Старая добрая порка ремнём

Глухой стук армейских ботинок и звонкое шлёпанье босых ног раздаются в тишине коридора. Майлз тащит еле успевающего за его быстрой поступью Паука, железной хваткой вцепившись пацану в плечо.       Снующие мимо люди косятся на них: кто-то неодобрительно, кто-то пренебрежительно. Кто-то с интересом, а кто-то с ехидной усмешкой.       Исчезновение пленника заметили многие, – да и как не заметить отсутствие полуголого дикаря, всюду следующего за рекомбинантным отрядом? – и слухи разнеслись быстро. Так что уже все знают, что прославленный Майлз Куоритч упустил какого-то мальчишку. И вот пацан снова здесь.

*

Бесит. До ужаса бесит, что мне пришлось вернуться на базу людей. Бесит, что не получилось стащить маску и сбежать. Бесит ёбаный трекер, из-за которого всё это дерьмо и происходит. Всё здесь бесит.       Бесят машины, возводящие дома из камня, бесят горячий камень под ногами и вездесущие камеры, бесит отсутствие травы и деревьев, бесят отец и вся его чёртова команда из ада.       Но больше всего бесят эти лица. Лица демонов, насмешливо косящиеся в след. Лица, жаждущие чужих мучений. Лица, радующиеся чужому горю.       Но в голове крутится навязчивая мысль, затмевающая все остальные, что другого выхода у меня не было, и что лучше быть здесь, среди этих ублюдков, чем валяться где-нибудь в кустах, извиваясь от недостатка кислорода, и в мучениях ощущать, как остатки очищенного воздуха в лёгких заменяет смесь ядовитых для человека газов. Лучше быть здесь, ведь пока я жив, я могу выбраться отсюда, чёрт побери.       За поворотом знакомый коридор в отсек, где находится моя камера. Отец всё тащит меня по жилому блоку, так сильно сжимая плечо, что рука начинает уже ощутимо неметь. Он никогда меня так крепко не хватал, небось, синяки даже останутся. Мог бы быть и понежнее, всё равно я в этом проклятом месте от него никуда не убегу.       Мокрый тэун неприятно липнет к ногам, с дред по телу струятся ручейки воды, прохладный воздух блока холодит не спешащую высыхать кожу. На полу же остаются влажные следы ног.       Те немногие люди, что встречаются на пути, – обычно в этом отсеке мало кто ходит без необходимости, – ехидно давят лыбы с того, как жалко я выгляжу: весь мокрый, покрытый синяками и царапинами, почти бегу, еле поспевая за быстрой поступью отца.       Попробовали бы они не терять достоинства, если бы и их окатили из шланга прямо по прибытию. Поставили бы к стене под смешки и ухмылки вояк и окатили мощным напором ледяной воды. А потом бы потащили, как нашкодившего ребёнка, через половину блока, наблюдающим на потеху. Посмотрел бы я тогда на них. Бесят. И вообще, я есть хочу. Но вместо ужина мне светят нотации от отца.       Сняв блокировку с двери, полковник первым вталкивает в комнату демонстративно показывающего своё раздражение меня. И заходит следом. Под шуршание закрывающейся двери я потираю освободившееся плечо и наблюдаю, как он снимает амуницию с ремня и педантично складывает немногочисленные предметы на краю кровати. Следом расстёгивает и сам ремень, угрожающей лентой заскользивший в его руках.       – Ты этого не сделаешь, – продолжая теперь саднящее плечо, с вызовом говорю я, за бравадой пряча страх перед приближающейся экзекуцией.       Нэш МакКоскер, мой приёмный отец в Адских Вратах, меня и раньше порол за побеги и некоторые весьма опасные шалости, которые мы с ребятами устраивали. Так что я не понаслышке знаю, насколько это больно – получать по жопе. И обновлять неприятный опыт нет никакого желания.       У отца, конечно, слова редко расходятся с делом. Но я всё ещё отчаянно надеюсь, что этот случай станет исключением. Он же меня не серьёзно выпороть собирается?       – Проверим? – разрушая мои надежды, отец наклоняет голову и складывает пополам ремень.       Самоуверенная хищная улыбка на его лице значительно разнится с любезным тоном. Обычно, когда он так улыбается, ничего хорошего не происходит. С теми, кто эту улыбку вызвал. Меня как-то всегда проносило от отцовского гнева. А вот других нет. И сейчас у меня есть все шансы испытать все их мучения и его больную фантазию. И от этого мне ещё больше не по себе становится.       Горло с трудом проталкивает в себя ставшую слишком вязкой слюну. Я напряжённо молчу, пятясь к стене от приближающегося мужчины.       На что я вообще надеюсь? Что он меня поймёт и простит? Размечтался. Но, избалованный собственной неприкосновенностью, я совсем не боялся его давней угрозы. И не воспринимал её всерьёз. Видимо, зря.       Чёрт, да я вообще не думал, что он серьёзно собирается меня выпороть за побег! Я думал, что он просто так угрожает! Он же мне даже подзатыльников никогда не давал! Даже когда по его лицу и было видно, что очень хочет.       А тут сразу ремнём… А ремень-то хороший: плотный, кожаный. Таким весьма больно получать. И, судя по всему, отец настроен серьёзно. И что-то мне подсказывает, что парой ударов я не обойдусь.       От невесёлых мыслей отвлекает холод стены, гонящий рой неприятных мурашек по влажной коже. Отец уже совсем близко, и я отхожу в бок, продолжая пятиться от него.       – Прекращай строить из себя обиженную невинность, – произносит он таким тоном, будто ему предложили протухшее мясо вместо стейка, – ты знал, что тебе светит за побег. Так будь же мужчиной, прими наказание достойно.       Ага, достойно получить по жопе. Прекрасная перспектива, ничего не скажешь. И хотя мне совсем не нравится, что он думает, что я боюсь, да и я бы сам хотел сохранить стойкость духа и смело выступить вперёд – я же не трус. Но перспектива отбитого зада мне не нравится ещё больше. А инстинкт самосохранения кричит, что надо бежать. И его зов гораздо сильнее желания сохранить остатки гордости. Так что я продолжаю молчаливо пятиться от отца, мучительно обдумывая, чем же поступиться. Пока что в выборе между гордостью и собственной сохранностью побеждает второе: уж лучше пусть он думает, что я трус, чем набьёт мне задницу.       Тем временем угроза в виде злющего рекома подбирается всё ближе. На один его ровный шаг приходятся три-четыре сбивчитых моих. А места здесь не сказать чтобы много – долго не поотступаешь. И когда в зад упирается холодящая поверхность стола, я понимаю, что почти попался в ловушку.       Времени на обдумывание иных путей отступления больше нет, и за неимением других вариантов я резко опрокидываю стол и отскакиваю за импровизированную баррикаду, ограждаясь ею от отца. Вызывающее шиплю на рекома, ухмыляющегося с того, как отчаянно я пытаюсь от него спрятаться.       – Это тебе не поможет, парень, – усмехается отец. И агрессивно, молниеносным резким движением придвигает стол к стене.       Бамс! Режущий слух лязг металла по кафельной плитке пола заполняет всё пространство небольшой комнатушки. От неожиданности я отпрыгнул и стукнулся об стену, попутно отмечая, что по бокам от меня выросли ножки стола, преграждающие путь к отступлению. Укрытие обернулось ловушкой. Твою ж мать!       Снисходительно наблюдая, как округляются у меня глаза, нависшая сверху фигура злорадно лыбится:       – Что теперь будешь делать?       Как что?! Спасаться!       Рывок в сторону с пресловутой целью бежать. Отец сразу реагирует на мой манёвр и пытается меня поймать. Но он слишком медленный, и я проскальзываю под ножкой стола, зацепившись за неё руками, быстрее, чем он успевает коснуться меня.       Отскочив от рекома в противоположный конец комнаты, усмехаюсь с его рожи. Просто вид у него такой, что не смеяться сложно, и я не сдерживаюсь, расслабляясь от ностальгии. Таким он был только в лесу: раздражённым и нелепым в собственной неуклюжести, а от того ещё более агрессивным. Что, впрочем, сейчас не очень хорошо и попахивает угрозой. Но удержаться трудно. И даже понимая, что если он меня поймает, то лёгкой поркой я теперь точно не обойдусь, я продолжаю подписывать себе смертный приговор, подначивая его:       – И ты с такими навыками хочешь меня поймать? Серьёзно? Да новорождённый йерик и то быстрее двигается, чем ты. Такими темпами ты мою задницу и пальцем не тронешь.       На лице отца застывает выражение крайнего раздражения, хорошо сдерживаемого самоконтролем. Он почти кипит, как чайник, и явно хочет прибить меня здесь и сейчас, о чём свидетельствуют вздутые вены на сжатых кулаках и несдержанно дёргающийся хвост. Был бы он человеком, то, должно быть, ещё был бы весь красный от переполняющих чувств. Но на синей коже не видно прилившей к лицу крови, лишь танхи слегка отдают зелёным.       Он нервно крутит головой в бок, облизывает зубы под губой. И рокочет басом под угрожающей ухмылкой:       – Хочешь по-плохому? Ну, давай поиграем.       Так обозначается начало бешеной гонки.       Спасая целостность своей задницы, я ношусь от отца по всей комнате, словно он – это стая разъяренных адских ос размером как минимум с бульдозер. Шиплю и скалю зубы, прыгаю через стол и стул, которые я неустанно раз за разом опрокидываю как преграду, а он так же раз за разом поднимает обратно. Сердце бешено стучит в грудной клетке и пропускает удары, когда ему почти удаётся загнать меня в ловушку. Но я всячески уворачиваюсь и исхищряюсь от всех его попыток поймать меня. Благо, изучил я отца довольно неплохо за то время, что провел с отрядом. Не зря я столько наблюдал и запоминал их действия во время отработок боевых навыков и вылазок в лес. Теперь это играет мне на руку. Ему за мной не угнаться.       – Тоже мне тут, словно дикое животное, а не человек, – бухтит отец с еле сдерживаемым гневом, в очередной раз терпеливо поднимая стул, который я кинул ему под ноги, и отодвигая его обратно к стене. – Прекращай меня бесить и иди сюда!       Так я его и послушался, ага. Я что, на идиота похож, добровольно на экзекуцию себя отдавать? В ответ лишь шиплю, высказывая так свою позицию по этому поводу.       – Ах ты… – не договорив, отец бросается на меня. Что он хотел сказать, узнать не удаётся. Зато удаётся проскочить под ним. Потому что нефиг так ноги расставлять.       Увернувшись от очередной попытки меня поймать, запрыгиваю на уже изрядно смятую такими уворотами кровать. И чуть не режусь об зарытое в складках одеяла лезвие отцовского ножа. Пока реком не успел ничего сделать, оперативно хватаю слишком большую для меня рукоять и, рыча, занимаю оборонительную позицию. Нет уж, я так просто не дамся!       – Вот, значит, ты как, – выдыхает полковник, расслабляясь всем телом. Только нервно виляющий хвост выдаёт, что он далеко не спокойный.       Подозрительно щурясь, я слежу за тем, как вдруг сделавшийся слишком невозмутимым отец отходит к столу и отодвигает стул, будто бы собираясь сесть и всё спокойно обсудить. Но он не садится, всё стоит над неприветливой мебелью и гипнотизирует столешницу.       Чего это он завис? Только что выглядел, как тот палулукан, на которого мы нарвались месяца полтора назад, – он с такой же злостью и аппетитом на меня смотрел, – а тут стоит. Успокоиться пробует? Но что-то я сомневаюсь, что отец так быстро сдался, ему ж если что в голову взбредёт, то он не угомонится, пока не сделает.       Висит он так долго, что я успеваю немного расслабиться. Впрочем, зря. Потому что в меня летит стул.       Я кубарем падаю с кровати от пролетающей совсем близко мебели – просто ноги в одеяле запутались, и уклонение вышло так, что я банальным образом упал.       – Pela'ang?! – вскакиваю, снова занимая оборону, и с ужасом кидаю взгляд сначала на стул, а потом и на отца, который оказался уже рядом.       Молниеносный удар синей ладони по руке у запястья, и нож выпадает из разжавшейся сама собой ладони. Едва раздаётся отчетливый «бзынь» металла о кафель, как отец уже сжимает мне плечо и почти до хруста выворачивает за спину пострадавшую руку.       Надо было смотреть сначала на него, может, удалось бы увернуться. Чёрт!       – Айшш! Lonu! Lonu nga! – шипя от боли, я дёргаюсь в бесполезной попытке вырваться из хватки тащащего меня к столу отца. Бесполезной потому, что знаю, что мне его не победить. Но это знание меня сейчас как-то не волнует.       – Да успокойся ты уже! – его терпение явно уже ниже ноля, и, сдерживая природную тягу к членовредительству или же желание приложить меня головой обо что-нибудь, чтобы меньше брыкался… короче, он просто тряхнул меня, как тряпичную куклу, и продолжил тащить по направлению к столу, попутно подобрав отброшенный в пылу погони к стене ремень.       От резкой встряски меня даже слегка дезориентировало, и я прикусил себе язык. И подкралось опасение, что если он меня так ещё пару раз тряхнет, то у меня просто голова оторвется.       – Сам успокойся! – продолжая упираться, не сдерживаю я досады. – Блядь, как я, по-твоему, могу быть спокоен, если одного твоего удара хватит, чтобы я ноги двинул!       – Не волнуйся, я умею рассчитывать силу, – едко отзывается он.       – Да ладно, ещё скажи, что в руках себя держать умеешь!       – Можешь не сомневаться, – мрачнеет его выразительно терпеливый голос.       – Не сомневаться? Ты издеваешься? – нервно смеюсь я. Но тут же взрываюсь: – Да ты в меня стул кинул! Сдерживаться он может! Не смеши! Ты ж псих ебнутый, вообще себя не контролируешь! И ещё мне успокоиться говоришь! Это тебе успокоиться надо! Иди лучше чаю попей, может мозги прояснятся! Если в твоей отбитой башке осталось чему проясняться!       – Получишь же сейчас, парень. Хорошо получишь, – рычит отец. И, невзирая на мои сопротивления, не очень бережно, уверенным рывком надавливает мне на спину и прижимает меня к металлической поверхности сраного стола. В тазовые кости сразу впивается острый край проклятой железки.       Сдавленно охнув от резкого приземления, я мигом покрываюсь мурашками от контраста температур. Стол-то холодный. А я, набегавшийся, очень даже тёплый. По жаре, конечно, нет ничего лучше чего-то прохладного, чтобы остудиться… но в данном случае ощущение, будто меня в холодильник засунули.       – Пусти меня! Блядь, отпусти! Не смей, ублюдок! Отпусти меня! – я продолжаю орать, шипеть, брыкаться и даже пытаюсь поцарапать теперь уж точно разъяренного отца (после таких-то выходок в его злости можно больше не сомневаться) свободной рукой, но ему как будто вообще пофиг на все мои потуги.       Хотя почему «как будто», ему и так пофиг, слишком в разных мы весовых категориях. Он просто перехватывает мешающую руку и сковывает теперь оба запястья за спиной своей рукой. И кидает мне прямо под нос орудие пытки.       Раньше я его как-то не особо рассматривал, ремень и ремень, что на него смотреть? Зато теперь есть мимолетная возможность оценить всю прелесть выделки. Он огромный. Огромный и очень плотный. Полированная жёсткая кожа еле гнется и матово блестит в ярком свете ламп. Идеальная прошивка едва ли сделана человеческой рукой. А толщиной он может посоперничать с боевыми доспехами клана Типани. И, судя по звуку, с каким он приземлился на стол, он ещё и очень тяжёлый. Одним словом, прекрасный ремень, и мастер, что его сделал, заслуживает всех похвал.       Но если отец выпорет меня таким, на мне ж живого места не останется! Да что там, мне таким и одного удара хватит, чтобы с Эйвой воссоединиться!       Обнажённую влажную кожу ягодиц (тэун не успел высохнуть) обдаёт прохладными воздухом, и щёки стремительно начинают гореть от возмущения за столь постыдное положение. Я уже и забыл, насколько это неловко – быть нагнутым для порки и светить перед кем-то жопой из подобной позиции.       Тем временем близость ремня наводит больше паники, а страх за свою сохранность подталкивает экстренно искать выход из сложившейся ситуации. Поэтому, несмотря на своё плачевное положение и невысокие шансы на чудесное спасение, я остервенело продолжаю попытки вырваться. Уже молча, и так много сил потратил в пустую. Да и вести с отцом осмысленный диалог просто без толку, всё равно слушать не будет.       И тут я понимаю, что ремень исчез из поля зрения. Но не успел ещё больше испугаться, как от боли у меня перехватывает дыхание, а крик застревает в гортани.       Теперь щеки краснеют не только от стыда, но и ещё от болезненного напряжения, а пострадавшая часть тела горит огнём даже от одного удара – отец явно не сдерживается.       Не давая мне и возможности вздохнуть, он начинает читать нотацию, заканчивая каждую фразу размашистым ударом:       – Ты чем вообще думал?! Какого хрена ты оттуда спрыгнул?! Жить надоело?! Ты – человек, а не синее шимпанзе! Ты мог свернуть себе шею!       Я верчусь и шиплю от огненной боли, закусываю губы, чтобы сдержать рвущийся наружу крик и не показать, как мне больно. И если поначалу это удачно получается, то раза после третьего весь самоконтроль летит к чёрту, и я всё же начинаю истошно орать:       – Аааа! Ftang nga! Oeti lonu!       Начало порки уже обещало вылиться в здоровенные синяки, даже страшно подумать, что же со мной будет после хотя бы десятка подобных ударов.       – Что, больно? А чем ты думал, когда сбегал?! – очередной "шлепок" не заставляет себя ждать.       – Аааа! Lonu!       – Я же говорил, что получишь! – и ещё один, чтоб я точно понял, что сглупил.       – Аааааа!       – Сам напросился, засранец! – и ещё один.       – Айш! Больно! Прекрати!       – Что «прекрати»?! Ты мог погибнуть, идиот! – не отвлекаясь от темы, продолжает он. – Тебе просто несказанно повезло, что даже не сломал ничего! А если бы что-то случилось?! Если бы ты сломал себе ногу, что бы делал, а?!       – Да иди ты! Айш! Я не вы! Ничего бы со мной не случилось!       – А если бы случилось?! – продолжает наседать отец, не забывая прикладывать ремнём немеющий зад. – Да тебя бы первая попавшаяся тварь сожрала и не подавилась, мелочь безмозглая! И никто! – слышишь?! – НИКТО не вспомнил бы о тебе!       Смотря в стену, я чувствую, как мир расплывается в пелене набежавших, но не проливающихся слез. Я кричу и тут же закусываю губу, чувствуя, что ещё немного и позорно разревусь от боли. Но слова отца ранят больнее, чем все удары, что он мне нанёс. Я и так зол на него за незаслуженное наказание, а от его слов ненависть к нему разрастается ещё сильнее, хлестая изнутри. И я кричу, еле сдерживая слёзы:       – Ты бы, может, и не вспомнил, но Кири всегда бы помнила! И Ло'ак тоже! И Макс! И Рейла! И все остальные! Если ты думаешь, что там я никому не нужен, то глубоко ошибаешься! – под мою тираду он даже перестаёт меня бить. – Это тебе я не нужен, ублюдок, а им – нужен!       – Закончил? – ядовито усмехается отец, возобновляя порку. – Если ты так им всем нужен, то почему ты всё ещё здесь? Почему тебя нашли мы, а не они?       – Аааа! Потому что!..       Действительно, почему?       – … я сам к ним не пошёл! Айшш! Да и вы бы меня не поймали, – аааа! – если бы я сам к вам не вышел! Ауч! Блядь, больно! Прекрати!       – Такой самоуверенный? Действительно думаешь, что мог бы скрываться вечно? – с язвительным насмешкой спрашивает отец, ударяя ремнём в очередной раз.       – Аааа! Да, смог бы!       – Какой же ты наивный, – то ли разочарованно, то ли презрительно цедит он. – Я бы всё равно тебя нашёл, сколько бы ты там не бегал!       – Спорим?! Дай только шанс, и я докажу тебе, что это ты наивный!       Затаив дыхание, я жду удар, но вместо ожидаемого ремня прилетает холодное:       – Второго шанса у тебя не будет. Уж я об этом позабочусь.       И от его тона сомнений не остаётся – он действительно сделает так. Это не пустые слова.       Повисла напряжённая тишина, нарушаемая тяжелым дыханием с обеих сторон. Но длится она не долго. И отдыхал от ремня я тоже не долго.       – А теперь слушай сюда, – вновь заводится отец. – Ты здесь, потому что твоим синезадым дружкам нет до тебя никакого дела! – по горящей заднице снова прилетает ремень. – Ты им нахрен не усрался! Ты вообще никому не нужен! Одному мне есть до тебя дело!       Ремень жалит больно, но слова отца – ещё больнее. Никто не спас меня, когда я упал с дерева, отброшенный взрывной волной. Никто не отбил меня у врагов. Меня просто бросили, позволили им забрать меня. И даже после никто за мной не пришёл, а ведь сколько мы с рекомами делали вылазок в лес! Но не было ни одного намёка на то, что меня хотя бы пытаются спасти. Меня просто оставили на растерзание врагу, выбросили из своей жизни, как отслуживший своё гамак.       Больно. Обидно и больно.       – Ты ошибаешься! Они – моя семья! Я нужен им! – кричу в отрицании его слов и закусываю следом губу, сдерживая слёзы. Но как бы я не сдерживался, как бы не старался не разреветься… слёзы неудержимым потоком предательски потекли по щекам. Отец же вообще не обращает внимания на мои вопли и продолжает рьяно обхаживать ремнём мне зад.       – Второй шанс ему подавай! Тебе и после одного раза грозила пуля в затылок! Сволочь маленькая, да тебя бы пристрелили, как бешеного пса, если бы я не вмешался! С беглыми пленными не церемонятся, ты это понимаешь?! Да если бы не я, тебя ещё в первый день пустили бы в расход, сукин сын! Свернули бы мозги нахрен! Но нет же, я раз за разом спасаю твою шкуру! Забочусь о тебе! И так ты платишь за это?! Только и думаешь, как улизнуть! Неблагодарный щенок!       – Тебе теперь отсосать или что?! – сквозь всхлипы и крики нахожу в себе силы вставить, запоздало понимая, что за такие слова он теперь точно с меня шкуру спустит. – Я не просил меня спасать! Да лучше б они мне мозги свернули, чем твоя "забота"!       Рассвирепев ещё больше, хотя куда ещё больше, отец переходит на лишь частично пострадавшию от соскальзывающих ударов нижнюю часть ягодиц и лупит что есть силы. Теперь яростные удары попадают и по нежной коже бёдер, что приносит ещё большую боль.       Он так и продолжает размазывать всю эту кашу про то, какой я неблагодарный и что со мной бы было, если бы не он. Но я почти не обращаю внимание на его слова. Всё внимание сконцентрировано на боли. Ну а слова превращаются в интонацию, лишь по ней я понимаю, насколько действительно отец зол. И что в своих размышлениях я пропустил одну весьма важную деталь – отцовский гнев. Значит, раньше я его настолько не выводил из себя, раз он никогда не поднимал на меня руку.       Я скулю и плачу в голос, кричу и вою от боли и обидных слов, злюсь на отца. И неосознанно пытаюсь сжаться в комок – тело само пытается избежать ударов. Боль сливается между собой единой волной, от которой мутнеет сознание. Весь мир сжимается до этой боли, не существует ничего, кроме неё. В глазах темнеет, я на грани сознания, а отец всё бьёт и бьёт, бьёт и бьёт, бьёт и бьёт. Беспрерывно. С силой и полной самоотдачей. И я уже готов заверять, что больше никогда не сбегу и буду послушным, лишь бы он прекратил, но тут я падаю на пол, получив неожиданную свободу.       – Ещё раз попробуешь сбежать – лично пристрелю! – сквозь шум крови в ушах слышу отца и его удаляющиеся шаги.       Свернувшись клубочком, я тяну руку, чтобы потереть пылающий зад. Но единственного касания хватает, чтобы отбросить эту затею – даже слабое прикосновение похоже на прижигание раскалённым железом. Дрожащие пальцы окрасились же собственной кровью.       Я не заслужил такого! Чёрт, да лучше бы я умер в лесу!       – Txanfwìngtu! Tsunslu nga terkup leyn! Kalweyaveng! Oel ve'kì nga! – кричу ему вслед и, плача и шипя от боли, с трясущемся от напряжения телом, через силу пытаюсь встать.       Пытаюсь долго и непродуктивно: отец уже успел вернуться (должно быть, ремень ходил мыть) и начал собирать разбросанные по кровати вещи, а я всё корячусь на полу. Он уже навесил всё обратно на пояс, а я только смог приподняться на руках. Я всё пытаюсь и пытаюсь подняться, а он стоит рядом и смотрит. Сволочь. Но тут на плечо ложится рука и настойчиво тянет вверх.       – Отвали от меня, уёбок! – сбрасываю его руку и падаю с подкосившихся от резкого движения рук обратно на пол.       Он не оставляет попыток и снова хватает плечо, только чтобы натолкнуться на ту же реакцию и: «Ka ne txìm! Oeti 'ampi rä'ä!» Он снова тянет руку, но я отталкиваю её на полпути:       – OETI 'AMPI RÄ'Ä!       Тяжело вздохнув, отец оставляет меня в покое и направляется к выходу. У самых дверей он оборачивается:       – Твоё наказание только начинается. А пока посидишь здесь, поразмышляешь над своим поведением. Я ещё приду.       – Да катись ты к чёрту! Убирайся!       С непроницаемым выражением на лице он выходит, оставляя меня одного. Под шуршание закрывающейся за ним двери я сжимаюсь на холодном полу и продолжаю плакать. И плачу до тех пор, пока силы не оставляют меня, обозначая конец нахлынувшим эмоциям. Остаётся только апатия.