Презентация любви

Зеркало ярким отблеском словило солнечный луч, заставив Николя зажмуриться. А через мгновение он снова был ослеплён, теперь уже той, что отражалась в нём, кружась в платье, покрытом миллионом блестящих чешуек. Гермиона воспользовалась прощальным подарком Панси и собрала последний образ для презентации. — Ну как? Не слишком вычурно? — Вы буквально ослепительны, дорогая. Ему понравится! Гермиона сурово нахмурилась: — Тебе нравится? Я хочу тебе нравится! — она со вздохом пошла переодеваться, не в силах стереть угрюмое выражение с лица. Николя перехватил её у входа в примерочную, осторожно придержав за локоть. Она подняла на него злые глаза, но ни слова не сказала. — Среди всего этого великолепие сложно будет найти то, в чём вы мне не понравитесь, — её взгляд смягчился, и девушка немного улыбнулась. — Но если вы настаиваете… — Именно так! — она гордо вздёрнула подбородок. — Я настаиваю. — Тогда подождите минуту… Он обратился к консультанту, и та понятливо кивнула и ушла. Спустя несколько минут вернулась, и Гермиона удивлённо выкинула брови. Но кивнула и пошла примерять наряд. Когда она вышла, мужчина не смог вымолвить и слова. Но они были не нужны — по взгляду она поняла всё, что хотела. По дороге домой Никки сделал небольшую остановку, но девушке выйти из машины не дал. — Пусть это будет сюрприз…

***

Гермиона настолько сильно волновалась, что вцепилась в локоть Николя, как в спасательный круг. — В синем платье ты просто богиня, — прошептал ей на ухо мужчина, забыв о своём официозе. Эта фраза вертелась у него на языке с момента, как он её увидел. Глубокий сапфировый цвет оттенял загорелую кожу, а камни в ушах в тон — клеймо известного ювелирного дома не оставляло сомнений, что они драгоценные, — сверкали гранями, заставляя задерживать взгляд на их обладательнице. Именно этот сюрприз мужчина преподнёс ей перед выходом. — Сегодня вы будете представлены миру как писатель. Этот подарок должен подчеркнуть, и насколько многогранна ваша личность, — он помог ей застегнуть сапфировую каплю на шее. Её закрытые плечи дрогнули, когда Никки вытащил заколку, удерживающую волосы вверху, и аккуратно уложил локоны по плечам. — А это — извинения моей матери за грубость… — правого виска коснулся тёплый металл, и гребень с россыпью бриллиантов и сапфиров медленно погрузился в копну волос, приоткрывая ухо. — И вы не посмеете задумываться о цене, — он буквально сорвал с её языка возражение. Девушке осталось только смириться. Гермиона благодарно посмотрела на своего спутника. Всё же она сделала верный выбор. Одной своей фразой тот поселил в ней уверенность и покой, насколько можно вообще быть спокойной в подобной ситуации. Девушка чувствовала себя королевой. Не только из-за драгоценностей, весь образ был сдержанным, невычурным, шикарным. Платье по фигуре без рукавов заканчивалось юбкой-годе, расклешавшейся только у середины голени, заставляя делать неширокие шаги. В глубоком вырезе острым клином лишь угадывались округлости груди, но очаровательная небольшая сверкающая капля притягивала взгляд, словно приглашая посмотреть, что же скрывает ткань. Однако общая строгость образа не давала и намёка на флирт или соблазнение. Она была достойной парой своему кавалеру, чётко демонстрируя, что занята и не склонна принимать ухаживания, то отнюдь не лишало её постоянных комплиментов. Зайдя в зал, она невольно замерла. Сиденья были устроены амфитеатром, вдоль стен с каждой стороны висели огромные фото героя до самого потолка. Не было нужды подписывать их, Гермиона моментально узнала в них названия глав своей книги. Было очевидно, что фотосессии были устроены специально для неё. На первой была изображена лестница. Широкая, огромная, напоминающая входную группу в их лицей. За Дрейем, вокруг него, была толпа людей, но он сидел на ступенях один, словно покинутый и несмелый. Его рука была протянута куда-то за кадр, и с самого края фото было видно, как тонкая девичья ладонь сжимает его пальцы, словно показывая путь из одиночества. Но это предложение, судя по выражению лица героя на снимке, остаётся безучастным. На втором фото был типичный прованский пейзаж, и девушка уловила знакомые очертания холмов недалеко от мотеля, где они провели ночь. А потом присмотрелась и узнала очертания Шато де Анж. Он и правда сделал фото там! Там где… Она не дала себе упасть в воспоминания и перевела взгляд на следующие снимки, не рассматривая внимательнее, о чём говорило лицо Дрейя. Она с некоторым сомнением осматривала полотно, ожидая увидеть что-то до боли откровенное. Шато де Анж, как минимум. Но фото её удивило. Это была пустая кровать. В их апартаментах. Небрежные простыни и мужчина, примостившийся на самом краю, будто ему там не место. Его голова была спрятана в сомкнутые в замок на затылке руки. Виднелась линия сильных, поверженных плеч, бугристые мускулы выдавали высочайшую степень напряжения и отчаяние. Её снова передёрнуло, и она незаметно для себя переплела пальцы с пальцами Николя, крепко сжимая его ладонь. На последнем фото был Дрей. Он стоял широко раскинув руки, словно прощался с публикой, пытаясь их всех обнять. Но зал был пуст. В темноте виднелась лишь одинокая фигура, нежная, хрупкая. Лица модели видно не было, и Гермиона невольно представила на её месте себя. Лицо певца выдавало надежду и смирение, и теперь его поза виделась в ином свете. Словно музыкант отдавал себя на суд единственного зрителя. Не выдержав напряжения, скопившегося где-то в районе души, она потянула Николя за собой, чтобы занять их места, но поняла, что не знает, куда идти. И мужчина провёл их к центру зала. Амфитеатр со зрительским местами остался у них за спиной, а они оказались у ряда удобных стульев, что стояли полукругом вокруг длинного стола, на котором… Девушка так быстро рванула к нему, что чуть не зацепилась острым носом лаковой туфли за ковёр. На столе стояли десятки экземпляров её книги. Они составляли эстетичную композицию, некоторые смотрели на неё обложкой, другие форзацем, и каждая манила к себе. Но прикоснуться ни к одной она не могла. Её рука замерла, когда она увидела своё имя рядом с названием книги. В сердце поселилась дрожь, которая медленно перетекла в руки. Никки осторожно потянул её на себя и усадил на стул. — Ещё не время, милая, — словно в подтверждение его словам свет в зале чуть приглушили, и теперь только огромные фотографии издавали мягкое свечение. Дрей стоял за кулисами, глядя, как свет в зале гаснет, у него оставалось ещё пять минут: его команда уже занимала места на сцене, вступила музыка, и осветители дали несколько лучей на сцену. Танцоры исполняли танго одиноких сердец, а музыканты медленно занимали свои места за инструментом. — Сын, послушай, — на его плечо опустилась рука Люциуса, но никто не обратил внимания на его слова — все были заняты своей работой. — Я должен был сказать это раньше, но едва ли ты послушал бы меня. Поэтому говорю сейчас. Кроме неё, там ещё сотня людей. Фанатов, поклонников и критиков. И это выступление, от первой до последней минуты, ты должен отыграть для них. Для всех них. Ты увидишь её в первом ряду, у тебя будет всего полминуты, чтобы пережить это. А потом пусть она растворится в толпе зрителей, и будет просто одной из них. Иначе ты не выдержишь. Иначе ты сорвёшься и не сможешь до конца довести то, что должен, сын. Дрей кивнул и закрыл глаза, потом открыл и пообещал: — Я постараюсь… Гермиона с удивлением увидела на сидении чуть ближе к правому краю мадам Максим. Глубоко кивнула в приветствии и повернулась к Николя. Просительно раскрыла ладонь и с замиранием сердца ощутила его уверенное прикосновение. Музыка, зазвучавшая громче, была трагичной. Танцоры существовали словно по одиночке, хотя движения были парными. У зрителя возникало впечатление, словно части единого целого разбили надвое, и теперь они вынуждены танцевать отдельно. Танец был чувственным и болезненно печальным. Никто не заметил, как на сцене появились музыканты, а к концу хореографии и сам певец. Он сел прямо на пол, свесив ноги. В руке у него микрофон. Несколько аккордов на гитаре будто продолжают уходящую музыку, и Дрей начинает петь: — С самого нашего знакомства я хочу сказать тебе всё, что я думаю. Мне разбили сердце, но сейчас эти дни одиночества уходят. Я не могу отрицать свои чувства, когда мои глаза останавливаются на той, кому я должен лгать… Пожалуйста, прости меня, простишь ли ты меня? Стану ли я тем, кто будет тебя любить и обнимать? Я не могу поддаться этому сейчас. Я должен держаться, но моё сердце разрывается. Будешь ли ты любить меня, когда узнаешь правду? Я вижу кусочек рая, когда загораются твои глаза, но как любить, если я лгу? Гитара затихает, и Дрей прерывается. Публика удивлена и не стесняется выражать своё удивление вслух. — Я знаю, что эта песня всем знакома, но именно с неё началось зарождение этого альбома. И мне показалось чудовищным упущением не начать с неё. Когда наше сердце разбивают, хочется укрыть его ледяным одеялом, чтобы больше оно не болело никогда. Но под ним мы замерзаем сами, не замечая, как разбиваем сердце этим холодом другим… Звучит чёткий ритм, и Дрей начинает петь: — Ты не оставляла меня в покое, не оставляла. Я бежал и давал сдачи, но ты не оставляла. И так и не оставила, навсегда… Гермиону засхлеснули образы из глубин памяти. Она вспомнила, как бесилась от его грубости и холодности, как навязчиво проявляла дружелюбие, и как добилась-таки своего. — Но ты не знала, что я всего лишь раненный кем-то щенок, что рычит на руку помощи… — Дрей поёт, и Гермиону вновь уносят крылья прошлого. Она теряется в нём, и с каждой новой песней слышит, что чувствовал Драко, как он жил. Она слышала эти песни, знает их текст, но не так. У неё не было сил на яхте, чтобы вспоминать. И теперь она расплачивается за своё бессилие ураганом из заново переживаемых событий. Презентация идёт лавиной чужих чувств, и столько нового открывается девушке, но она не успевает это анализировать. И тут в неё врывается новый текст. Этот она не слышала. Дрей рассказывал ей об этой песне. Но ни разу не сыграл. Ни разу не упомянул и строчки, как она ни просила: — Я умер вчера. А сегодня воскрес. Возродился из морока прошлых печалей. Для всех них это просто дешёвый текст, Для меня вековые больные печати От ошибок, что рвут вразлом, От беды, что я сам накликал. Ведь я трус, но тебе всё равно, Ты со мной, будь я даже безликим. Гермиона не может слушать, но уйти никак. Это бьёт по душе, её сердце осколками ссыпается вниз, но ей не уйти от этого. Её Драко попал в капкан из собственных страхов и жалости к себе. Неужели она не дала ему понять, насколько он ей нужен? Был. Или всё ещё… Она растерянно посмотрела на Николя и перевела взгляд на их сцепленные ладони. Может ли она так поступить? С ним, с собой… Чёртова память снова подхватывает её на свои крылья. Её заносит в кафе к Мардж, где они с Драко нашлись, она слушает знакомую композицию, слова которой каждый раз вышибали почву у неё из-под ног. — Случайностей не бывает, и теперь я знаю это точно. Мы могли бы оказаться невидимками среди сотен проходящих мимо людей, — только теперь девушка осознаёт, почему на этой песне всегда так щемило сердце, почему так тянуло к музыканту. Примерно это говорил ей Драко, уплетая обед на заправке, когда целовал её руки и преданно смотрел в глаза. Песня описывает, как официантка наливает кофе мальчику с папой, дедушке с бабушкой подаёт блинчики, описывает то, что они наблюдали своими глазами. Песня описывает, как легко потеряться в жизни двум людям, но если судьба вам благоволит, вы просто не сможете разминуться. Как они в ту ночь, когда ветер сломал её жалкую попытку к бегству. — Она нальёт вам кофе, но не вспомнит на завтра, а вы останетесь друг у друга, только помните: любая встреча не случайна… — Второй куплет описывает случайных собеседников в вагоне метро, неосторожную аварию на пустом шоссе, вынужденных соседей под козырьком в дождь и обязательно заканчивается всё тем же, — Она нальёт вам кофе, но не вспомнит на завтра, а вы останетесь друг у друга, если поймёте — любая встреча не случайна. Гермиону колотит от злости, она чувствовала такой сильный диссонанс, когда ей казалось, что это написано про неё, но Дрей никак не мог бы этого сделать. Вот только он мог. И сделал, оставляя её сходить с ума от непонимания, как чужой может быть таким родным, как незнакомец может оказаться у неё под кожей. Но девушка не может игнорировать смысл слов, не может закрыть глаза на всепоглощающее чувство благодарности, которое испытывал Драко к судьбе, когда она свела их там, в этом тёплом кафе в непогоду. Песня дарила щемящее? ощущение надежды на хорошее, веры в лучший финал истории тех, кто верит в судьбу и даёт сам себе шанс. Тогда она была щедра на подобные жесты. Что изменилось? Следующая песня даёт ей звонкую пощёчину. От чего же ещё так звенит в ушах, если не от неё? Она слышала эту мелодию. Сама предложила дублировать последнюю строчку, но отрывочные фразы не давали ей полной картины. — Скоро рассвет. Ты спишь, я не в силах поверить в мечту. Рассветы такие есть здесь, и быть может, в Шампани. Так тонко ты чувствуешь душу мою, и я утопаю в беспечном желании. Я сделаю всё для тебя, мой родной, я душу продам, человек самый близкий, иначе зачем я дышу и пою, и кончики пальцев меняю на мысли… Иначе зачем я дышу? Иначе зачем я пою? И кончики пальцев твоих бегут словно мысли… Сомнения в его искренней любви развеиваются, подобно туману, и становится от чего-то легче дышать. Песня заканчивается вместе с очередной главой презентации. Теперь подсвечивается только третье фото. На сцене полная темнота. Свет снимка отражается от лиц зрителей в зале, делая их словно в старом кино. Он настолько яркий, что изображение почти сломленного мужчины становится будто бы объёмным и притягивает взгляд. Звучат первые аккорды мелодии. Это соло на фортепиано, и ноты знакомы Гермионе до боли. Голос певца разбивает тишину. Разрывает её пронзительным и сокрушенным вокалом: — Я в пустыне, на мёртвой земле, я взываю к тебе, моё сердце так хочет тебя. Я хочу о секрете забыть, я так хочу с тобою быть, тебя любить. Семь дней я не сплю, мои мысли к тебе, моё сердце с тобой… — Гермиона слышит через строчку. Её собственное сердце так громко стучит в ушах, что виски ломит от напряжения. В альбоме эта песня на английском, но сегодня он поёт её так, чтобы девушка снова поняла каждое слово. И новый смысл открывается с каждой проглоченной фразой. Это всё для неё. Это всё о ней. Каждая песня, каждая строчка, каждая музыкальная фраза — всё о ней. Она вспоминает их работу над книгой, вспоминает мелкие оговорки, вспоминает его взгляды и слова. Слова Драко к ней. Слова о том, что без неё он не знает, как дышать. Ведь именно так и сказал ей любимый, когда нашёл её. И Дрей воплотил это в песне. Он ведь тоже так выразился, но слишком многое было на уме, чтобы обратить на это должное внимание. И он сказал, что уйдёт со сцены, если она попросит. Это о ней был разговор тогда. Это о его отношении к любимой она рассказывала Драко, восхищаясь чужой историей любви. Как она могла не полюбить Дрейя, если всё в нём было родным, тёплым, нужным? Гермиона закрыла глаза. Её щеки коснулись нежные пальцы, и она поняла, что плачет. — Теперь вы понимаете, почему я так поступил, милая? Вы любите его. И вы должны его простить… Он вас обидел, но ваша любовь сильнее этой обиды. Судя по тому, что вижу я, он искренен и открыт, и сейчас, кажется, бесстрашен в своей исповеди… Вы навсегда останетесь в этом моменте, если не дадите ему шанс… — голос Николя успокаивал и утешал, и Гермионе подумалось, что он озвучивает то, что говорит её душа. — Спасибо, Никки… Ты ведь останешься со мной? Ты будешь со мной? — она не открывает глаз, но столько тревоги слышится в её голосе, что мужчина наклоняется ещё ближе, чтобы его ответ не утонул в грохоте следующей мелодии. — Всегда… В этот момент на сцене происходит заминка. Слишком долго отбивается ритм, и барабанщик не прекращает стучать по инструменту. Певец у микрофона замер, и Гермиона открывает глаза, чтобы увидеть, как взгляд Дрейя, взгляд Драко направлен прямо на них. Он резко вдыхает. Дрей берет микрофон и уходит вглубь сцены. Музыканты переглядываются, не понимая, что делать дальше. Постепенно только ударник сохраняет бьющий теперь по ушам ритм, импровизируя, добавляя новые звуки, развлекая публику, пока певец стоит спиной к залу где-то вдалеке. Гитарист задаёт ноту и просит у зрителей одобрения, басист подключается, постепенно слышатся аплодисменты, клавишник умело поддерживает импровизацию, срывая новую волну хлопков. Дрей поворачивается, и музыка стихает, оставляя тихие перестукивания барабанов. — Этот альбом называется «Бесстрашный», — голос сдавленный и чужой. Не Дрей, но и не Драко. — Знаете, говорят, что не боятся только дураки и безумцы. А я теперь знаю, что у любого человека может наступить момент, когда он проходит через точку невозврата. Когда больше нечего терять, страх уходит сам, — он кивает своей команде, и ритм снова приобретает уже узнаваемый темп. — Ты любишь меня, но я мог навсегда упустить свой момент. Я бы мог отпустить тебя, глядя, как ты счастлива с другим, но я эгоист. Я бы отдал свой голос, чтобы увидеть нежность в твоих глазах, но не вижу тебя. Я вижу тебя лишь во снах, но даже там вина сжигает меня, словно пёс преисподней, — видимо он должен танцевать, потому что сзади уже во всю двигаются ребята из подтанцовки, но голос его не в порядке. Голос его ещё дрожит. Гермиона не заметила, как убрали фортепиано, она была слишком глубоко в себе, но теперь она не может даже моргнуть, не может не смотреть на сгорбленную фигуру Дрейя на сцене. — Скажи мне, стоит ли делать вдох, стоит ли мне бороться за жизнь, или благостнее будет пропустить эти дни без тебя? Скажи, хочешь ли ты, чтобы я отпустил эту нить, связывающую нас, и простился с дыханием полной грудью? Скажи мне, сможешь ли ты дать мне мой воздух, или отбери его насовсем, но не играй так со мной. Гермиона понимает, что слова этой песни звучат иначе. Это предпоследняя песня в альбоме, в ней пелось о том, что надежда и вера способны дать силы сделать шаг. А вся последняя глава была об одной песне, где Дрей пел о том, что стал бесстрашным и прыгнул в пропасть, чтобы потом взлететь, обретя крылья за спиной одним лишь словом своей возлюбленной. Ей очень нравились те слова… И ей нравились слова этой песни, но то, что сейчас поёт Дрей… Почти говорит Дрей… Почти поёт Драко… Это не те слова. Это стекло и рваные раны каждой строчкой. В её книге не об этом. Это про жизнь. Про этот месяц без неё. Про этот вечер. — Моя надежда… — его голос обрывается, и музыкальная фраза остаётся недопетой. — Боль пронзает моё горло, но это ничто по сравнению с огненными когтями Цербера, что терзают мою душу. Я сам обрёк себя на это, и мне не жаль себя, ни секунды, но вина ядовитыми каплями разъедает нутро. Звучит небольшой проигрыш, взгляд Дрейя направлен скорее в себя, чем в зрительный зал. Но на последних секундах он вперивает свой взгляд в глаза Гермионы, требовательно, умоляюще вглядываясь в застывшую на первом ряду фигуру: — Мой друг сказал мне, что можно научиться жить без своей любви. Проживать каждый завтрашний день после предыдущего, заперев её в одном месте, сохранив там, как тайну, в сейфе. Так скажи мне, стоит ли мне делать этот вдох, — его голос снова ломается, оставляя музыку пустой, почти голой, — скажи мне, сможешь ли ты дать мне мой голос, чтобы я мог хотя бы сказать, как люблю тебя? Он отрывает микрофон от своих губ. Гермиона наблюдает, как с видимым усилием его грудная клетка раскрывается, чтобы дать лёгким кислород. Видимо, дальше должны были идти ещё строчки, но Дрей молчит, а потом подносит микрофон ко рту и просто произносит, не беспокоясь сейчас о музыке и пении вообще: — Чтобы я мог сказать, как мне жаль, дай мне шанс вымолить прощение, любовь моя… И девушка одними губами произносит «да». Она снова плачет, но теперь сама смахивает слезу с ресниц. Дрей рвано вдыхает, широко распахнув глаза, не веряще трясёт головой и ловит решительный кивок, подтверждающий только что сказанное. — Мои вера и надежда осветят темноту реалий, — звучит его пение уже в ритм. Эти слова знакомы, именно так пелось на их встречах. — Я умею мечтать, и все силы души я направлю на эту мечту. Мы уедем туда, где ночь робко встречает закат, и там будем вдвоём, я верю, я верю. Ты дала мне эту веру, любовь моя! Гермиона робко улыбнулась. Софиты потускнели, а потом и вовсе остался только глухой свет. Теперь загорелась подсветка за последним фото, и зазвучали первые ноты финальной песни. — Все мы ошибаемся. И все страшимся последствий этих ошибок. Все мы надеемся, что будем прощены. Все мы надеемся не повторять их снова. Хотя не редко наступаем на знакомые грабли. Но если в нашей жизни есть ради чего преодолевать наши слабости, то и силы найдутся. — певец говорит это в зал, пока музыканты играют длинное вступление. Зрители понимают, что в этой песне должен быть апофеоз всей презентации, но для двоих в этом зале он уже состоялся. Дрей улыбнулся и запел: — В плену у страха я был одинок. Я не видел причин, и старался, как мог, убежать и спастись от нелепости чувств. Как я был глуп… Ты раскрыла мне мир, где я не был один, сорвала занавес иллюзорных картин, краски будней теперь изменили мой дом, когда ты в нём. Но всё так же боялся открыться тебе, оказаться ненужным, раскрыв свой секрет, и я день ото дня делал пропасть страшней. Между нами. Не смогу потерять, не смогу без тебя, и я смелости ради умоляю, любя, подожди ещё миг, и узнаешь, кто я. Для тебя. — Гермиона пытается поймать его взгляд, но он ускользает. Глаза Дрейя странно блестят, и девушка отступает, понимая, что тот держится из последних сил. — Для тебя и для нас я делаю шаг, эта пропасть пугает, я почти умираю, вот я решаюсь, тебе открываюсь, и лечу, как с обрыва в эту правду. Смешно думать о страховке в вопросах любви, я срываюсь, не зная, что ждёт впереди, но крылья за спиной подхватывают меня. Ты сказала мне «да». Ты, мой ангел, подарила мне свои крылья и сказала мне «да». И теперь я взмываю над всеми страхами, твоя вера в меня бесконечна. Я люблю тебя, это ты, кто делает меня целым, это ты, ради чего всё это стоит свеч. Я разрушу любые преграды между нами, ведь ты подарила мне крылья. Теперь я бесстрашный, бесстрашный, бесстрашный. С этими словами Дрей снова касается её взглядом, несмелым, беглым, но Гермиона ощущает, словно этим мимолётным прикосновением он подарил ей ласку и обещание. Музыка затихает, и певец заканчивает акапельно. Его голос переходит в шепот, повторяя: — Бесстрашен… Свет гаснет, оставляя только горящее фото с преклоненной головой. Потом и оно светится всё меньше, пока зал не оказывается в полной темноте. И взрывается овациями. Они не утихают несколько минут, хотя в темноте люди начинают чувствовать себя неуверенно. Когда свет разгорается вновь, аплодисменты звучат с новой силой, но на сцене Люциус. Как только становится достаточно светло, чтобы это понять, они утихают, а со сцены слышится смешок. — Я знал, что не настолько хорош, как моя подопечная звезда. Но не могу же быть настолько плох… — когда зал немного отсмеялся, мужчина продолжил, — Дрей — новатор. Но сейчас я не о музыке. Сегодняшнее мероприятие презентует не только его альбом, но и книгу о нём. Через несколько минут, когда парень немного переведёт дух, у вас появится возможность на неё посмотреть, и что более важно, познакомится с её автором. Эта девушка поразила меня задолго до того момента, как я узнал о её талантах. А узнав о них, я просто не мог отказаться от возможности посотрудничать — ни для кого ведь не секрет, насколько я меркантилен… — зал снова разразился хохотом, но потом стих, когда Люциус протянул руку, уже спустившись вниз, — Мадемуазель, прошу вас… — он обращался к Гермионе, и та испуганно посмотрела на Николя. — Но, я думала… Что мне… — тот только уверенно кивнул, грациозно, как всегда, поднялся и галантно протянул ей руку. Она встала и, повинуясь его настойчивым движениям, пошла за ним. Когда Никки передал — иначе не скажешь — её в руки звёздного менеджера, девушка другой рукой так вцепилась в его ладонь, что Люциусу пришлось вести из обоих за стол. — Гермиона всего лишь студентка первого курса журфака. Но я уверен, что её работа всех присутствующих удивит своей зрелостью и профессионализмом. — из-за кулис показался Дрей и энергично спустился к столу. Замер в нерешительности, видя Николя подле его любимой, но быстро взял себя в руки и сел по другую сторону. — Господа акулы пера, ваши жертвы прямо перед вами, можете набрасываться. В конце концов, не так часто вам предоставляют свежую кровь на столе с голубой каёмочкой… Дальше всё было как в тумане. На миг Гермионе показалось, что она снова оказалась у входа в лицей, попав в засаду с историей о Голдинге. Но надёжные привычные руки Николя спасли её от наваждения, а своевременное вмешательство Дрейя в провокационных вопросах ещё больше вселило ей уверенность в себе. — Вы ведь даже не читали её, — перебила она попытавшегося смягчить ситуацию с одним из журналистов Дрейя. — С чего эти инсинуации о наших якобы отношениях? Мне кажется, вы тычете пальцем в небо… — То есть, он не для вас исполнял предпоследний трек? — Как знать, возможно, разумнее спросить у него самого? Он вроде был где-то здесь, недалеко… — коллеги рассмеялись, а Николя уверенно поддержал её невинным прикосновением. — Но он ведь не ответит… Его личная жизнь — это табу… — теперь журналист сверлил взглядом Дрейя. — Тем более… — продолжила девушка, не оставив и шанса певцу открыть рот. — С чего вы взяли, что я возьмусь рассказывать вам о его лично жизни? За время работы над книгой Дрей показал себя талантливым артистом с неуёмной жаждой к творчеству, а как человек проявил себя уважительным и тактичным парнем, умеющим держать границы профессионального делового общения, а ещё заботливым и внимательным другом, готовым помочь в случае необходимости. Да, — она посмотрела на музыканта, едва ли не впервые за всё интервью. — Я с уверенностью могу сказать, что мы подружились. И это всё, что я хотела бы пояснить по этому вопросу. Где-то на другом конце стола Люциус облегчённо выдохнул, в очередной раз убеждаясь, что его сын окажется в надёжных руках, если девушка даст ему шанс. Но череда вопросов не закончилась: — Вы верно отметили, что у нас ещё не было шанса ознакомиться с книгой. Можем ли мы рассчитывать, что вы дадите ещё одно совместное интервью, когда мы всё же прочтём ваши творения. — Посмотрим… Наверное, нужно дождаться реакции самого требовательного читателя — поклонников творчества Дрейя. — Если личность Дрейя до сих пор остаётся загадкой, расскажите нам о вашей личной жизни, мадемуазель Гермиона. Вы и мсье де Буйон… — Добрые друзья. Если вам действительно нужна сенсация, то здесь вам её не найти. Как меценат и общественный деятель я могу себе позволить, увидев талант, дать ему шанс на развитие. Если так уж необходимо окрестить как-то наши с ней отношения, то вы смело можете называть мадемуазель Гермиону моей протеже. Она покорила меня своей добротой и искренностью, и мужчина, который сможет добиться её взаимности, будет настоящим счастливчиком. — Так, свободно ли ваше сердце, Гермиона? Дрей словно заледенел, услышав этот вопрос, но ощутимый тычок менеджера заставил его вернуться к образу. — Нет. И это всё, что вам нужно знать… — она смотрела прямо перед собой, никак не выдавая своего отношения ни к Драко, ни к Николя. Ревнивое чудовище снова царапнуло в душе, но парень уверенно задвинул его подальше. В конце концов, Гермиона лишь сказала, что даст ему шанс извиниться, сама не осознавая, что если бы не её ответ, презентация была бы сорвана. Увидев, как де Буйон так близко склонился к ней, Драко потерялся в океане боли и сомнений. Он даже не думал, когда на одной из репетиций вместо привычных слов из него полилось то, что было на сердце, что эти слова когда-нибудь увидят свет. Это было слишком личным, слишком больным, слишком откровенным. Но в тот момент на сцене он понял, что ничего другого сейчас ему просто не спеть. Что он вообще не может петь сейчас. Но у него был только этот вечер. И терять ему было действительно нечего… Интервью подошло к концу неожиданно. Гермиона и Дрей всем желающим подписали книги, и девушка наверное впервые задумалась над тем, как трудно физически выдерживать такие концерты. Но зал постепенно пустел, и всё ближе наступал момент, когда им с Драко нужно будет объясниться. Николя тронул её за руку, и, когда девушка обратила своё внимание на него, тихо сказал: — Думаю, мавр своё дело сделал, мавр может уходить… Я вам здесь больше не нужен сегодня. Она растерянно оглянулась. Дрей ещё оставался за столом, продолжая подписывать книги и диски, но Люциус цепко следил за ними. Она поднялась и пошла к выходу: — Я провожу тебя, друг мой… И в тебе слишком много от француза, чтобы внезапно оказаться мавром… Они остановились в дверях, и Люциус быстро свернул подписание автографов, потому что Дрей сейчас больными глазами наблюдал, как наяву исполняется его кошмар. Его любимая уходила с другим. Вот они остановились в дверях, и Гермиона нежно протягивает руку к его лицу, гладит его, и сердце Драко останавливается, не зная смысла биться дальше. — Спасибо, Николя, — говорит Гермиона, но парень этого не слышит, — ты знал всё с самого начала, и поступил, как настоящий друг. Ты был прав, я бы себе этого не простила, я бы разрушила всё — и нашу с тобой дружбу, и себя саму утопила бы в чувстве вины… Только помни своё обещание! — Всегда, — снова повторяет мужчина, и девушка тянется к его щеке, оставляя прощальный поцелуй. Драко словно в своём сне чувствует острую боль в груди, но вот де Буйон отступает на шаг, целует ей руку и уходит, а его любовь несколько секунд смотрит ему вслед и возвращается к столу. Парень не верит своим глазам, он трёт их, не заботясь о гриме, но Гермиона всё ещё рядом, она улыбается, но и это всё равно ещё не значит, что всё будет хорошо, но его сердце снова бьётся. — Кажется, ты хотел мне что-то сказать, Дрей… Он хватает её за руку и практически бегом ведёт за кулисы, подальше от любопытных глаз. Спустя миллион коридоров они оказываются в его гримёрке, которая больше похожа на небольшую квартиру. Едва за ними закрывается дверь, парень падает на колени, не в силах больше стоять. Он держит её за бёдра и отчаянно шепчет, молит её: — Прости меня, Гермиона, прости меня, прости, прости, прости… Я так люблю тебя, я так нуждаюсь в твоей любви, я готов на всё, только прости, только дай нам шанс, дай мне последний шанс, и ты увидишь, что я сделаю для тебя всё. Ты не пожалеешь, я обещаю, прости меня, прости… Он прикасается к ней едва ощутимо теперь, словно не верит, что она рядом, словно убеждается, что это реальность, но этого мало. — Я уже простила, Драко. Я люблю тебя. Это не изменилось, и это решило всё. То, что ты сделал, — её пальцы вплетаются в жёсткие от укладки волосы, — это непростительно, но я простила. Потому что люблю тебя… Драко поднимает глаза, ошеломлённый, не верящий, поражённый: — Но… Как? — Ты прекрасно выступил. И я услышала и увидела всё, что ты хотел сказать… Я ведь так многого не знала… Твоя презентация своей любви ко мне состоялась успешно… Ну, поднимись же с колен… — Я готов провести у твоих ног всю свою жизнь… — он всё ещё шепчет, не доверяя своему голосу, потерянно опустив голову. — Ну, а я не готова всю нашу жизнь ждать твоего поцелуя… — она пытается отойти, но за спиной стена, и ей удаётся сдвинуться едва ли на десять сантиметров в сильной хватке парня. — Драко? Она смотрит на опущенную голову, а потом, не дождавшись ответа, поднимает его лицо к себе за подбородок. Драко не сопротивляется, и девушка видит, что по его щекам беспрестанно текут слёзы. Но глаза его закрыты. — Ты лгал мне. Старался не лгать, но всё же лгал. А ещё ты подло втянул меня в написание книги о самом себе. И хотя я должна быть благодарна судьбе за такой старт карьеры, это было мерзко, показывать мне Дрейя, заставлять меня влюбится в него, чтобы потешить твоё желание быть любимым, быть ближе ко мне… Нам о многом предстоит ещё поговорить, Драко, и это невероятно, но у тебя всё ещё есть моя любовь. Сейчас я здесь, и я говорю, что ты мне нужен, я хочу быть с тобой. И тебе решать, остаться у моих ног, или всё же подняться, и обнять меня, наконец… Глаза Драко распахиваются, но за мокрой пеленой почти ничего не видно. Гермиона смотрит в непривычно тёмные глаза своего любимого, и не может поверить, что допустила в своём воображении возможность быть с кем-то другим. Её сердце безраздельно принадлежит ему. Несмотря на все его ошибки. Когда парень наконец обнимает её, а потом нежно и скромно целует в висок, жизнь внезапно приобретает правильный, размеренный ритм, словно ансамбль, который сбился со счёта, снова обрёл свой камертон. — И что теперь? — не зная, как отпустить руки, спросил Драко. — Теперь, тебе наверное очень хочется умыться… — Да, я… Я быстро. Ты только дождись меня, ладно? — парень всё ещё не разнял рук, однако, сил отпустить её нет. — Может, со мной? — Ну нет, это платье я сниму только дома. Даже не надейся… — Гермиона хмыкнула и Драко усмехнулся, отстранился, взял её руки в свои, перебрал её тонкие пальчики, поцеловал их и скрылся в ванной, но почти сразу снова показался в проёме: — Только не уходи, я скоро… — Гермиона мягко кивнула и опустилась на диван. Когда он вернулся, Гермиона уже забралась на подушки с ногами, оставив туфли на полу. Указав на налитый стакан воды, она спросила: — Ты уверен, что хочешь поговорить именно сейчас? Я имею в виду, ты отработал грандиозное шоу, и, наверное, чертовски устал. Мы можем встретиться завтра… Драко убрал волосы со лба, становясь всё тем же ботаником, к которому так привыкла Герми. Он нахмурился, потом потёр лоб и застегнул пуговицу на рубашке. — Ты хочешь попросить меня отвезти тебя домой? Я… Я не думаю, что смогу уснуть, если мы перенесём этот разговор. Ты знаешь всё, что я чувствую, всё, чем я живу. И я готов ответить на любой твой вопрос прямо сейчас. Я задолжал тебе эту беседу, поэтому, если ты не против и не устала, давай всё решим сегодня. Гермиона кивнула и аккуратно поставила стакан на столик. — Что произошло с Асторией на самом деле? Они разговаривали почти всю ночь. Несколько раз Драко просил кофе, и его приносили в гримёрку, пока тот прятался где-то в глубине комнат, чтобы не светить лицом. Парень и не предполагал, что у неё будет столько вопросов. О Дрейе, о Флёр, о нём самом. Расходились они с рассветом, и оба еле переставляли ноги от усталости. Но они держались за руки, а на прощание несмело поцеловались, словно в первый раз, отчего душа у обоих затрепетала от силы чувств. Гермиона уехала к Николя, Драко в свои пустые апартаменты, но теперь их ждала новая веха в их истории любви.