Глава 5. Что НЕ говорят психологи об искусстве «не-беси-лидера».

Ещё сутки назад я могла бы смело сказать, что являюсь сильной и выносливой женщиной. Вся моя рутина состояла из крайне простых и уже привычных действий, а беспокоили меня только вопросы заработка денег, их трат и, конечно же, выбора напитка утром — матча или латте. Я никогда особо не влезала в передряги, круг моего общения был достаточно узок, а утро моё было свободным и беззаботным, так как была я фрилансером. Всё это помогало мне держать себя в руках и сокращать по максимуму стресс. Ах, да… ещё раз в две недели, а то и реже, я ходила к психологу. Вот он бы мне сейчас не помешал. А ещё преждевременный тотальный чекап моего здоровья, который я исправно проходила каждый год в клинике знакомого моего дяди Зика. Я бесцельно рассматриваю серый потолок временно выделенного мне убежища и впервые за долгое время не знаю, чем заняться. Мне так хочется убежать отсюда, чтобы не чувствовать той степени безнадёги, что буквально плещется где-то внутри. Впрочем, я уже пыталась это сделать, но прогорела. Как так? Чем я заслужила этот сюр? А, может, сейчас я лежу дома с пробитой черепушкой или сплю? Несмотря на то, что я обычно стараюсь преодолевать трудности с гордо поднятой головой, именно в этот момент я хочу верить, что всё это — дурной сон и не более. А если и нет? Что я могу сделать? С чего начать? Несмотря на то, что я нахожусь в Чикаго, я не узнаю этот город совсем — весь искалеченный, полуразрушенный и заросший… Да даже если он тот же самый, это как искать иголку в стоге сена ­– ничего не видно и крайне муторно. Комната, которую мне выделили, не отличается особыми удобствами — даже окна нет, но я всё равно им благодарна. Небольшая, аскетичная, из мебели только кровать, шкаф, простенький стол, стул и потрёпанное кресло, в котором я на данный момент сижу. Самым главным плюсом этого жилья, как по мне, является личный душ и туалет. Хотя и тут, готова зуб дать, сыграло их желание скрыть меня от чужих глаз. В конце концов, Свэн прямым текстом сказал мне, что я должна быть как мышка — сидеть тихо, ни с кем особенно не контактировать, следить за речью и, конечно же, «не бесить Эрика». Эх, что то мне подсказывает, что взрывается последний по поводу и без. Понятия не имею, сколько времени прошло после того, как меня здесь оставили, но по ощущениям минула целая вечность. Я уже начинаю чувствовать голод, но выйти за пределы двери боюсь. Только одна мысль о том, что я как потерянная дворняжка буду слоняться среди всех этих вояк заставляет меня сильнее поджать ноги и всерьёз задуматься о питании воздухом. Два настойчивых стука в дверь заставляют меня встрепенуться и даже вжаться в кресло. Я понятия не имею, кто и зачем пришёл, но проверять особо не хочу. Интересно, сколько выдержит эта дверь? Я даже прыскаю от смеха, когда представляю, как десяток облачённых в чёрное шкафов налегает на эту дверь и в традициях самых комичных мультиков падает горкой на пол, а только затем по ним вальяжной походочкой и со вздёрнутым носом входит Эрик. — Я долго буду ждать? — я ещё секунду глупо луплю в стену, когда понимаю, что это говорит уже реальный Эрик где-то за дверью. Мгновенно подрываюсь и крадучись приближаюсь к двери, чтобы с досадой обнаружить отсутствие дверного глазка. Ещё пару секунд мнусь и, наконец, с усилием переборов тугой замок, открываю дверь. Эрик — Голиаф какой-то! Занял практически весь дверной проём, своей громадной тушей заслонив, итак, скудный свет коридорной лампочки. Я как-то растерянно веду взглядом по его массивной шее, подмечая наличие каких-то татуировок геометрической формы, отмечаю плотно сжатые губы и слегка крупноватый нос и сразу же фокусируюсь на двух чёрных шляпках пирсинга над одной из бровей. Как кому-то вообще может нравится колоть себе лицо? А если зацепится за футболку? Меня аж передёргивает от этой мысли. — Насмотрелась или ещё постоим? — с какой-то издёвкой спрашивает жертва моего анализа, и я окончательно отлипаю от его украшений. Больно надо! — Прости, — пристыженно бормочу. В ответ мужчина как-то снисходительно хмыкает и перекатывается с носка на пятку и наоборот, оставаясь натянутым как струна. Интересно, его специально к палке привязывали, чтобы он стоял всегда ровно, или это чувство собственной значимости так помогает? — Проехали, — кратко бросает. —Пошли есть. Видимо, ответ мой нужен чисто для галочки, так как мужчина сразу же разворачивается ко мне спиной и длинным шагом движется в сторону, как я понимаю, здешней столовой. — Постой, — не двигаюсь с места и как-то затравленно рассматриваю пустынные коридоры. — А если кто-то увидит? — И что? — недовольно цокает, но останавливается. — Теперь тебя в конуре запереть? — Ну… я не то имела ввиду. Свэн сказал… — как-то растерянно лепечу, ибо совсем не понимаю хода его мысли. Разве не легче меня, действительно, запереть? А еду можно и на алюминиевом подносике как заключённой таскать. Зато так можно быть точно уверенным, что никто и носа не подточит. — Мне плевать, что тебе сказал Свэн, — сердито перебивает меня блондин, и я у начинаю жалеть, что вообще рот открыла. Шла бы себе спокойненько, да помалкивала, а теперь как дура оправдываюсь! — Рано или поздно, но тебе всё равно пришлось бы выйти в люди. У меня, итак, работы выше крыши, а тут с тобой ещё в конспирацию играть? — Ну… играть не нужно. Можно просто объяснить и дать инструкции, ­чтобы я так не тормозила — выдаю, как мне кажется, очевидную вещь, но голос делаю максимально миролюбивым, чтобы тот не взорвался, а пошёл на контакт. — Вот этим и займёмся, когда я нормально пожру, — отвечает Эрик и вновь отворачивается от меня, видимо, считая, что тема закрыта, и мы пришли к договорённости. В этот раз я решаю никак не комментировать происходящее, а просто направляюсь вслед за ним. — Я, итак, ночью нормально не отоспался, а потом разыскивал одну сумасшедшую. Это я сумасшедшая? «Не беси Эрика, он того не стоит,» — вовремя остужает эмоции разум. Верно, он того не стоит. Никто не стоит. Какое-то время мы идём молча. Не совсем уверена, что так принято в их обществе, но я выравниваюсь с Эриком и теперь иду на одном уровне, прикладывая все усилия, чтобы не сильно вглядываться в тёмные фигуры вокруг. Со здоровым интересом стараюсь незаметно запомнить как можно больше информации о рутине и повадках окружающих, чтобы не так сильно выделяться на их фоне. На удивление здесь много девушек и женщин, что чуть снижает уровень моей обеспокоенности — я не буду белой вороной на фоне мужчин. Однако тут тоже придётся потрудиться, так как на их фоне я кажусь какой-то… феминной что ли. Здешние девушки двигаются резковато, походка их угловатая, а выражение лиц максимально собранное и жёсткое. Это не значит, что они не красивы, нет, некоторые очень даже миловидны, но то самое «женское начало» наглухо закрыто внутри. Ещё одним нюансом становится наличие у тотального большинства местных обитателей наколок и пирсинга. И тут я понимаю, что в данном вопросе останусь непреклонна — пусть хоть заугрожаются, но тело своё колоть не позволю. — Эрик, — решаюсь вновь завести разговор. — А почему у людей здесь так много татуировок? Я думала, что у военных на этот счёт строгий регламент. — Мы не просто военные, мы бесстрашные, — горделиво отвечает мужчина, и я даже теряюсь от такого. — Для кого-то здесь тату — способ самовыражения, для кого-то ­– обещание, данное себе, а для некоторых — зависимость. Причин много. — А для тебя? — не удерживаюсь от вопроса. Мужчина как-то задумчиво осматривает моё лицо, и я чувствую своего рода неловкость. Неужели здесь тату имеет какой-то сакральный смысл и является вещью чрезмерно личной? Не перешла ли я грань? Пока я судорожно размышляю о том, как замять последствия своего возможного косяка, Эрик наконец-то прерывает тишину: — А для меня это тема, которую я не буду расшаркивать. Если так интересно, то попытайся сама догадаться. — Поняла, прости, если это что-то личное, я не знала. — Проехали, — кратко звучит в ответ, и ещё какое-то время мы идём в тишине, пока я вновь её не нарушаю: — Почему именно ты сейчас здесь? — Не находишь, что это крайне философский вопрос? — ехидствует этот невыносимыш, и я испытываю сильное желание двинуть ему в солнечное сплетение. Только вот руку зря сломаю. — Да нет же! Я, может, здесь и от силы сутки, но тут и дураку понятно, что у тебя помимо меня куча дел. А ты со мной сейчас возишься. Тебе начальство приказало? Можешь сказать им, что всё выполнил, а я подтвержу, если понадобится. Главное покажи, где поесть можно, — тараторю я, и его пристальный взгляд вновь заставляет меня испытать неловкость. Эрик выглядит как-то задумчиво и… заинтересованно? Я на мгновение теряюсь и перестаю чувствовать почву под ногами, так как взгляд его идентичен тому, каким он смотрел на меня в ту роковую ночь. — Так боишься меня? — серьёзно вопрошает мужчина. Думаю, я могла бы ответить «да», так как до сих пор помню, как правдоподобно он меня душил. Однако не хочу признавать его влияние над собой и добровольно вкладывать в чужие руки очередной рычаг давления на себя. — Нет, — чеканю, не отводя взгляда от его глаз, — просто не хочу надоедать и становиться обузой. Понятно же, что у вас, военных, не в порядке вещей спорить с приказами старших по званию. Поэтому предлагаю обойти распоряжение с меньшей угрозой для тебя. Эрик разражается смехом, отчего несколько прохожих с любопытством таращатся на нас, позабыв об осторожности. Удивительно, но все те, кто встречался нам до этого момента, избегали смотреть на Эрика напрямую и только кивали в приветствии. Не знаю, что за аура или слава здесь у моего спутника, но это даже забавно. И пугающе. Кто знает, что он сделал, чтобы добиться такого отношения к себе? — А ты забавная, — просипел он, отсмеявшись. — Ещё никто так не стремился выгородить меня перед «начальством». Запомни, я крайне редко делаю то, что мне так сильно не нравится. Даже с тобой я вожусь только потому, что на это есть причины. — «Причины»? — уточняю, втайне радуясь, что получаю хоть крупицу новой информации и ясности. — Ага, — снисходительно подтверждает. — Во-первых, мне, как и многим другим здесь, очень не хотелось бы, чтобы умники пронюхали про тебя, и на то есть весомые причины. Во-вторых, не так часто в мою кровать проникают женщины таким… радикальным способом. Можешь считать, что ты меня заинтересовала. Последние слова, так легко слетевшие с его губ, лишают меня дара речи вплоть до момента прибытия на место назначения. *** Местная столовая оказывается просторным помещением с аскетично разбросанными по всему периметру столами и скамейками. Кое-где уже сидят небольшие компании одетых в чёрное вояк, но Эрик целенаправленно идёт вперёд, не обращая никакого внимания на жующих. Я послушно семеню за ним, стараясь не переходить на бег. Мужчина доходит до каменной лестницы, ведущей на своего рода бетонный помост, огороженный от остальных стеклянными панорамными окнами, и останавливается. — Поднимаешься наверх и садишься за самый дальний стол в углу справа. Я пока принесу еду, — мне становится крайне неудобно, что Эрику придётся таскать всю еду для нас одному, но я решаю не вмешиваться. Думаю, что он сам может решить, что и как ему делать. Вместо этого я киваю и неспеша поднимаюсь по неудобной лестнице в указанном направлении, надеясь, что наверху людей не очень много. На удивление небольшое огороженное помещение оказывается пустым, что не может меня не радовать. Среди шести столов я выявляю самый дальний, находящийся ближе к углу между стеной и окном и поспешно занимаю место спиной к бетонной стене и лицом к залу, чтобы видеть всё, что происходит в столовой. Наверное, было бы лучше сесть ко всем приходящим задом, чтобы скрыть лицо, но одна только мысль о том, что кто-то будет ходить вне зоны моей видимости, приводит в ужас. Я рассматриваю свои руки и молюсь, чтобы никто из посторонних не пришёл раньше моего нового знакомого. Поразительно, но ещё около суток назад я хотела буквально на другую планету от него слинять. Но правильно ли это? Может, не стоит так быстро начинать им тут доверять? А что если это какой-то план, чтобы усыпить мою бдительность? Но тогда возникает другой вопрос… Зачем им так распинываться передо мной? Не легче ли просто швырнуть в камеру или запытать до того состояния, когда я сама буду готова сделать всё, что им угодно? У меня нет никаких иллюзий на счёт того, что я тут такая невероятная и исключительная, что все вокруг будут стремиться мне угодить или закрыть любую потребность. Скорее я полнейшая обуза и лишний камешек, случайно попавший в систему из шестерёнок, который лучше бы выкинуть подальше. Только когда меня выкинут? Столько вопросов, а ответов ноль. Мне нужно как можно быстрее встать на ноги или хотя бы нащупать почву, чтобы появились пути отступления. Куда? Не знаю. Но это уже вопрос второстепенной важности. Я так погружена в собственные размышления, что замечаю фигуру Эрика только когда тот подходит к нашему столу. В руках он держит поднос с несколькими тарелками, приборами и двумя кружками чего-то горячего. Мужчина ставит поднос на столешницу, а затем бухается рядом со мной на скамейку, от чего я мгновенно ощущаю себя какой-то мелкой по сравнению с массивной фигурой рядом. Но оно же и лучше, так как он словно прикрывает меня ото всех остальных, запечатав между собой и прозрачным окном. Я поспешно хватаю ложку и пододвигаю суп поближе к себе, ещё несколько секунд гипнотизирую слегка желтоватый шедевр местных поваров, а после несмело отправляю первую порцию жидкости в рот. Слегка пресновато, но мне, наоборот, нравится такое. Что греха таить, я всегда была не очень одарённым поваром, и соль со специями всегда вызывали больше всего проблем при редких попытках накашеварить хоть что-то. Мы с Эриком молча доедаем суп и почти одновременно приступаем ко второму — пюре и небольшому куску мяса. Я стараюсь сильно не глазеть на своего соседа, поэтому не сразу замечаю, что тот перестал есть и теперь просто с лёгким прищуром наблюдает за моими манипуляциями. — Что-то не так? — недоуменно вопрошаю, не совсем понимая, что так привлекло его внимание. Руки со столовыми приборами в напряжении замирают над тарелкой. — Да нет, — задумчиво тянет мужчина, возвращаясь к своей порции, но спустя какое-то время добавляет: — ты всегда ешь с ножом? — Что? — удивлённо переспрашиваю, а затем понимаю в чём дело. Могла бы и догадаться! Я так увлеклась процессом, что совсем перестала задумываться о своих действиях и автоматически схватила с подноса металлический столовый нож для того, чтобы было удобнее есть мясо. —Ах, это! Эм, да, я всегда ем с ножом и вилкой. — А, — невозмутимо звучит в ответ, и я тушуюсь ещё больше. — Кто твоя семья? — Эм, у меня только дядя. Родителей я не помню — меня удочерили, когда мне было три. Он работает в Чикагском университете. Факультет сказать не могу — сама никогда не интересовалась, но знаю, что работа связана с генетикой. — Значит, росла в компании учёного? Мило, — и хоть в голосе его нет явной издёвки, но звучит как-то неприятно. Я тут же жалею о том, что решилась ему рассказать что-то столь личное, поэтому не нахожу ничего лучше, чем попытаться запихнуть в себя побольше ставшей внезапно безвкусной еды. — На будущее, если кто-то спросит тебя о семье, скажи, что не хочешь об этом говорить. — Чтобы никто не рассекретил? — чуть более резко чем хотелось бы спрашиваю, но от тарелки глаз не подымаю. — Может, легче придумать какую-то легенду? — Незачем, — отчужденно проговаривает Эрик и берёт кружку в руки. — Здесь у большей части фракции нет родителей. Все так и отвечают. Я не выдерживаю и мгновенно смотрю на него в ожидании подробностей, но Эрик просто невозмутимо смотрит вперёд, отпивая из кружки. Ясно. Плюс одна загадка в этой вселенной. И почему все здесь так любят ребусы?!