Чужие чувства

Он заходит в комнату и первым делом бьёт кулаком в стену. Его сосед, Минета, уже привык к таким выходкам, но язык держит за зубами.Лучше уж потерпеть. Ударил. Не со злости. Нет. Просто руки чешутся, а внутри всё кипит. Как будто кто-то засунул туда гранату и выдернул чеку. А взрыва нет. И от этого ещё хуже. Бакуго скидывает кроссовки, даже не развязав шнурки. Плевать. Куртку на пол. Футболку туда же. Остаётся в одних штанах и смотрит в потолок. — Чёрт, — выдыхает он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он ложится на кровать, закрывает лицо руками. Ладони всё ещё горячие. Потные. Он чувствует запах глицерина и пота — но сквозь это пробивается что-то другое. Её запах. Очако. Она сидела на нём сегодня. Сидела, блять, на его спине, такая мягкая. Её бёдра, её вес — лёгкий, почти невесомый, но он чувствовал каждую чёртову клеточку. Как её дыхание касалось его затылка. Как её пальцы — случайно? специально? — провели по его плечам. — Кацуки, ты идиот, — говорит он сам себе. Голос глухой. Злой. Но внутри не злость. Вообще нет. Она конечно была, Злость направленная на Лохматого Сонного Нарика, что крутится в последнее время возле НЕЕ. Он переворачивается на живот и утыкается лицом в подушку. Пах давит на матрас — и он снова чувствует то самое. То, что началось ещё утром. Утром он проснулся от того, что было больно. Не привычная ломота после тренировок. Другая боль. Тянущая. Глубокая. Он открыл глаза, посмотрел вниз — и выругался так громко, что, наверное, услышали в соседней комнате. — Да ёбаный в рот, — прошипел он, натягивая одеяло. Стояк. Утренний. Гребаный, дурацкий, неконтролируемый. Он бы ещё понял, если б приснилось что-то нормальное. Но нет. Ему приснилась Очако. Просто Очако. Она сидела напротив и улыбалась. Всё. Ничего пошлого. А он проснулся с таким твёрдым, что им хоть об стену бей. — Сука, — выдохнул он тогда, и пошёл в душ. Холодный. Ледяной. Потому что горячий только разогнал бы кровь ещё сильнее. Под струёй воды он думал о ней. О её руках. О том, как она пару дней назад дула на его губы. Как держала за щёки. Как смотрела — испуганно, но не отстраняясь. Бакуго хотелось разбить плитку. И одновременно притянуть её к себе. И никогда не отпускать. — Ты больной, — сказал он себе тогда. — Ты чёртов больной ублюдок. Он надрачивать не стал. Не позволил себе. Потому что если начнёт — не остановится. А представлять её голыми грязно. Даже для него.

***

Вечером, после всех соревнований, когда он уже лёг и вроде бы успокоился — зазвонил телефон. Мать. Бакуго взял трубку. Не потому что хотел говорить. Потому что если не возьмёт — она припрётся сама. — Чего? — буркнул он. — Привет, Кацуки. Как день прошёл? — голос у Мицуки был подозрительно сладким. Он сразу понял: щас начнётся. — Нормально. — И всё? А по голосу не скажешь. — Мать, я устал. Давай к делу. — Вечно ты грубишь, — вздохнула она. — Ладно. Я коротко. Девушка у тебя есть? Бакуго закатил глаза. В сотый раз. — Нет. — А почему? — А нахуя она мне? — Кацуки, не матерись! — Не ори, голова болит. — У тебя всегда голова болит, когда я про девушек спрашиваю, — Мицуки хмыкнула. — Ты думаешь, я не замечаю? Он сжал телефон так, что пластик затрещал. — Нет у меня никого. — Я тебе не верю, — отрезала мать. — Я тебя знаю. Ты когда врёшь — начинаешь дышать чаще. Я слышу. Бакуго замер. Потому что она была права. Блять. Всегда права. — У тебя кто-то есть, — продолжала Мицуки. — Или тебе кто-то нравится. Признайся, Кацуки. Я же мать. Я должна знать. — Ничего ты не должна, — выдавил он, но голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но мать услышала. — Она красивая? — вдруг спросила Мицуки мягче. Почти ласково. — Какая она? Волосы? Глаза? — Я сказал — нет никого! — рявкнул Бакуго. Повисла тишина. Долгая. Нервная. — Кацуки, — тихо сказала мать. — Ты мой сын. Я видела, как ты рос. Ты никогда не злился просто так. Если ты орёшь — значит, тебе больно. Или страшно. Он молчал. Горло сдавило. В груди заболело — не физически. По-другому. По-дурацки. — Она... — начал он и замолчал. — Да? — Она не для меня, мам, — выдохнул Бакуго. — Она хорошая. А я... я кусок дерьма, который только взрывает всё вокруг. — Кацуки... — Всё. Отвали. — Он сбросил вызов. Телефон упал на кровать. Потом на пол. Бакуго не стал его поднимать. Лёг на спину. Уставился в потолок. Пах ныл. Сердце ныло. В голове была только Очако. Её улыбка. Её глаза. Её голос, когда она сказала: «Ты лгун, Кацуки Бакуго». — Лгун, — повторил он шёпотом. — Да. Лгун. И закрыл глаза. Сегодня ему снова приснится она. Он знает. И завтра утром снова будет больно. И он снова пойдёт в холодный душ. И снова соврёт матери. А может, она и так всё знает. Они же матери. Они чувствуют.