённых участках леса. В остальном разницы особо и нет: всё те же рядочки грибов, гнездящиеся на ветвях, поросших зарослями травы и папоротников, всё те же сплетения лиан, ниспадающих с громад деревьев. И даже до длинных тонких корней, тянущихся с высоких крон до самой глубины земли, добралась всякая кустовая растительность, чудаковатыми цветами из листьев примостившаяся, где смогла.       Средний ярус леса, где мы с рекомами бежим, – сплошь витиеватое переплетение ветвей, как на не плотном плетении браслета. Куча места для маневров. Я перепрыгиваю то через ветки, то под ветками, то с ветки на ветку, перемахивая между ними на лианах. Ровно мне не бежится.       Отец очень погорячился, превознося себя и рекомбинантов над Народом. Его мастер-класс не задался ещё с самого начала. Рекомы слишком неуклюжи, чтобы передвигаться нормально. Они хоть и стараются не отставать от меня, но видно, что больше заботятся о том, как бы не упасть. Лузеры.       И это воины. Морпехи. Звание, которым они так гордятся. Ха! Они больше похожи на неразумных детей, в первый раз на своих двоих вышедших в лес.       Я спрыгиваю с ведущей ветвистой тропы на другую, такую же, извивающуюся внизу, примерно в расстоянии моего роста.       – Не отставайте, дамы! – кидаю пыхтящим позади полосатым, перемахивая на соседнюю ветвь на лиане, где через пару шагов проскальзываю под торчащем на пути суком и продолжаю на ходу дразнить их: – Как выглядит моя задница? Ведь это всё, что вы видите!       – Вперёд! – очень раздражённо подгоняет их отец. – Нас обгоняет мартышка!       Чуть дальше путь преграждают не менее толстые ветви, растущие извивающейся корявой тропинкой поперёк нашей тропе. Одна из веток бревном лежит на дороге, над ней ещё одна. Не снижая скорости, проскальзываю в узкую щель между ними. И лишь тогда оборачиваюсь на притормазивших рекомов. Удаётся застать удивлённое лицо отца, неотступно следующего за мной. Настолько неотступно, что он даже хотел проскользнуть следом. Не протиснешься, чувак!       – Хахаха! Ууууууу! – пятясь задом, даю фору справляющимся с преградой рекомам, вынужденными перелазить через препятствие. По полосатым видно, что они устали, – тяжелее дышат, движения медленней и резкие на рывках, как когда приходится прикладывать больше сил.       – Чё, ребят, выдохлись? Выыыдохлись! – дразню их и срываюсь с места, показывая этим своё превосходство. Для меня такая пробежка – сущий пустяк.       Спустя пару шагов перемахиваю через ещё одну ветку, гораздо меньшую, способную сломаться от веса взрослого На’ви. А ещё через несколько футов путь вперёд преграждают тонкие деревца, растущие аккурат вплотную к ветви, и так не отличающейся просторностью. Пройти мимо можно, но не на бегу – слишком узко будет.       Но неважно. Важно то, что чтобы не вписаться в них носом, нужно перескочить на соседнюю ветвь, на которой есть очень удобное ответвление. Достаточно хрупкое. Меня выдержит. А вот рекома – нет.       – Следуйте за мной! – кричу я им, уже предвкушая, как кто-нибудь навернётся.       Прыжок в сторону и мягкий прогиб дерева под ногой, трамплином возвращающий на предыдущий путь аккурат за преградой. И сразу торможу, с азартом оглядываясь на этих невдалых. Повторяющий мой путь Лопез только ступает на ответвление, как оно с хрустом обламывается под его тяжестью.       – Уууууу! Не ушибся? – смеясь, выдаю ему, уцепившимуся за пушистую от мха и травы кору ветки, на которой я стою, и сразу срываюсь с места, бросая по дороге издевательское: – Давайте быстрее! Или это всё, что вы можете?       Дальнейший путь истончается и уводит вверх, поэтому хватаюсь за так удобно расположенную между путями лиану, в полете цепляюсь за вторую и перемахиваю на соседнюю ветвь, прямой дорожкой уводящую вперёд. Но, не успев и пары шагов ступить, слышу за спиной крик. Оглядываясь, вижу исчезающего в полете рекома с лианой в руке.       – Прагер! – уже рядом со мной рявкает отец, добравшийся чуть более длинным, но более устойчивым путем, на неудачливого товарища.       – Упс, – выдаю я ему и тут же убегаю вперёд. Отчасти от раздражённого отца, отчасти из-за полыхающего веселья, не дающего долго оставаться на месте.       – А ну поднимай сюда свою задницу! – слышен следом громкий голос отца и топот ног. Видимо, ждать, когда Прагер поднимется, они не намерены.       Побегав ещё какое-то время, отец даёт команду спускаться и продолжать миссию на более предсказуемой земле (болото давно кончилось, но они это далеко не сразу заметили). Но мне больше кажется, что ему просто надоело, что они всё падают и падают, лишь показывая, что они и вправду неуклюжие. Хотя последнее он и не сказал, но по его тяжёлому взгляду это явно подразумевалось. Чуется, по возвращению кого-то ждёт тренировка с чередой препятствий.       – Я добегу первый! – я тут же вклиниваюсь в рекомское собрание.       – Только если свалишься, – ехидничает Зи.       – На твоём месте я бы не был настолько самонадеян, – излучая не меньшую самонадеянность, кидаю ей я.       На удивление, спускаются они ещё в пределах нормы. Но настолько медленно, что я даже умудряюсь заскучать, ожидая их.

*

      Солнце давно перевалило за полдень, когда мы наконец-то дошли до начала поискового сектора. И всё было бы ничего, если бы он не был отрезан полноводной рекой, чья неторопливая гладь ослепляюще сверкает под лучами Альфы Центавра А.       – Ну что, готовы искупаться? – кидаю через плечо рекомам, готовый прыгать в воду.       – Нет, ищем обход, – отрезает отец.       Я оборачиваюсь на него, осматривающего реку с таким хмурым и задумчивым выражением на лице, будто он не ожидал, что здесь появится преграда. Подтверждая мою теорию, он лезет в свою карту на часах, что-то сверяя и тыкая в ней.       В ожидании рекомы разбредаются по каменистому берегу, также изучая реку с натуры, лишь парочка остаётся рядом с отцом и верно ждёт указаний.       – А если его нет? – по-деловому интересуюсь у отца, скрестив руки на груди и заговорчески щуря глаза.       – Глупости. У всех рек есть обход, – не отвлекаясь от карты, отзывается он.       – Как скажешь, – небрежно отвечаю, даже не скрывая усмешки в голосе. – Тебе ж, наверно, лучше знать.       – Хорош юлить, говори прямо, – отец всё же отвлекается от карты, смеряя меня несколько раздражённым взглядом жёлтых глаз.       – Это Nokx Txampay, Рождающая Море, – говорю ему прямо. – Догадываешься почему такое название?       – Догадываюсь. Впадает в море.       Судя по резкому тону, отцу не очень хочется играть в угадайку, когда можно заняться более насущими делами. Хотя мне и хотелось бы, чтобы он ещё поугадывал, но мучить его я не стал и сразу поясняю:       – Не угадал. Просто из всех рек на многие мили вокруг она самая большая и глубоководная. И у неё всего несколько бродов. Ближайший воооон там, – я указываю на холмы на горизонте.       Рекомы провожают взглядами мою руку.       – Далековато, – отмечает Лайл.       – Другого пути нет? – отец поворачивается обратно ко мне.       – Неа, – я отрицательно качаю головой.       – Тогда не будет терять времени, – командует отец.       Пробираться вдоль берега оказалось просто, хоть в некоторых местах и были трудности в виде перекрывающего дорогу бурелома и крутых берегов, из-за которых приходилось делать крюки.       И вот слышен рёв воды – мощный, глушащий любые звуки, и даже стук сердца не слышен за ним. Водопад.       Я первым добегаю до обрыва. Опустившись на четвереньки у самого края, смотрю вниз.       Склон выглядит так, будто землю раскололи пополам, и одна половина опустилась, а вторая, переплетённая сеткой лиан и выпирающих из земли корней, возвышается над ней, создавая собой скалистый утёс. Причём настолько высокий и крутой, что единственный возможный способ по нему спуститься, – тупо прыгнуть вниз, надеясь не убиться по приземлении. И если для Народа с их плотными скелетами это ещё возможно, – я слышал историю о том, как во время битвы в айРам аЛусин предыдущий оло'эйктан, получив несколько пуль в грудь, был ещё жив, упав с боевого корабля с высоты парящих гор, – то для меня, как для человека, это явно мало реально. Не знаю, что должно случиться, чтобы я отважился проверить, смог бы выжить сам, прыгнув с такой высоты.       Не меняя позиции, я оглядываюсь по сторонам, ища пути обхода. Вдалеке, по правую руку, – совсем не по пути, – скала уменьшается, плавно соединяясь со своей отколотой половиной. Можно спуститься, хоть и придётся пройти несколько миль вдоль обрыва.       Пока я оцениваю склон, ко мне выходят рекомы. Рядом замирают босые ноги, голые по колено.       Я встаю, отряхиваю руки от песка и поднимаю лицо на отца, что со своей командой осматривает склон водопада. И снова смотрю вниз, но в отличии от них, оценивая виды.       Здесь красиво. Всё вокруг – зелёное море леса и шпили осколков скал, пестрящих растущими на них эпифитами. У самого горизонта диск Полифема разрезает прозрачное небо. Бурный поток Нок Тампай же теряется в ещё в полете, доходя до земли мелким ручьём, пенящимся на тёмных камнях, устилающих его берег.       А вот и брод.       По руке лозовой плетью заезжает хвост стоящего рядом отца.       – Ауч! – потираю руку, отходя от него, пока он опять не заехал по мне бешено мотыляющимся хвостом.       – Куда ты нас завёл?! Ты же говорил, что знаешь, где брод! – со свирепеющей мордой рявкает на меня отец.       – Ну, технически уровень воды падает, – шутливо оправдываюсь я, прекращая тереть предплечье.       Отец смеряет меня многозначительным взглядом, в котором читается жажда членовредительста. Моего веселья он точно не разделяет.       – Весь день впустую из-за твоих наводок! – кричит он, отходя от края и нервно тря лицо.       – Вообще-то, это твоя карта нас сюда завела, – поправляю его, не теряя приподнятого расположения духа, и продолжаю издеваться над ними, широко улыбаясь: – А давайте кто-нибудь спрыгнет, и мы узнаем, можно ли сократить дорогу.       – Ты у меня сейчас первым отсюда спрыгнешь! – замахивается на меня Лайл.       – Э! – выставив руки для защиты, я отскакиваю от него.       – Лайл! – рявкает отец, переключая недовольство на своего капрала.       Совладав с эмоциями, отец даёт первый за день привал. Чтобы не торчать на утёсе, мы отходим под покров леса, ища место для отдыха. Находится оно недалеко от берега реки, минутах в пяти от края.       Рекомы рассаживаются кольцом прямо на папоротниках, будто у импровизированного костра. Отец сидит в отдалении от них, снова мучаясь над картой. Я подхожу к нему. Не знаю зачем, да и поговорить особо и не о чем, но с отцом мне как-то комфортней, чем с хмурыми рекомбинантами.       – Чего тебе? – не отвлекаясь от карты, устало спрашивает отец. Вместо него, сурово поджав губы, на меня смотрит сидящий рядом с ним Лайл.       – Ничего, – отвечаю вполне мирно и без язвительности. Отсмеялся уже по дороге.       Не спрашивая разрешения, я сажусь рядом. Они вроде не против.       – Пойдём в обход? – интересуюсь у отца после паузы, чтобы как-то завязать разговор.       – Нет, – с лёгкой задумчивостью отвечает он.       – Куда тогда? – вопросительно вскидываю на него лицо.       – Сейчас решу.       Что-то он совсем не многословен.       Дальше мы сидим в тишине. Я – по-навийски на корточках, они – пачкая задницы о землю.       Лайл играет с ножом, швыряя его лезвием в землю. Отец продолжает тыкать в разные участки карты, то приближая, то отдаляя её. Решает.       Ноги что-то касается. Я смотрю вниз, на щекочущую мне лодыжку пушистую кисточку отцовского хвоста. Верчусь посмотреть его траекторию. Импровизированными объятиями он полукругом проходит у меня за спиной.       Смотрю обратно на отца из интереса его реакции. Но он будто бы ничего не замечает, с каменной рожей продолжая вдуплять в один из участков карты.       Я возвращаю внимание к хвосту, беря его в руку, и от скуки мотыляю пушистым кончиком, наблюдая, как мех колыхается из стороны в сторону.       Ухо дёргается, заслышав сверху еле уловимый звук добродушной усмешки. Но когда я оборачиваюсь на отца, тот всё такой же бесстрастный. Но я точно уверен, что мне не показалось.       Наконец, закончив делать пометки в карте, отец решает, куда идти дальше. Привал сворачивается, и мы направляемся к северу от Нок Тампай, на равнину Скалистых берегов.       Весь оставшийся день я только и делаю, что ношусь с особым рвением по кустам, наслаждаясь свободой от каменных стен. И особо рьяно действую на нервы рекомам своим весельем. И даже позорное падение на задницу, когда я поскользнулся на гнилом листе у ручья, не портит мне настроение.       Мне очень хорошо сегодня.

***

Скоро затмение, и отец отдаёт приказ сворачивать экспедицию. Мы дружной толпой идём обратно в сторону места, где остался вертолёт. Ещё один день прошёл для них безрезультатно. Мне с этого смешно, им – не очень. Но я все равно напоминаю им, что их поиски бесполезны. Сколько бы они не искали Джейка – не найдут никогда! Разве что он сам на них выпрыгнет из ближайших кустов. Мне велят заткнуться. Я смеюсь в ответ.       Скоро среди листьев появится вертушка, и мы полетим на чёртову базу. Мне не хочется уходить из леса. Здесь я дома, а там меня ждёт клетка. Отец опять запрёт меня, чтобы я не слонялся, где вздумается, подбешивая своим мельтешением людей. Как будто я им там сильно мешаю.       Как бы мне хотелось оказаться дома, среди своих. Сидеть с ними у очага во время ужина, бегать по лесу вместе с Кири и Ло'аком. Сейчас меня не раздражало бы даже присутствие вездесущей Тук, стремящейся всюду увязаться за нами. Хочу домой. Вот бы сбежать, избавиться от надоедливого трекера.       Погружённый в свои мысли, я бегу вперёд, не разбирая дороги. Поэтому для меня становится большой неожиданностью, когда впереди раздаётся рычание. Громкое. Близкое. Частотно низкое, сразу выдающее немалые габариты своего обладателя.       Я сразу торможу, проехавшись ногами по влажной земле от резкой остановки. И замираю в ужасе, заметив хитиновый веер с длинными красно-жёлтыми иглами, а за ними – морду и лапы чёрного, как тьма, зверя, крадущеся выползающего из-за громадного корня над моей головой.       Палулукан.       Твою мать, мы натолкнулись на палулукана!       Зверь рычит, полностью выползая на ветвь, и прыгает прямо на пятившегося от него меня… как меня отбрасывает в сторону и прижимает к земле чем-то очень тяжёлым. Отцом, как выясняется.       Отец поднимается с меня и протягивает мне руку. Но я встаю сам, отвергнув его помощь, думая, как же хорошо, что палулукан не кинулся на нас сверху, а поскакал рычать куда-то в дальше.       – Ты в порядке? – спрашивает отец.       – Да, в полном, – отвечаю, поднимая на него глаза. Но тут же резко поворачиваюсь на шум выстрелов, разрезавших тишину приближающейся ночи.       Идиоты, что вы делаете?!       – Хорошо, – начинает отец, пока я отвлёкся от него. – Жди здесь. Спрячься куда-нибудь.       Он уже развернулся, собираясь уходить и присоединиться к неразумным дебилам, не ведающим, что творят, но…       – Нет! – я хватаю его за хвост, как за самую близкую ко мне часть тела, привлекая его внимание обратно к себе. – Нам всем надо бежать! Его хитин слишком прочный, вам его не прострелить! К тому же молодые палулуканы не ходят поодиночке!       – Выполняй приказ! – строго оглядывается на меня отец. И уходит, оставляя меня одного.       – Wiya! – досадливо выпаливаю я. Он меня вообще слышал?!       Молодые палулуканы не охотятся в одиночку, а этот точно ещё мелкий, в нём даже семи футов не будет. Где-то рядом должна быть его мать, наверняка привлечённая шумом пальбы и уже спешащая на помощь своему детёнышу.       Я нервно оглядываюсь по сторонам, ожидая увидеть чёрную тень. Но вокруг никого. Это напрягает не меньше.       Чёрт, надо валить отсюда как можно быстрее. Пытаться выйти победителем в борьбе с палулуканом – это самоубийство в чистом виде, на которое они, не раздумывая, идут. Получается, я свободен. Я могу вернуться домой.       Но я всё равно стою на месте и взволнованно наблюдаю, как палулукан бросается на одного из пехотинцев, но тот, прикрываемый огнём команды, отвлекающим от него хищника, отскакивает за дерево.       Грёбаные идиоты! Почему вы не бежите?! Он же сожрёт вас всех!       Хотя почему меня это волнует? Они – враги. Они меня пытали. Они хотят убить Джейка и разрушить мой дом. Будет только лучше, если они умрут.       Я медленно пячусь, не сводя глаз с запертых в полосатые тела охотников иномирных воинов, воюющих с непобедимым хищником. И торопливо устремляюсь в глубину леса, озираясь по сторонам.       Но оставить их умирать… Так нельзя.       Но…       – Блядство!       И я поворачиваю обратно.       – Бегите! – кричу я рекомам издалека. Но они по своему обычаю не обращают на меня внимания. Да сколько можно?! Не слышат, что ли?       Вместо этого они, попеременно меняя позиции, автоматными очередями гоняют палулукана с места на место. Толка не много, потому что об его хитиновый панцирь пули просто отскакивают.       Танатор, в свою очередь, явно сбит с толку таким отпором и странным поведением добычи и мечется между ними, будто сошёл с ума, не выбирая кого-то одного для прицельного нападения. Ну, или он совсем не умеет охотиться, что в силу его возраста тоже возможно. Или просто слишком озверел от голода.       Я добегаю до рекомов, благоразумно оставаясь позади линии поля боя, а не кидаясь в самую гущу сражения под пули и когти. И снова кричу им что есть силы:       – Хитин слишком прочный! Вам его не пробить!       Но единственный, кто отреагировал, – это отец, нервно дёрнувший ухом и тут же стремительно оказавшийся рядом. Для того, чтобы оттащить меня от сражения чуть ли не за шею, при этом рыча не хуже, чем палулукан:       – Издеваешься, малой?! Что я тебе сказал?!       От его гнева меня спасает одновременный крик:       – Босс, сзади!       – Ложись!       Отец тут же кидает меня на землю и падает сверху, накрывая собой. Над нами в прыжке проносится палулукан, а за ним – закладывающая уши пулемётная очередь, неотрывно следующая за его бронированным хвостом.       Когда обе беды миновали в сторону, отец встаёт и, не спрашивая разрешения на этот раз, рывком поднимает и так спешащего подняться меня за плечо. Болезненно и очень неудобно. И толкает меня от места битвы, бросая раздражённое:       – Убирайся отсюда! Живо!       – Но…       – ЖИВО!       Трижды повторять не приходится, это явно тот случай, когда надо безоговорочно слушаться приказа, и я убегаю, бросая назад взволнованный взгляд. Но не так далеко, как хотелось бы отцу.       Оглядываясь, вижу, как отпугнутый зверь, капая алой пеной из пасти, тормозит, ощетинившись под градом пуль, и крутит головой, озираясь на разбежавшуюся добычу, рассредоточившуюся кто где. Видимо, не знает, на кого охотиться сначала.       Но миг звериного промедления не долог, и вот он чёрной тенью кидается на стоящую недалеко от меня Зи. Она стоит на месте, стреляет в него, яростно крича. Она и не думает убегать.       – Беги, дура! Ты его не прострелишь! – кричу я. Но она меня не слышит из-за шума выстрелов. Или не хочет слышать.       Танатор отталкивается от земли мощными лапами, прыжок как в замедленной съемке. Я понимаю, что уклониться Зи не успеет. И сам кидаюсь на неё. Не знаю, что на меня нашло. Я за них не в ответе. Но я чувствую такое облегчение, когда мы падаем на землю, а над нами сверху, совсем близко, там, где был торс Здинарск, пролетает громадная туша чёрной смерти.       Я вскакиваю и закрываю собой удивлённую девушку, шиплю на приносящего ужас, чтобы он понял, что не он один здесь хищник и трогать чужое нельзя. Глупый поступок с моей стороны, это же палулукан – самый опасный хищник под покровом леса. От него нет спасения, от него нельзя защититься. От него надо только бежать. Но под адреналином каких глупостей не наделаешь.       Зверь рычит в ответ, принимая вызов, и прыгает на меня. Я прыгаю под него, проскальзывая под острыми когтями, надеясь, что шебуршания со стороны Зи означали, что она успела отползти от нас и зверь не приземлится прямой наводкой прямо на неё.       С палулуканом мы оборачиваеся почти одновременно, сверля друг друга злыми взглядами. Только в моём скользит ещё и страх.       Зверь рычит, примеряясь к менее строптивой добыче. Ко мне то есть. И уже готов нападать.       Справедливо рассудив, что ждать, когда он продолжит охоту, – не самая лучшая идея для собственной сохранности, я первым бросаюсь наутёк. С агрессивным мявом танатор бросается следом. И то небольшое расстояние, разделяющее нас, стремительно сокращается.       Оно не удивительно, куда мне соперничать в скорости с палулуканом, раз я даже за Ло'аком не всегда поспеваю. Хорошо хоть местность кишит деревьями и выступающими переплетениями корней. Я мелкий и юркий, мне не составляет труда протискиваться между стволами, тормозящими собой приносящего ужас. Но этого очень мало, чтобы оторваться от него, и за спиной неотступно следует яростный рык.       Оборот назад – роковая ошибка. Предательский корень цепляется за ногу. Я падаю, как и бежал, в полоборота назад. И единственное, что отражается в моих широко распахнутых от ужаса глазах, – это матовый блеск чёрной кожи и острых когтей, проходящих мне по торсу.       От боли прерывает дыхание, и вместо крика выходит сдавленный всхлип.       Удар об землю, глоток воздуха, вскрик.       Я прижимаю руки к горящему болью животу, слишком быстро ставшему мокрым и липким, чтобы надеяться, что всё обошлось пустяком.       Приносящий ужас, как никогда соответствующий своему имени, снова заносит когтистую четырёхпалую лапу. Всё слишком быстро, и единственное, что я успеваю сделать, – это зажмуриться и заслонить голову рукой. Хах, как будто меня это спасёт.       Это конец. Жаль, что я больше не смогу увидеть Кири. Её улыбку.       Но вместо смерти меня настигает жалобный вой палулукана.       Удивлённый, я сразу открываю глаза. И не вижу над собой приносящего ужас. Потому что его оттеснил от меня отец. Всадил нож в шею и оттеснил. Но был вынужден отступить, уворачиваясь от летящих когтей, всё же полоснувших его по плечу.       Нож отец так и не выпустил из раненой руки, и тот с влажным хлюпаньем выходит из плоти, открывая собой алый поток, орошающий мою маску, наши с отцом тела, траву и никогда не просыхающую землю. И, кажется, наша общая кровь везде.       Со страшным в своей агонии воем палулукан отступает, яростно крутя головой. Его шатает, он скребет воздух и землю.       Отец, очень опасно для него самого, в несколько шагов оказывается перед раненым зверем. Тот бьёт лапами воздух, но не достаёт до своего убийцы. Лишь чудом.       «Пап!» – едва не срывается с губ, когда этот отважный идиот чуть не засунул руку в пасть палулукана. Хорошо, что ему хватило мозгов этого не делать. Зачем он вообще так рискует?       Выполнив своё безрассудство, отец сразу кидается прочь и кричит, забегая за ближайшее дерево:       – Ложись!       Я и так лежу, поджав ноги к груди, так что просто заслоняю голову окровавленной рукой на всякий случай.       Бум! Тело облило чем-то тёплым. И повисла тишина. Слишком звенящая после глухого взрыва.       Я отвожу руку от лица. Через кровавые подтёки по стеклу, заслоняющие мне обзор, мало что видно. Но, кажется, всё кончилось.       И теперь внимание к себе привлекает ноющая боль в ранах. Я прижимаю руки к животу, стремясь унять поток тёплой крови, совсем не спешащей останавливаться. Проклятье.       Шорох со стороны отца. Звук шагов от его мелькающего между алыми пятнами силуэта, и он падает на колени рядом со мной. Его оскал сменяется чем-то похожим на беспокойство. Впрочем, мне плохо видно, ведь маска почти полностью заляпана кровью.       – Идиот, я же говорил, надо бежать, – кривясь от боли, шиплю сквозь зубы. – Если я здесь помру, то моя смерть будет на твоей совести.       – Судя по тому, как ты разговариваешь, жить будешь, – усмехается он.       – Ну спасибо, блять, – усмехаюсь в ответ и подвываю от усилившейся боли.       – А теперь помолчи, не трать силы напрасно. Лучше давай-ка перевернись, – не обращая внимания на собственные раны, отец старается развернуть сопротивляющегося от боли меня на спину.       Делать ему это я не позволяю – с меня течёт не хуже, чем с туши теперь мёртвого палулукана, бездыханно лежащего где-то рядом. Не хотелось бы совсем истечь кровью, не так я представлял свою кончину.       Но что я могу противопоставить отцу? Он сильнее даже с раненой рукой. И мне ничего не остаётся, как сдаться и, шипя от боли, позволить ему себя развернуть.       – Ну, что там? – интересуюсь я, так как молчание отца меня несколько напрягает.       Вместо ответа он зажимает мои раны своими руками и кричит Александру, чтобы тот живей шевелил задницей и шёл сюда.       – Да скажи что-нибудь! Что там? – нетерпеливо скулю я, учащённо ловя фильтрованный воздух.       Но единственное, что слышится в ответ, – это шаги нескольких человек, удивлённый свист и расторопные звуки копошения. Видимо, рекомы собрались вокруг самых раненых, а именно меня.       – Босс! – взволнованный оклик и приближающийся топот по слякоти. Наверняка, Лайл.       – Ни хрена себе, – следом за ним уважительное от Здинарск, чей голос различается без труда.       Отцовское руки исчезают, а мои, стремящиеся к торсу на их замену, перехватывают на полпути. Для того, чтобы облить. Рану промывают, стало быть. Не забывая и маску. Хотя, скорее даже почти всего окатывают водой, не особо заботясь, куда льют. Из плюсов – появляется обзор. Из минусов – теперь хорошо виден происходящий вокруг бедлам.       А посмотреть есть на что. Например, на руку отца. И пока к моим ранам Зи прижимает кусок бинта, сложенный плотной тряпицей Александром, я наблюдаю, как Лайл промывает ему плечо, с которого, не переставая, течёт чёрная в предночной темноте кровь. И он с такими ранами ещё и обо мне первым забеспокоился. Сам же кровью не хуже истекает.       Александр и Манск шуршат бинтами, Прагер вызывает пилота на связь, а я натыкаюсь взглядом на следующее "приятное" зреличе – тело палулукана. Разорванное пополам. Бликуя, на листья папоротников с его сломанных рёбер капает кровь, а с них – в алую лужицу, собравшуюся под тушей.       Становится холодней, тело бьёт мелкая дрожь. Глаз цепляется за чудаковатые лианы из обрывков кишок, свисающих с дуг корней. По соседству с ними, на одинокой пиут красуются нанизанные на её шипы ошмётки разорванных взрывом органов и мышц. Остальные куски внутренностей и прочие "прелести" содержимого полых органов, избежавшие участи устрашающего декора, влажно бликуют на траве, в неровном предночном свете леса. На разной удалённости от тела.       И это не говоря о том, что в крови всё. Вот буквально всё, в пределах пары метров. И рекомы, примостившееся в кровавой луже, и даже аптечка на коленях Александра. Красота, ничего не скажешь.       – Так, потерпи немного, – отвлекает меня от "любования" местностью, собственно, владелец аптечки. И суёт свёрнутый квадратик бинта в рану с правого бока, туда, где сильнее всего прошлись когти.       – Твою ж! – с пересохших губ срывается ошарашенное удивление, сразу же сменяющееся на: – Айшшш! Сука!       Сдержаться сложно, да и не хочется. Он как будто внутрь залез. Болезненное, неприятное, очень странное ощущение растягивающейся в стороны плоти.       – Терпи, терпи, – приговаривает Джа, проделывая ту же экзекуцию где-то на ребрах, пока я выгибаюсь от боли на мокрой траве под руками прижимающей ко мне бинт Зи.       – Что ты делаешь? – с хрипом выдыхаю сквозь плотно стиснутые зубы. Зачем так мучить, можно ж просто забинтовать.       – Тебя тут немного продырявило, – не юля, отвечает он. – Надо перекрыть кровотечение, иначе долго не продержишься.       То есть продырявило?!       – Но кровью не блюешь. Это хорошо, – следом за ним подбадривает меня Здинарск. Излишне жизнерадостно. Что здесь может быть хорошего?!       Не давая мне переварить услышанное, Зи приподнимает ошарашенного меня своими тёплыми, даже слишком тёплыми руками (от потери крови меня начинает знобить, и чужие прикосновения ощущаются горячее, чем есть), и за миг до того, как к моим ранам прикладывают новый, сразу же алеющий кусок бинта, так же сложенный плотной тряпицей, мне видно, о чём говорил Александр: на рёбрах и животе красуется две глубокие полосы от когтей, а с правой стороны ран, у самых краёв, торчат уже сочащиеся кровью бинты, которые он мне запихнул в небольшие дыры.       Зловещий рок гримасой ужаса скользит по моему лицу. Я видел, как от подобных ран умирают.       Поверх всего этого Джа расторопно меня бинтует, и, закончив с перевязкой раненых и сбором разорённой аптечки, команда готова к отбытию, и они торопливо убегают рысцой в лес, повторно вызывая пилота на связь. Я в суматохе даже успел подзабыть, что где-то недалеко была оставлена вертушка. Интересно, а палулукан добрался до неё? Будет не очень весело, если да.       Со мной остаются только отец и Лайл – его неотрывная тень, всегда находящаяся рядом.       – Так, парень, потерпи немного, – отец приподнимает меня, подхватив под колени и спину.       – Wiya! – не сдерживаюсь я, кривясь от боли. Перемена места лежания ужасно болезненна – от движения заткнутый в раны бинт давит на разорванные мышцы. Хотя отцу наверняка не менее больно. Но он даже не скривился.       – Босс, ваша рука… – бросается на колени Лайл, стараясь перехватить меня.       Но отец прерывает его коротким:       – Нет. Я сам.       И он, всё же поморщившись, встаёт. И так же неотрывно от него встаёт и Лайл с выражением на морде, которое можно понять как «может, всё же передумаете?» Какой заботливый, оказывается.       Передумывать отец явно не намерен, о чём свидетельствует его упрямое выражение лица в ответ своему капралу. Мне, в принципе, пох, кто меня понесёт. Немного другое заботит. Например, где бродит мать этого неудачливого охотника. Рекомы понаделали много шуму, удивительно, что она ещё не здесь.       А может, он тоже сирота? Это всё объяснило бы. И то, что её здесь всё ещё нет, и то, почему он так плохо охотился. Некому было научить его. Бедняга.       Бросив короткое: «идём», – отец бежит следом за отрядом, догоняя лёгкой трусцой нервно виляющие хвосты, то и дело исчезающие в кустах. Лайл прикрывает наш тыл и несёт отцовский автомат, повесив его себе за спину.       – Ты только не спи, – просит меня отец.       – Я при всём желании не смог бы уснуть при такой тряске, – морщась от боли, информирую его я.       Путь до вертолёта я плохо запомнил, всё внимание сосредоточили на себе боль, невыносимая тошнота и дикое желание уснуть. Уже в вертушке отец опускает меня на скамью в хвостовой части.       Только оказавшись на скамейке, я, быстрее, чем понимаю, что делаю, дрожащей рукой хватаю его за запястье.       – Мне холодно, – шепчу я, чтобы хоть как-то оправдать этот странный несдерживаемый порыв. Выходит слишком панически – мой голос дрожит не меньше ледяной руки, лихорадочно сжимающей горячую руку отца.       Выражение его лица в этот момент я навряд ли забуду. Отец выглядит испуганным. Собранным и точно знающим, что делать дальше, но испуганным.       Он садится на пол, прислонившись к стене кабины и скрестив ноги, перекладывает меня себе на колени и обнимает, прижимая к себе. Я и не думал, что такой, как он, умеет так обнимать. Аккуратно и очень нежно.       – Всё будет хорошо, – шепчет он мне куда-то в макушку, – ты только не спи. Пока я рядом, тебе ничего не угрожает.       Но кровь это не останавливает, и она сочится сквозь бинты.       Приземлились мы не знаю где, но точно не на посадочной площадке. К нам тут же подбегают люди, что-то крича сквозь гул мотора про несанкционированную посадку.       Отец не обращает на них внимания, аккуратно, но недостаточно для моих ран, выпрыгивая из кабины. Видя нас, возмущенные вскрики сменяются обеспокоенными, но не менее требовательными. Отец несётся сквозь толпу зевак, на ходу крича им расступиться. Но многие и сами отскакивают, только завидев его. Оно и не удивительно, отец бывает страшен. Особенно с искривленной нетерпением рожей и весь перепачканный кровью.       – Только не спи, – как заведённый повторяет он. – Мы уже на месте.       – Не волнуйся... ты достаточно трясёшь... чтобы этого не случилось, – устало подмечаю тихим голосом.       – С тобой точно всё в порядке, – усмехается отец.       Я усмехаюсь в ответ, но тут же шиплю от боли из-за напряжения мышц на месте ранения.       Путь до лазарета весь в тряске, мелькающие здания и люди. Я прижимаюсь лицом к плечу отца, потому что от его беготни и слишком быстро сменяющихся предметов экстерьера меня начинает тошнить ещё сильнее.       Здание, коридоры, шум и гам, возмущенные выкрики, мелькающий свет. Открывая глаза, я вижу мельтешащих людей в белых халатах. Только завидев нас, – перепачканного в крови рекома с ещё более окровавленным мной на руках, – их возмущения сразу сменяются расторопностью действий и чёткой, слаженной работой.       Я держусь, хоть и готов отрубиться хоть сейчас. Но сам понимаю, что лучше не отключаться, и стараюсь изо всех сил быть в сознании.       – Что случилось? – вопрошают подоспевшие медики.       – Танатор напал, – максимально коротко и ясно объясняет им отец, опуская меня на странную койку на колесах. Кажется, такие я уже видел когда-то дома.       Мелькающие светильники, серые стены. Шум колес по плитке пола, человеческие голоса неразборчивым шумом вокруг. Маску сменили на её жалкий аналог, прикрывающий лишь нос и подбородок. Меня куда-то везут.       Отец спешит следом, но в какой-то момент ему не дают за нами идти. Будь у меня больше сил, я бы активно возмущался.       Чужаки. Демоны. Инопланетные враждебные существа. Те, кто меня пытали.       Я не знаю, что от них ожидать.       Я остаюсь с ними наедине. Я не хочу этого.       Я больше не в силах оставаться в сознании. Я отрубаюсь ещё в коридоре.

***

      Неделя в лазарете была слишком долгой. Когда я очнулся, то был прикован к кровати ремнями за руки и ноги. На справедливое возмущение положением, – меня даже в камере так не держали, – был дан ответ, что на Земле так всегда делают с заключёнными, чтобы преступник не сбежал, потому что палаты не запирают на экстренные случаи внезапного ухудшения состояния пациента.       Я спросил у Эмили, моей медсестры, кто такие преступники. За такое сравнение было очень обидно. Я же ничего такого не делал! Она сказала, что тоже не в восторге от условий моего содержания, но всё равно на все уговоры меня отвязать и раз им так хочется меня запереть, просто закрыть дверь, отвечала, что ей жаль и так надо. Так что я целую неделю был привязан к койке. Радости это не приносило. Зато приносило дичайшее неудобство и ужасный стыд, когда дело касалось туалета.       В целом пребывание здесь было даже скучнее, чем отбывание наказание запертым. Хорошо хоть первые несколько дней я почти всё время спал, ведь, как потом выяснилось, прогулки мне не полагались, а отцепляли размяться меня не часто, и то под присмотром кого-то из вояк.       Одним из этих вояк был отец. Жаль, что всего пару раз, ведь он целые дни проводил на своих дурацких миссиях.       – О чём ты думал, бросаясь под удар? – Это было первое, о чём он спросил, когда впервые пришёл ко мне.       – Не успел я подумать, – честно признался тогда я, неловко улыбаясь. – Оно само как-то так вышло.       Он немного побубнил на эту тему, и что впредь мне следует слушаться приказов и не рисковать собой. А потом протянул мне цветастую коробку.       – Что это? – спросил его я, принимая и нюхая странную штуку.       – Внутри конфеты. Они съедобные, – усмехнулся он с моего непонимания. – Зи раздобыла. Просила передать, что ты тот ещё поганец, но дрался смело.       – Очень мило с её стороны, – ответил я, снимая пластиковую крышку с такой же коробки. И скривился, попробовав. Конфеты оказались слишком сладкими.       Больничную рубашку я невзлюбил сразу. Никогда не было удобно в человеческой одежде, и меня всегда раздражало, когда приёмные родители в Адских Вратах заставляли меня одеваться. Но Эмили была непреклонна на уговоры.       – Молодой человек, – сказала она, обаятельно улыбаясь, – существует такая вещь, как «правила». И им нужно следовать. Так что либо ты носишь халат, либо ходишь голым. Выбирай.       В целом она была довольно хорошей. После капельниц всегда поправляла мне одеяло и гладила по волосам. «А теперь поспи. Тебе надо восстанавливать силы», – всякий раз говорила она.       Но в первую встречу она показалась такой же беспринципной, как и прочие люди здесь. Тогда она срезала мне старый бинт и обрабатывала шрамы, даже не стесняясь моей наготы, – под больничной рубашкой я был абсолютно голым.       – Сколько, по-твоему, мне лет? – добродушно усмехалась она. – Чего я там не видела?       Ей стыдно не было. Зато мне было, и очень сильно.       Раны люди мне не зашили, как я думал, а заклеили какой-то штукой. Благодаря этой технологии почти не оставалось шрамов, даже таких обширных, как от когтей палулукана.       – Не удивляйся, – высокомерно отмечал моё удивление один из врачей, – технологии не стоят на месте. Это не ваш вертеп, где нет нормальной медицины.       Но больше, чем продвинутое врачевание, меня удивляли собственные мысли – я неоднократно ловил себя на том, что переживаю об этих полосатых идиотах. Особенно об одном. И каждый день жду, что он придёт.

***

(Часть, не вошедшая в повествование из-за изменения мыслей и сюжета) Полевые заметки Майлза:       Мой сын... Боже, он абсолютный дикарь. Местные очень сильно запудрили ему мозги. Это прискорбно.       Недавно я зашёл к нему и застал, как этот щенок сдирает с себя кожу. По крайней мере, судя по крику, это было именно так. Всё оказалось куда менее травмоопасно, но до ужаса нелепо. Он брился. Точнее, "делал депиляцию", как выразился он сам и Зи.       – Там ты тоже будешь это делать? – спросил полковник, скептически наблюдая, как его сын шипит, сдирая с сосков полоски воска. Кожа ног подростка уже краснела от проделанной процедуры.       Паук обернулся, состроив непонимающее лицо. Под намекающий, прыгающий по телу взгляд отца, мальчишка немного потупил, а потом до него дошло. Состроив недовольную морду, Сокорро отвернулся, подцепляя ногтем очередную полоску.       – Да, буду. Какие-то проблемы? Айшшш!! – мальчишка дёрнул воск с живота, чуть ли не пополам скручиваясь от боли.       – Никаких, – отмахнулся Майлз. – Просто не понимаю, зачем ты это делаешь. Ты ж пацан, а ведёшь себя как девка перед первым свиданием. Смысл?       – Много ты там понимаешь, – раздражённо буркнул Паук, потирая горящую кожу.       – Ладно, – вздохнул Куоритч, отталкиваясь от стены душевой, – развлекайся. Выдвигаемся через полчаса. Тебе же хватит этого времени носик попудрить? – усмехнулся он, направляясь к выходу из камеры.       – Да иди ты, придурок! – крикнул парень вслед уходящему отцу, еле сдерживая себя от того, чтобы кинуть скомканный воск прямиком в наглый синий затылок.