Часть 5. Врата Авалона — первая часть.

      Я — дочь Гертруды, дитя леса, воспитанная шёпотом дубов и тишиной полей. Годы выковали из меня непреклонную воительницу, способную сокрушить любую преграду. Но сейчас… сейчас я застыла в нерешительности, не в силах обронить и слова в присутствии простого парня!       Тень зловещей опасности отступила от стен Камелота, и наши с Мерлином судьбы, казалось, наконец-то готовы были сплестись воедино. Но мы, словно немые рыбы, плавали в мутной воде непонимания, обмениваясь лишь половинчатыми неловкими улыбками. Безмерная, всепоглощающая благодарность за спасение от колдовства Эдвина застревала в горле колючей костью, не находя выхода.       Робкие попытки сблизиться, наладить связь разбивались о невидимую стену, не успев даже сформироваться в ниточки. И это было моей первой проблемой, первой трещиной в моей броне.       Вторая же терзала душу не меньше предыдущей. Грифон. Оказалось, подружиться с мифическим зверем куда сложнее, чем спасти жизнь. Могучее существо не желало мне смерти, но и не подпускало к себе ближе положенного, лишь изредка позволяя мимолётное прикосновение. Я и представить не смела, что когда-нибудь смогу по-настоящему приблизиться к этой живой легенде, к этому воплощению грации и силы.       Гаюс и Мерлин больше не пытались раскрыть мои тайны. А именно, секрет о существе, которому было предначертано умереть, но которое вырвалось из цепких лап судьбы, обрело свободу.       И третьей головной проблемой стал принц Артур. Пусть наши встречи были редки и мимолётны, но ни одна из них не обходилась без колких перепалок и язвительных замечаний. Стоило мне увидеть его издалека, как вена на лбу вздувалась, а руки сжимались в кулаки. Моя неприязнь была взаимной, но это устраивало не всех.       Тяжкий вздох разочарования сорвался с моих губ, словно выпущенная на волю птица. Он-то и привлёк внимание придворного лекаря. Гаюс, пожилой мужчина с умудрённым взглядом, вопросительно приподнял седую бровь, откладывая в сторону пучок сушёных трав.       — Что-то не так, дитя моё?       — Скажите, Мистер Гаюс… каким вы видите Мерлина? — произнесла я, не отрывая взгляда от потрескавшейся поверхности стола.       Придворный лекарь задумчиво погладил подбородок. Его глаза, привыкшие высматривать признаки болезней в телах придворных, вмиг преобразились, в них вспыхнул озорной огонёк.       — Каким Мерлина вижу я? — тихо переспросил он с игривой интонацией. — Юный, пылкий, до смешного храбрый… и далеко не так прост, как кажется на первый взгляд.       — Полностью с вами согласна… и не могу с этим спорить, но вот… — я подняла взгляд на старика, он смотрел в ответ с неподдельным вниманием, ожидая продолжения фразы. — Как с ним подружиться?       Вопрос сорвался с моих губ неожиданно для меня самой. Гаюс, казалось, был озадачен, но спустя мгновение его лицо расплылось в добродушной улыбке. Неужели он подумал, что я влюблена в Мерлина?! От этого мне стало не по себе, щёки предательски вспыхнули румянцем, даже кончики ушей запылали. Неловкость сковала меня. Стараясь перевести дыхание, я опустила взгляд на свои ноги, облачённые в простые серые штаны. Мне не нравится Мерлин, просто я хочу с ним подружиться. Такой мыслью я успокаивала себя, выжидая ответа придворного лекаря.       — Не думал, что с Мерлином так сложно найти общий язык. Обычно от него отделаться — вот настоящая задача, — усмехнулся друг моей матери и ободряюще похлопал меня по плечу.       — Я хочу подружиться с ним, Мистер Гаюс, но у меня никак не получается…       — Вам с Мерлином нужно просто поговорить, Имма, — произнёс он. — Порой первый шаг даётся нелегко… но, уверяю тебя, юноша переживает не меньше твоего. Просто выражает это по‑своему.       — А как начать? — прошептала я, ощущая, как ладони вспотели. — Я боюсь обронить неосторожное слово, одним неловким жестом разрушить всё.       Гаюс тихо рассмеялся, словно отгоняя мои мрачные мысли.       — Начни с правды, — посоветовал он. — Скажи: «Мне трудно». Или просто: «Спасибо». Искреннее «Я боюсь» способно сотворить чудо. Оно не разрубит узел проблем, но ослабит его, даст маленькому ручейку вырасти в реку. Мерлин не ждёт от тебя благородных речей, ему важнее знать, что его видят, что его понимают и принимают таким, какой он есть. Порой ему просто нужно ощутить рядом живого человека, а не ещё одну неразгаданную загадку.       Слова Гаюса и приносили некоторое облегчение, но тревога никуда не исчезала.       — Если чувствуешь, что слова застревают в горле, начни иначе, — продолжил Гаюс. — Попроси о помощи. Попроси показать что-нибудь. Пусть ваше общение станет общим делом. Разделите трапезу, приготовьте целебную мазь. В работе людям легче довериться друг другу, а разговору — завязаться. Или напиши письмо. Юноши, бывает, бережнее относятся к написанным словам, хотя, признаться, это не совсем про Мерлина.       — А если он оттолкнёт? — спросила я почти беззвучно.       Гаюс на мгновение замолчал, его взгляд стал серьёзным.       — Тогда ты останешься со своим достоинством, — ответил он. — И это не будет поражением. Возможно, ему просто нужно время. Но и вечное молчание недопустимо. Тишина растёт, ширится и превращается в непреодолимую пропасть.       Он поднялся. Я чувствовала своим нутром, как Гаюс ощущал моё смущение, моё смятение.       — Что ж… Девочка моя. Не думал, что придётся вмешиваться в подобные дела, но и оставить тебя наедине с бедой не могу. Я выхлопочу у Артура для Мерлина важное поручение, требующее его отсутствия, а ты тем временем пригласи его на прогулку.       — Спасибо вам, мистер Гаюс! Это так много для меня значит! — воскликнула я, вскакивая на ноги. Улыбка озарила моё лицо, и я ринулась к двери, предвкушая встречу с братьями, у которых сейчас должна была проходить тренировка на общем полигоне. Выскользнув за порог, я уже не слышала, что сказал вслед придворный лекарь.       — Вроде двое молодых людей, а ведут себя, как дети…

***

      Имма ступала по зелёной траве, сминая её под тяжестью сапог, оставляя лёгкие следы. В походке девушки не было и тени грации придворной дамы. Рубаха груба на ощупь, штаны являлись воплощением практичности, а не красоты, вдобавок непокорная прядь выбивалась из косы, словно ветер сам забавлялся с её причёской. На поясе висел маленький нож, тонкий, но отточенный до остроты, чей вес она знала, как свои ладони.       Вокруг плаца, к которому она приближалась, виднелись мужские фигуры. Они ритмично мигали и колебались, словно горстка расколотого металла. Свет ловил латные пластины, плащи вздымали пыльные тучи, клинки оставляли в воздухе тонкие серебристые следы. Атмосфера была густой от смазки, нагретой кожи и пота. Командир кричал команды, которые сопровождались ударами и звонами. Имма улыбнулась и окинула взглядом толпу в поисках родных плеч, макушек и смеха, который можно было узнать по одной интонации.       Минуты тянулись тяжело. Она уже собиралась подойти к первому попавшемуся рыцарю за помощью, когда сильные руки внезапно подняли её в воздух. Ветер взъерошил волосы, на лице застыла детская невесомость. Это был Седрик. Молодой рыцарь закружил любимую и единственную сестрёнку в охапке, и мир на мгновение превратился в калейдоскоп старых, тёплых воспоминаний.       Смех Седрика лился без перерыва. Громкий, звонкий и заразительный, будто у него было одно правило, смеяться всегда и везде. Мужчина лишь тогда решился её отпустить, когда та взмолилась о пощаде, весело крича, что голову закружило. Сэр Седрик обнимал её за талию, не давая ей упасть из-за лёгкого головокружения. Его ладони были тёплыми и крепкими, с таким знакомым нажатием, по которому можно узнать брата безошибочно.       Николас стоял рядом, словно высеченный из камня. Его широкие плечи и ровная осанка, отбрасывающая чёткий тёмный силуэт на палящую землю, будто приказывала ей склоняться перед ним в молчании. Его лицо не улыбалось, на нём висела серьёзность, глубокая и материальная, будто он нёс ответственность за всех троих одним своим телом. Суровость присуща старшим братьям, но даже она не могла скрыть ту самую мягкость, понятная лишь близким. Глаза старшего сына Гертруды следили за каждым движением младшего брата и сестры, словно он вёл неустанный счёт их шагам.       — Сколько раз тебе говорить, нельзя так бесцеремонно касаться девушки, пусть даже она и наша родная сестра, — произнёс он тихо, но голос его пробился сквозь шум полигона, потому что в нём жила строгость.       Седрик хохотал в ответ так, будто вся его жизнь — это один бесконечный смеховой припадок. Он прижал Имму сильнее и, не обращая внимания на строгий тон брата, продолжал шутить:       — Как удержаться, когда вижу мою очаровательную маленькую сестрёнку? Ты затмишь любую придворную диву.       Их младшая сестра улыбнулась и отмахнулась, поправляя прядь волос, в её взгляде плеснула дерзость, смягчённая привычной игривостью. Голос был лёгок, но твёрд.       — Ни за какие сокровища мира не стану благородной леди. Я деревенская девушка и останусь ею.       Седрик отступил на шаг, подмигнул, указывая на нож у пояса, приглашая к старой игре. Николас заметил это и нахмурился. Он шагнул вперёд, и даже шум полигона будто притих, все чувствовали авторитет, который не требовал демонстраций.       — Нет. Никаких детских игр на рыцарском полигоне, — сказал он прямо, и в словах его звучала забота о безопасности сестры.       Седрик на пару секунд замолк, потом смех снова рванул наружу, но уже с задорным уступничеством.       — Ну да ладно тебе, Николас, — бросил он, смеясь вполголоса, — всего три броска. Мы же не кулачный бой устраиваем.       Николас тяжело вздохнул, на мгновение в суровом лице промелькнула усталость. Он встретил взгляд Иммы и увидел там старую привычную умоляющую искру, ту, что знала, как добиваться своего одним взглядом. Мужчина отступил чуть в сторону, и в выражении его лица проскользнула крошечная уступка, рыцарь сказал:       — Три броска. И не больше.              На губах Николаса появилась почти незаметная улыбка, которую он тут же попытался стереть, выпрямляя подбородок. Седрик улыбнулся в ответ, зная брата, как облупленного. Он взял сестру за руку, и они вместе побежали к площадке, которая была специально отведена для мишеней. Николас смотрел на эту парочку, и в голове промелькнуло множество приключений, за которые отвечал он перед матушкой. Его плечи опустились, и мужчина поспешил за двумя детьми.

***

      Наследник Камелота, отпрыск короля, Артур Пендрагон посвящал львиную долю своего времени и существования упражнениям и рыцарским состязаниям, стремясь к совершенству во владении мечом, метании копья и кинжала, стрельбе из арбалета и прочих воинских искусствах. С самых юных лет отец неустанно повторял ему о грядущем дне, когда он унаследует трон и станет править всем, что находится под солнцем.       Утер стремился вырастить из Артура достойного и мудрого преемника, приверженного его принципам, похожего на него самого. Он желал видеть в сыне отражение своих лучших качеств, способного управлять королевством справедливо и мудро. Его наставления были направлены на формирование сильного и справедливого правителя.       Однако, несмотря на все усилия отца, Артур не чувствовал в себе той безудержной жажды власти, что горела в глазах Утера. Ему претили политические интриги и закулисные игры, составлявшие немалую часть королевской жизни. Артур видел мир иначе, в честном поединке, в справедливом суде, в защите слабых. Он мечтал не о расширении границ королевства, а о процветании своего народа.       В такие моменты Артур сомневался, сможет ли он соответствовать ожиданиям отца. Готов ли отказаться от своих идеалов ради трона? Он вновь и вновь задавал себе этот вопрос, не находя на него однозначного ответа. Тень сомнения всё больше омрачала его светлый образ наследника, заставляя искать свой собственный путь.       Он не мог допустить, чтобы тень позора пала на отца. Изо всех сил стараясь заслужить расположение короля, мальчик не заметил, как годы пролетели, превратив его в доблестного, но не без изъяна наследного принца. Именно собственное высокомерие и надменность столкнули с девушкой, которая не склонила головы в молчании, а дерзко обличила его неподобающее поведение будущего наследника. Незнакомку звали Имма, и она оказалась ученицей Гаюса — придворного лекаря, друга его отца и, по совместительству, наставника. Её сложно было назвать изящной девой, растрёпанные волосы, выбивающиеся из небрежно заплетённой косы, словно сухие ветви, мятая рубашка, поношенные штаны, высокие сапоги на тонкой подошве — всё в ней кричало о простоте. Возможно, пройдя мимо, Артур лишь снисходительно усмехнулся бы, посмеявшись про себя, но судьба распорядилась иначе. Эта простолюдинка осмелилась высмеять наследника Камелота, унизив его статус. Так и зародилась их вражда. Отныне каждая встреча превращалась в дуэль колких фраз, независимо от обстоятельств. Да, он признавал, что девица на редкость отважная, особенно учитывая её готовность отправиться с ним на поиски цветка, способного спасти Мерлина от неминуемой гибели. Но что-то внутри заставляло его сердце болезненно сжиматься, а лицо невольно кривиться, извергая оскорбления.       Сейчас принц находился на заросшем травой плацу под стенами замка. Артур оттачивал удары — быстрые, жадные, с каждым разом всё сильнее. Его клинок вспарывал воздух, и металлический гул отскакивал от щита, который держал Мерлин.       Сначала слуга стоял ровно, принимая удары как положено, но затем стал всё чаще ловко уворачиваться. Сначала на миллиметр, потом на шаг в сторону, будто считал до десяти и выискивал слабину. Каждый промах только подстёгивал Артура, сила в ударах нарастала, и щит всё чаще звенел в пустоте. Наконец его высочество принц остановился, выпрямился, шагнул вперёд и вышел из стойки. Он направил меч на Мерлина — лезвие блеснуло на солнце.       — Мерлин, ты должен принимать удары должным образом, а не уворачиваться от них.       Мальчишка опустил щит, виновато улыбнулся и пожал плечами.       — Я… так помогал принцу развить ловкость, — произнёс он, как будто это было объяснение, а не оправдание. Артур усмехнулся едва заметно, и в его глазах мелькнуло раздражение и безнадёжность.       — Ты развиваешь ловкость, отскочив от моего меча, — сказал он сухо.       — А это не хуже, чем принимать удары, — Мерлин пожал плечами, широко улыбаясь. — У меня даже есть название: «уклонение с душой». Звучит солидно, правда?       — Звучит как оправдание для ленивого слуги, — ухмылся Артур.       — Ленивый слуга — это когда я сплю, — возразил Мерлин. — А когда я уворачиваюсь, я, по сути, тренирую твою меткость.       — Цель — не убегать от неё, Мерлин, — произнёс Артур притворно строгим голосом. — Ты бы мог хотя бы называться «щитоносящим», а не «щитоулиткой».       — Щитоулитка звучит забавно, — согласился Мерлин.       Артур уже открыл было рот, чтобы ответить, но внезапно вскинул голову. У дальнего конца плаца, возле ворот, скопились рыцари. Фраза его оборвалась на полуслове, уступив место вопросу.       — Что там происходит?       Верный Мерлин проследил за его взглядом, заметив, что тот устремлён куда-то в конец площадки. Обернувшись, сын Хуниты увидел пятёрку рыцарей. Они громко переговаривались и заливисто смеялись, наблюдая за каким-то зрелищем.       — Может, очередной спарринг? — предположил он и поспешил за Артуром, который уже прошёл мимо, ведомый желанием узнать, что привлекло всеобщее внимание.       Приблизившись к скоплению и гвалту, Артур понял, что причиной тому — девушка. Сделав ещё несколько шагов, он узнал Имму, смеющуюся и улыбающуюся во весь рот. Принц невольно удивился. Мог ли он припомнить хоть один случай, когда эта девушка так улыбалась в его присутствии? Или хотя бы улыбалась искренне, а не натянуто? Неприятный укол ревности кольнул сердце. Оказавшись рядом с группой доблестных защитников Камелота и девушкой, стоявшей к нему спиной, Артур удостоился громкого приветствия.

***

      Мой смех рассыпался звонкими трелями над полигоном, заглушая смешки и хмыканья брата. Его отделяло от победы несколько очков. Я посмотрела на него и на рыцарей, которые скопились за время нашей маленькой игры. Один из мужчин, стараясь сохранить напускную важность, ткнул пальцем в мишень Седрика и произнёс с насмешкой:       — Да уж, прямо филигранное мастерство! — и разразился хохотом, поддержанным остальными. Смех врезался в воздух, будто щелчок хлыста.       Вот идиот. Неужели никто из наблюдавших не заметил, что брат поддавался мне? Я обвела их всех тяжёлым взглядом. И в правду, никто не узрел эту деталь, конечно, кроме братика Николаса, которому тоже не нравилась эта ситуация. Из-за чего он выпрямился — смех оборвался на полуслове. Животы, которые ещё недавно дрожали от веселья, затихли. Самые дерзкие улыбки поблекли. Даже самый наглый рыцарь невольно опустил взгляд. Тишина заполнила полигон не из страха за жизни, а потому, что взгляд Николаса требовал уважения, и за ним стояла готовность прекратить любую выходку.       Он подошёл ко мне медленно. Положил ладонь на моё плечо.       — Хватит, — сказал он тихо. Голос проплыл по рядкам людей, как лист по воде. — Хватит и тебе, — добавил брат, глядя на того, кто смеялся громче всех. — Ты называешь себя рыцарем, а говоришь, как бесхребетный червь. Стой с достоинством или уйми язык. Мы не звали судей, но если так вышло, то требуем уважения.       Я посмотрела на Николаса и Седрика, которому было плевать на эти смешки. Он жестом показал, что всё хорошо, но мне стало противно не только из-за их грубости по отношению к брату, но ещё и потому, что где‑то внутри меня вспыхнуло острое чувство вины. Разве я должна была так выставлять брата? В памяти всплыли уроки Седрика. Ведь именно он научил, как держать руку, как дышать, как отпускать лезвие.              После речи Николаса рыцари вокруг переглянулись. Кто‑то решил уйти по-тихому и продолжить свою тренировку, кто‑то просто отвернулся, чтобы не входить в конфликт лицом к лицу с тем, кто не выплёскивает гнев, а направляет его, как штык.       И зачем я только согласилась на это. Седрик не вмешивался первое мгновение. Он стоял чуть поодаль, опираясь на древко метательной мишени. Когда он, наконец, заговорил, всё внимание было на нём.       — Надо же, сколько народу собралось, — произнёс он со смешком. — Уметь держать молчание не меньшее мастерство, чем уметь метать.       Эти слова не были направлены ни на меня, ни на Николаса, скорее собравшейся публике. Седрик отлип от деревяшки и приблизился, коснулся моего локтя в лёгком, почти случайном жесте. Его взгляд остановился на долю секунды, тёплый, спокойный, поддерживающий. Брат, но это я должна тебя утешать…       Я сделала шаг в сторону братьев и, не сдержавшись, подпрыгнула, обвив их за шеи. Внутри меня всё ещё звенело чувство вины и горечь публичного унижения. Братья снова вытащили меня из логова свирепых тигров. Николас сжал меня крепко, но без бурности, как будто держал не меня одну, а порядок вокруг. Седрик улыбнулся тихо.       Когда я собиралась отпустить их, Николас шепнул мне в ухо, и его слова были как стальной ободок:       — Следует быть чуть-чуть спокойнее, сестрёнка. Это могло ударить сильнее, чем ты думаешь.       Я тихо угумкнула и высвободила братьев из объятьев.              — Что здесь происходит? — раздался слегка недовольный голос за спиной. Без лишних попыток я узнала бы этот тон — принц Артур. Я не спешила оборачиваться, да и чего греха таить, совсем не хотела приветствовать его высочество, но уловила строгий взгляд Николаса, приказывающий мне подчиниться. Вздохнув, я повернулась и отвесила принцу лёгкий поклон.       — Ваше высочество, принц Артур, — учтиво поприветствовал его Николас, отвечая за всех. — Наша младшая сестра решила навестить нас, а Седрик, в порядке развлечения, устроил с ней небольшое соревнование в метании ножей.       — Что ж…       «И зачем братец так церемонится с ним?» — подумала я, бросив мимолётный взгляд на наследника престола.       Артур медленной, размеренной походкой подошёл к мишени. Наклонился, словно хотел что-то прочесть в годичных кольцах древесины, затем провёл пальцем по вогнутой стороне одного из вонзившихся кинжалов, будто выверяя траекторию удара. Его взгляд скользнул по разбросанным лезвиям и остановился на мне, холодный и равнодушный.       Он едва заметно хмыкнул, оценивая результат.       — Похвально.       Толпа отозвалась едва уловимым движением губ, не более. Я удивлённо приподняла бровь, но прежде чем успела что-то ответить, Николас легонько подтолкнул меня вперёд не грубо, но с негласным требованием.       — Благодарю, — выдавила я.       Взгляд скользнул по толпе и зацепился за высокого, худощавого юношу, стоявшего за спинами широкоплечих рыцарей. Это был Мерлин, в своём неизменном синем шарфе. Наши взгляды встретились на долю секунды. Снова неловкие улыбки и отведённые глаза. И тут меня осенило, в голову пришла дерзкая идея и возможный шанс подружиться с Мерлином.       Подняв голову, я подошла к принцу вплотную так, чтобы наши лица разделяло лишь лёгкое дуновение ветра. Сердце бешено колотилось от предвкушения и от самой наглости этой затеи. Бросить вызов наследнику — удовольствие не для слабонервных.       — Ваше высочество, — начала я спокойно, но с вызовом в голосе, — не хотите ли посоревноваться в метании?       Артур отступил на шаг, увеличивая дистанцию. В его голосе звучала нарочитая вежливость:       — Благодарю, но я не считаю подобные развлечения достойными моего положения.       Я криво усмехнулась, не отрывая взгляда от его глаз.       — Всё ясно! Принц боится проиграть девчонке! — выпалила я и резко развернулась на носочках. Тишина повисла в воздухе, а затем двор взорвался шёпотом и приглушёнными возгласами. Артур на мгновение стиснул челюсти и чётко произнёс:       — Принимаю вызов.       Нужно было действовать стремительно, пока толпа не пришла в себя, а братья не решили утащить меня за угол, чтобы там образумить.       — Если вы проиграете по сумме очков, — выпалила я, — вы дадите Мерлину выходной на один день. Если же победите — сможете попросить у меня всё, что угодно.       Артур моргнул, переводя взгляд на своего слугу, который пребывал в полном недоумении.       — Зачем тебе Мерлин? — спросил он, стараясь скрыть удивление столь странной ставкой.       Я чуть наклонилась вперёд, объясняя свою просьбу:       — Гаюс послал меня в лес за редкими травами — нужно собрать определённое количество до наступления сумерек. Я не успею в одиночку. Мерлин знает эти места лучше меня, поэтому мне нужна его помощь. Если он получит выходной, он сможет пойти со мной.       Слова повисли в воздухе. Николас был обеспокоен — не столько моим возможным проигрышем, сколько дерзким поведением по отношению к принцу. Он решил, что позже проведёт со мной серьёзный разговор. Седрик, отошедший от недавнего конфуза, с интересом наблюдал за происходящим. Среди рыцарей царило оживление. Состязание с наследником — это было и рискованно, и чертовски заманчиво. Мерлин, казавшийся отрешённым, заметно оживился — в уголках его губ заиграла едва уловимая улыбка.       Артур сдержанно улыбнулся, гордость не позволяла показать, что он слегка задет.       — Хорошо, — ровным тоном произнёс он. — Назначьте дистанцию и правила.       Я окинула взглядом мишень и коротко объяснила систему подсчёта очков.       — Центр — пять очков, среднее кольцо — три, внешнее — одно. По три броска на человека. Кто наберёт больше — тот и победитель.       Рыцари отступили на шаг, Мерлин скользнул в первый ряд. Я сняла с пояса пару кинжалов и встала напротив принца, чувствуя, как все взгляды устремлены на нас. Артур взял метательное оружие. Его рука была твёрдой, взгляд — сосредоточенным.       — Уступаю даме.       «То же самое я хотела сказать вам, ваше высочество», — подумала я, усмехнувшись своей же дерзости, и легонько подбросила кинжал в руке. Встав напротив мишени, я заставила себя глубоко вдохнуть и сосредоточиться. Первый нож полетел стремительно, зацепил среднее кольцо и с тихим, глухим стуком вонзился в дерево. Три очка в мою пользу. Рыцари ахнули, кто-то пригнулся, словно ожидая невозможного. Седрик легонько хлопнул меня по плечу, и в его взгляде было больше гордости, чем осуждения.       — Отлично, — прошептал он еле слышно, и я кивнула, чувствуя, как адреналин делает руки тяжёлыми и одновременно ватными.       Настала очередь принца Артура. Его бросок — точно в центр, пять очков, и весь строй благородных рыцарей вскинул головы, словно услышал выстрел арбалета. Он не позволил себе ни улыбки, ни насмешки, его взгляд остался таким же ровным и непроницаемым, каким был в начале, и это раздражало меня сильнее, чем откровенное презрение. Мой брат Николас сжал губы, но промолчал. Я знала, что ему эта затея не по душе, но также знала, что он испытывает гордость, пусть и скрытую за угрюмым видом. Сейчас он просто переживает за меня.       Мой второй бросок едва задел край внешнего кольца — одно очко. Я почувствовала, как в груди застряла горькая искра разочарования. Седрик тихо выдохнул.       — Не сдавайся, Имма.       Солдаты шептались, один из них загибал пальцы, считая очки вслух, словно пытаясь оправдать возможность моей победы.       Артур бросил снова и попал в среднее кольцо — ещё три очка. Его итоговый счёт начал вырисовываться ясно и угрожающе, вокруг стало громче от сдержанных вздохов и натянутой тишины. Я заметила, как Мерлин внимательно следил за каждым моим движением. В случае моего проигрыша, мне придётся терпеть насмешки принца несколько дней, хотя нужно уметь достойно признавать поражение.       Третий мой бросок был похож на первый, точный, но не идеальный — ещё три очка. Сердце забилось чаще, когда я услышала шёпот подсчётов и всепоглощающее чувство, что сделала всё, что могла. Седрик шагнул вперёд, сжал мою руку и прошептал сдавленным голосом:       — Ты умница. В нашей семье родилась воительница, — его поддержка согревала больше, чем победа.       Когда пришла очередь принца, все взгляды были прикованы к его рукам. Артур бросил в третий раз с той же непоколебимой точностью — пять очков. Судьи пересчитали и объявили итог, у принца было на три очка больше. Полигон взорвался смешанными возгласами, чьи-то радостные выкрики, чей-то недовольный шёпот. Я опустила глаза, не желая демонстрировать досаду, лишь губы дрогнули в едва заметной усмешке.       — Поздравляю, ваше высочество, — сказала я ровно, но в голосе проскользнул оттенок вызова.       Ко мне подошёл Николас, проговорив:       — Ты молодец. Признавать поражение тоже надо уметь.       Я улыбнулась брату и, взяв его руку в свою, приложила к своей макушке, призывая погладить меня по голове, как в детстве, когда он хвалил меня или отчитывал за те или иные провинности. Мужчина, несмотря на присутствие товарищей, не отказал в просьбе и медленно начал поглаживать мои волосы. Наше семейное воркование прервал принц Артур.              Он слегка поклонился, но в его взгляде не было злорадства, только уважение к тому, кто осмелился бросить ему вызов.       «Раздражает», — подумала я.       Принц на секунду задержал взгляд на Мерлине, чьё лицо засияло от неожиданной надежды, а затем, к удивлению всех, объявил:       — За такую смелость и удаль я дарую Мерлину один день свободного времени, пусть поможет даме в сборе трав.       Полигон взорвался одобрительными возгласами, рыцари переглянулись, Седрик рассмеялся, обнимая меня и Николаса за плечи. Мерлин переговорил с Артуром и проводил его взглядом. Юный слуга посмотрел на меня, и я по непонятной причине ответила ему тем же. Конечно, это не укрылось от братьев. Седрик присвистнул, а Николас, схватив братца за ухо, потащил его в противоположную сторону под недовольные возгласы Седрика.       — Пойдём?

***

      Всю дорогу до леса мы провели в тягостном молчании, и в моих руках, словно осиротевшая птица в клетке, покачивалась одинокая корзинка. Неугомонная прядь волос то и дело норовила упасть на лицо, и я раздражённо вновь и вновь отбрасывала её в сторону. Мой взгляд, словно приворожённый, невольно возвращался к юноше, но всё чаще задерживался на том, что нас окружало. Лес словно распахнул перед нами свои зелёные своды, высокие стволы стояли, как колонны древнего храма, а лиственные арки плели над нами причудливые узоры света и тени. Мы шли и молча любовались, мокрый мох на корнях пах свежестью, в глубине подлеска мерцали клубки папоротников, а в просветах между ветвями танцевали золотые пятна солнца. Воздух был густ от смолы и трав, и каждый вдох как будто очищал мысли, где‑то вдали щебетали птицы, ручей тихо разговаривал со скалами, а листья шептали неизменные сказки ветру. Мне казалось, что Мерлин чувствует ту же неловкость, что терзала и меня, но эта неловкость смягчалась величием природы, мы оба украдкой изучали друг друга, глядя то на лицо, то на узор коры, то на прыгающий по воде солнечный блик. Я не возражала, всё было честно и открыто, и в этом молчании рождалось какое‑то близкое понимание. Парень, казалось, погружался взглядом в самую чащу, ловил моменты света, которые, как будто по знаку, останавливались между нами. Солнечные зайчики ласково согревали наши души, а звук ручейка мягко ласкал слух, словно тихая мелодия. И когда неловкая улыбка уже начала мне надоедать и я почти решилась нарушить это общее молчание, первым заговорил юноша:       — Ты очень меткая, Имма. Знаешь, я повидал немало людей… Но мало кто умеет так точно попадать, да ещё и с такой непринуждённостью.       На слова Мерлина я лишь фыркнула и отмахнулась рукой, но в голосе проскользнула улыбка. Сердце что‑то сжалось, будто от неожиданного удара.       — Непринуждённость? — переспросила я. — Я бы не назвала это непринуждённостью. Два промаха — кромешный провал. Результат меня, если честно, не радует.       Мерлин улыбнулся шире и опустился на колени перед кустом лекарственного растения, за которым меня якобы послал Гаюс. Он делал это так легко, с той невозмутимой плавностью, которой и говорили его глаза, они были спокойные, уверенные. Я на мгновение застыла, наблюдая за его движениями, как пальцы бережно отсекают стебель, как подбородок чуть наклоняется к растению, как искажённая в тени улыбка не теряет тепла.       — По-моему, ты слишком строга к себе. Когда ты сосредоточена, у тебя… глаза становятся такими, что даже мишень как будто испуганно дрожит, — Мерлин обернулся и протянул мне растение. Его рука коснулась моей на секунду дольше, чем нужно было для передачи травы, и это прикосновение вызвало в груди тихий, едва уловимый трепет. Я почувствовала, как щёки слегка горят от неожиданной похвалы, и отвернулась, подставляя лицо лучам солнца, хотя руки предательски дрожали, сжимая корзинку крепче.       — Значит, по-твоему, мишень боится меня, а не я её? — сдержанно усмехнулась, и в голосе просунулось нервное дрожание, которое я старалась погасить. — Слабое утешение, когда победу забирает принц.       Мерлин пожал плечами, не гордясь ничем, а словно констатируя факт:       — Принц… он и есть принц. У него рука стрелка и нервы стража, — начал он восхвалять Артура, но я резко присела рядом с ним, заставив его вздрогнуть, и отрезала растения, пальцы невольно поколотили края корзины.       — И манеры осла.       Слова сорвались с нажимом, и я сама ошарашенно уставилась на кулак, будто он принадлежал кому‑то другому. Мерлин заметил, как меняется моё настроение при одном лишь упоминании принца, и в его взгляде мелькнуло любопытство, тихая доброта.       — Да, Артур порой груб, но он не так уж плох.       — Не смеши меня, Мерлин. Этим аристократам нет дела до нас, — вздохнула я, опустив глаза. Покрутила в пальцах стебель и сжала его чуть сильнее, стараясь заглушить внезапное тепло, что поднималось от груди к горлу.       Мерлин смотрел на меня спокойно, не пытаясь спорить, а словно изучая цветок, тайну которого можно постичь, только приглядевшись. Его уверенность была не громкой, она была тихой, как прочная опора под ногами. Ровный голос юноши, неспешные жесты, взгляд, который не отступал и не требовал ответа, начинали отпечатываться в душе.       — Я не говорил, что он идеален, — мягко возразил он. — Но принц — это не просто титул и манеры. В нём есть что‑то, что не каждому дано увидеть. Он уважает смелость, а не только чин.       Я скривила губы в усмешке, сжимая в кулаке свежесорванные листья так, что пальцы побелели. В это мгновение вся внутренняя защита, к которой я привыкла прибегать, казалась тонкой шелухой.       — Уважает, говоришь? — ехидно переспросила я. — Может, он и уважает смелость, но уважает ли он тех, кто не носит дворянскую печать? Вряд ли. Для многих из них мы всего лишь развлечение на один день.       Ученик Гаюса посмотрел мне в глаза так прямо, что я не выдержала его взгляда, в груди застучало так громко, будто я стояла на вершине ручья. На миг я почувствовала себя маленькой, неуверенной и в этом было что‑то одновременно странно уязвительное и странно привлекающее.       — Бывает и так. Но есть и другие люди. Тот факт, что он наградил меня свободным днём, несмотря на твоё поражение, — это не просто показушный жест. Он увидел в тебе смелость. И если он способен замечать это, значит, он не совсем слеп ко всему, что находится за пределами дворца.       Его голос звучал уверенно, без тени колебания. Я почувствовала, как что‑то внутри меня смягчается от этих простых слов, но гордость всё ещё терзала.       — Возможно, — с горечью призналась я и негромко, почти шёпотом добавила, — но это не отменяет того, что нас порой обходят стороной, что нам приходится копаться в пыли, чтобы удостоиться хотя бы мимолётного взгляда.       Темноволосый юноша кивнул и протянул мне небольшую связку трав. Его пальцы, когда дарили мне растения, были бережливыми и длинными, как у того, кто знает свою работу и не торопится.       — Здесь, в лесу, никто не ждёт от тебя фальшивой улыбки. А это зверобой. Он помогает дыханию стать ровнее, а взгляду твёрже. Хочешь, покажу, как приготовить настой?       Я всмотрелась в его ладонь, в аккуратно собранные стебли. Когда мои пальцы снова коснулись его, чтобы принять связку, соприкосновение было коротким, но оставило тёплый след. Я сжала стебли крепче, и это был предательский жест. Казалось, я намеренно удерживаю близость.       — Ты действительно думаешь, что травы могут повлиять на меткость? — мой голос стал чуть мягче, и я поёжилась от собственной прямоты, с которой росла.       Он усмехнулся, слегка приподняв уголок рта. В этом смехе звучала доброжелательность.       — Могут. Многие воины перед боем добавляют в хлеб траву, успокаивающую руки. Тебе это не повредит. А если хочешь, могу показать пару упражнений для запястий.       Я представила, как он стоит рядом и показывает эти движения, и почувствовала, как к щекам приливает краска, губы невольно слегка поджались. Сердце сделало ещё один неприятный скачок. Я гордо подняла голову и, стараясь звучать сурово, ответила:       — Ладно, — произнесла я через зубы, но пальцы сами по себе дрогнули от предвкушения, — покажи. Но если после твоих упражнений я стану более меткой, не думай, что я присвою себе все лавры. Я всем расскажу, что мастер был ты.       Мерлин притворно почтительно склонил голову, в его взгляде была игривость.       — Договорились. Я буду твоим тайным помощником. А если кто спросит — это всё заслуга леса.       Мы встали и углубились в чащу, солнечный свет становился всё реже, воздух влажнее. Через несколько шагов Мерлин остановился у небольшой поляны, где росли низкие кустики с мелкими пурпурными цветами. Он ходил легко, без суеты, его походка спокойна и размерена, как будто каждый шаг заранее определён. Во мне открылась некая зависть, но не злая, а добрая. Хотя такая существует?       — Вот она, — сказал парень, указывая на кустики. — Раница. У неё листья тонкие, но мощные. Растёртые между пальцами они источают аромат, который успокаивает и усиливает концентрацию.       Он сорвал пару листочков, потёр между пальцами и протянул мне. Я почувствовала, как щёки горят, и рефлексивно отвела взгляд, хотя глаза тянулись обратно, к его рукам.       Мерлин, не придавая этому значения, продолжил говорить, будто ничего особенного не произошло. Его спокойствие только усиливало моё смущение, он не делал драму из близости, и в этом была сила, ты сам вынужден был признаться себе в том, что чувствуешь. Это тебе не твои братья, Имма, к которым ты привыкла с детства.       — Держи вот так, — инструктировал он тихо, медленно показывая, как сжимать и расслаблять кисть. — Не старайся давить силой. Сила — это не только напряжение. Это ещё и умение отпускать.       Он взял мою руку нежно. Когда его большой палец провёл по тыльной стороне моей кисти, я невольно вздохнула, тепло от его прикосновения растеклось по руке, добираясь до плеча. Мерлин смотрел на меня спокойно, и в его взгляде не было ничего постыдного.       Я повторила за ним движения. Сжать и отпустить, дышать ровно. Лёгкое, почти невесомое действие заставило мышцы запястья ощутимо напрячься. В груди стало спокойнее, но вместе с тем проснулся трепет, не столько страх, сколько тихое предвкушение того, что может случиться между разговорами и невольными прикосновениями. Я поймала себя на мысли, что мне нравится компания этого юноши, ни гордость, ни стеснение полностью не могли заглушить этого тёплого признака.       — Видишь? Тебе уже лучше.       Я вздохнула и, стараясь скрыть волнение, отмахнулась рукой, но пальцы дрогнули. Голос прозвучал почти смешно слабее, чем я хотела:       — Не спеши с похвалами, Мерлин. Я ещё могу продемонстрировать множество способов промахнуться.       Он рассмеялся легко и беззлобно. Смех был красивым, в нём не присутствовало насмешки, только радость оттого, что рядом есть тот, кто не требует притворства. Я не могла удержаться от улыбки, хотя ещё немного краснела, и сжала в кулаке несколько листиков, словно прочная опора для тех слабых, но важных слов.       — Что ж, нужно набрать ещё полную корзину до сумерек. Приступим!

***

      Имма с Мерлином вернулись поздним вечером. Под лёгкий смех они переступали порог покоев придворного лекаря. Корзина доверху была наполнена растением, за которым, «конечно же», послал их Гаюс. Он же, в свою очередь, излучал приятное удивление вперемешку с радостью. Обойдя стол и сложив руки за спиной, он вопросил:       — Ну и где же вы пропадали всё это время?       — Как где, мистер Гаюс! Вы же сами отправили меня собрать корзину этого растения, которое набирает силу днём, а под покровом ночи утрачивает еë.       Дочь Гертруды бросила на Гаюса многозначительный взгляд и, приблизившись, едва заметно подмигнула ему, стараясь скрыть этот жест от Мерлина, который слегка нахмурился, опуская корзину на стол.       — Ох… Совершенно вылетело из головы. Прекрасно, молодцы, — Гаюс расплылся в улыбке. — Вы, наверняка, проголодались.       Он отодвинул один из низких табуретов, стянул с полки миски и, не дожидаясь ответа, подал на стол горшок с тёплым рагу и свежеиспечённый хлеб. Свеча в подсвечнике шевельнулась, бросая мягкое желтоватое сияние по морщинам на лбу Гаюса и по тёмным прядям Иммы. Мальчик с доброй ухмылкой помог расставить приборы, это были простые деревянные ложки и кружки, затем сел напротив, а Имма устроилась рядом с ним, поджав ноги.       Ужин был скромен, но душист. Рагу пахло тимьяном и луком, хлеб хрустел, когда Имма отламывала кусок. Беседа текла непринуждённо. Придворный лекарь с мягкой улыбкой расспрашивал молодых людей о прошедшем дне. Мерлин, лукаво улыбаясь, взял слово за двоих и поведал о захватывающем утреннем спарринге между Иммой и Артуром. Затем, увлёкшись, он рассказал о сборе трав. Как Имма, словно очарованная лесным духом, чудесным образом растеряла все собранные растения по пути, оставив за собой лишь зелёный след, и как им пришлось, смеясь, собирать их обратно. В заключение Мерлин с притворным ужасом добавил, как сам едва не угодил в коварные объятия куста колючих шипов.       Когда миски опустели, Гаюс встал и аккуратно снял корзину с растением. Он проверил листья, покрутил крышку банки с настойкой и показал, как лучше хранить ту траву — в тёмном прохладном месте и в плотно закрытой посудине, пока не понадобятся её силы. Имма и Мерлин помогли отнести корзину в маленькую кладовую у стены, прикрыв окно ставнями, чтобы утренний свет не подобрался к ней преждевременно.       Остатки ужина были убраны, стол вытерт мягкой тряпкой, и в комнате от свечи осталось лишь приглушённое свечение. Гаюс проводил их до двери. Всем троим хотелось спать, вялость от долгого дня и от сытой еды давала о себе знать. Они пожелали друг другу спокойной ночи, Имма ещё раз слегка подмигнула Гаюсу, Мерлин, заметив это, уже предвкушал беседу с Гаюсом. Каждый направился в свою комнату. На прощание Имма поблагодарила Мерлина за сегодняшний день и скрылась за дверью. Положив голову на подушку, она долго ещё улыбалась, сыну Хуниты тоже пришлось потрудиться, чтобы уснуть, а Гаюс ненадолго задержался у окна, глянул на темнеющее небо и, потушив свечу, тоже лёг спать…       — Имма…