Эпилог

В каком-то попавшемся на пути закутке, Рихард прижался затылком к холодной стене в надежде, что это поможет собраться с мыслями и унять бешеное волнение и страх, от которого перехватывало дыхание и рвотным позывом скручивало внутренности. Руки тряслись, его то и дело бросало, то в холод, то в жар. Он тяжело сглотнул и прислушался к доносившемуся в недра бэкстейджа голосу беснующегося стадиона, который начисто заглушал звуки музыки команды разогрева. Кому были нужны пианистки, когда все ждали события, о котором повсюду трубили уже почти год? Рихард вздрогнул, когда в неясном гуле толпы услышал свое имя. Его звали. Сначала это были отдельные выкрики, а потом весь стадион принялся скандировать его имя. Сил сдерживать дрожь уже не было, зубы предательски застучали, а содержимое желудка подступило к горлу. Так уже было, перед самым первым концертом. Тогда он тоже едва не проблевался и вышел на сцену на дрожащих ногах. В тот крохотный зал какого-то дворца культуры где-то в дебрях ГДР. Рихард помнил обшарпанный паркет, колонны и коммунистический плакат на одной их стен. И публику — пьяных панков и еще черт знает кого, из разряда тех, кому было плевать что слушать, если это звучало как можно громче. Ему казалось, что на репетициях он справился с волнением, сумел побороть страх. Но не тут-то было! Одно дело репетиция на закрытом стадионе, куда не мог пробраться ни один зевака или папарацци, а персонал был напуган гигантскими штрафами за сливание фото, и совсем другое — концерт, когда под сценой и на трибунах десятки тысяч фанатов. И все они будут смотреть на него. Следить за каждым его движением. Но и он, Рихард, тоже будет наконец-то смотреть на них. На трибуны, на которых время от времени станут зажигаться огоньки телефонов, на плещущееся людское море в танц-партере и фанзоне, на всполохи огня на вышках в зале, на пламя перед собой, от которого потом всегда горели щеки. На сцену, расцвеченную хитроумной подсветкой из прожекторов и лазеров, достигающих, казалось, стратосферы. И обязательно в глаза всегда бросался краешек звездного неба над стадионом. Все это намертво врезалось в память за долгие годы гастролей. И стоило только зазвучать музыке, как картинки в памяти оживали и превращались в видео… В то, что он видел перед собой. Сигарета, догоревшая до фильтра, чуть обожгла пальцы и заставила зашипеть от боли. Рихард спешно откинул ее в сторону, ничуть не заботясь о том, куда она могла попасть — он знал: поблизости не было ничего горючего или взрывоопасного. — Как ты? Все в порядке? — к его руке прикоснулись мягкие пальцы, и Рихард уловил в голосе внезапно появившейся Биргит неподдельное волнение. — Мы обыскались тебя. Зачем ты сюда сбежал? — Все хорошо, спасибо. — Рихард заставил себя улыбнуться, понимая, что никого он этой улыбкой не обманет и его страх и волнение написаны на лице. — Я просто… — он понятия не имел, что еще сказать, а какая-то его часть вдруг захотела вцепиться в женскую руку и не отпускать ее. Словно это могло помочь развеять темноту вокруг. — Ты справишься, я верю в тебя. — Биргит, словно ощутив его состояние, обеими руками сжала кисть Рихарда и погладила пальцы, пытаясь дать немного уверенности и поддержки. А заодно решив убедиться, что он не заработал ожог. Рихард прикусил губу и нервно выдохнул, все еще не понимая, что сказать и вообще… — Уф, вот он где! — рядом возник запыхавшийся Пауль. — Рихи, все хорошо? — Да. Просто перенервничал немного, — отозвался Рихард ощутив, как Биргит выпустила его руку. — Оставлю вас, — бросила она, и Рихард услышал как рация на ее поясе захрипела голосом кого-то из помощников. — Не волнуйся, все будет хорошо. На репетициях все прошло замечательно. Ты очень крут. Рихард растянул губы в очередной вымученной улыбке. Репетиции показались ему адом. Каждый день на протяжении недели он приезжал на стадион и поминутно учил весь концерт. С утра до позднего вечера. Мало было вспомнить сет-лист, нужно же и движения заучить, понять, куда и как идти… Это было тяжело: он постоянно сбивался, спотыкался, забывал… Голова гудела от обилия новой информации, а внутри мерзко зудел страх, что ничего не получится, что он будет смотреться на сцене, как клоун. Пару раз Рихард даже едва не сорвался, послав все к чертовой матери, но напомнил себе, что ради него восстановили старую сцену, ту, к которой он привык, которую мог видеть. И рядом с ним, с утра до вечера, были еще пять музыкантов. И они терпеливо, шаг за шагом, помогали ему, снова и снова отрабатывали номера, чтобы двигаться, петь, играть и жить во время шоу как один организм. В бэкстейдже раздался характерный сигнал — теперь по нему Рихард мог понять, что до выхода на сцену оставались считанные минуты. Нестерпимо захотелось выкурить еще одну сигарету, но он тут же остановил себя. Куда еще? И так прикончил три одну за одной. Наверное от них его и мутит… — Все отлично, — снова повторил Пауль, поправив воротник плаща Рихарда. — Ты классно выглядишь. Почти не изменился. Все такой же красавчик. Ари постаралась с гримом. Сказала, чтобы ты не переживал: макияж не пострадает от очков. Рихард снова улыбнулся. Он видел себя со стороны. Привычный концертный костюм, грим, ежик черных волос и темные очки… Которые казались ему совершенно чуждыми этому образу. Когда-то на летних концертах они были спасением от ослепительно ярких лучей заходящего солнца, а сейчас стали необходимостью. Он не снимет их как только начнет смеркаться. И они останутся с ним и на поклоне… — Идем, нам пора… — Пауль легонько тронул его за руку. — Все помнишь? Я теперь на расстоянии вытянутой руки от тебя. Выходим из люка и идем налево. Двадцать шагов. Потом повернуть направо и еще пять до… — Я все помню, не нужно, Паульхен… Я справлюсь… — сказал Рихард, убеждая себя что у него на все достанет сил и он не забудет порядок действий. В конце концов в его в ушных мониторах к привычному миксу с кликом добавился голос персонального помощника, который, если что, подскажет куда идти. — Поудобнее перехватив трость, он первым направился к выходу из своего странного укрытия. — Готовы? — спросил Тилль, увидев гитаристов, вынырнувших их одного из коридоров. Рихард кивнул, чувствуя, что волнение опять накрывает его с головой и становится трудно говорить. — Олли, не забудь, ты теперь на месте Пауля. А то опять залезешь на свою верхотуру, — предупредил с улыбкой в голосе Тилль. — Да помню я! Помню. Я только в первый день путался! — ответил Оливер. — Тогда за начало тура! — провозгласил Тилль и один из помощников шустро принес поднос с шестью рюмками. Как всегда — пять с текилой и один с лимонным соком. — Чуть правее. Ты же не хочешь сок? — подсказал Рихарду Пауль. Глоток текилы продрал горло и разлился теплом в груди. Рихард улыбнулся, вспоминая подзабытый уже ритуал перед выходом на сцену. Прозвучал еще один сигнал — пора… Техник протянул Рихарду гитару и помог ее надеть, а тот, в обмен, отдал ему свою трость. Когда под ногами загрохотала решетка люка, Рихард ощутил накативший на него страх на грани паники. Сейчас его увидят… На сцене… И он… Но деваться было некуда — Тилль крепко держал его за предплечье. — Все будет хорошо. Мы рядом, — Пауль уверенно коснулся руки Рихарда, лежавшей на гитаре и привычным успокаивающим жестом погладил ее. Рядом что-то приглушенно, из-за мониторов, засвистело и зашипело… Потом Рихарду захотелось чихнуть — он почему-то отвык от дыма… Массивный люк пришел в движение, поднимая музыкантов на сцену. Рихард вздрогнул, когда на мгновение его оглушил взрыв пиротехники. С характерным шелестом на сцену упали искры. Люк под ногами щелкнул и замер. Рихард понял — они на сцене. Он на сцене. А теперь… двадцать шагов налево…