6. Шум дождя

      Смерть Мисоры Наоми в документах выглядела безупречно. Ватари прислал из Нью-Йорка фотографии пустого берега, рапорты офицеров и копию той самой записки со стихами Лорки, подшитую в папку с пометкой «Case Closed».       L сидел в кресле, подтянув колени к подбородку, и смотрел на экран, где светилось цифровое свидетельство о смерти женщины, которая прямо сейчас находилась в пяти метрах от него.       Это было… странно.       Она была жива. Два дня назад она выдала гениальную идею насчет шинигами. Утром она ела мисо-суп, жареную рыбу и тамагояки (L следил, чтобы она хорошо питалась). От нее пахло духами с нотками ириса и миндальным мылом. Она была теплой.       Официально она умерла. Возможно, где-то ее родители набирали ее номер и слышали «аппарат абонента выключен», не зная, что через час им позвонят из консульства.       L захотелось подойти к ней и… что? Извиниться? Сказать, что это был лучший вариант? Она же сама это предложила. Он рассматривал вариант с тем, что она покинула страну, но она решила действовать радикально, и она была права, а он выбрал не ее смерть, потому что…       …не хотел, чтобы она умирала? Ну да. Не хотел. Но это же не настоящая смерть, а просто на бумаге.       Хотя она жива, и…       И она красивая.       L моргнул. Мысль была максимально неуместной, как и его прежние действия, когда он буквально подсматривал за ней в ванной.       Нет, это точно не было чем-то… особенным. Просто ее мозг обладает редкой конфигурацией. Она была единственной, кто был способен не только следовать за его логикой, но и совершать интуитивные прыжки, которые экономили недели расследований. Поэтому он за ней и наблюдал — потому что не мог позволить сломаться чему-то настолько ценному.       Кроме того, математически вероятность того, что L мог стать для нее кем-то, кроме странного коллеги, была равна 0,003% — следовательно, любые его чувства не имели смысла.       Но также…       Также теперь он был единственным человеком на планете (Ватари не в счет), кто знал, что она не умерла. Он был единственным хранителем ее жизни и поэтому был обязан фиксировать каждое ее движение, чтобы она не потеряла связь с миром живых.       L посмотрел на Наоми. Наоми замерла у закрытого жалюзи окна, глядя куда-то в пустоту. Свет от мониторов падал на ее лицо, отчего она казалась почти фарфоровой.       — Наоми, — тихо позвал он. — Все кончено. Ты… Ты мертва для всех. Ягами Лайт узнает об этом в ближайшие двенадцать часов.       — Шинигами, возможно, уже знает, — отозвалась она, оборачиваясь.       L подумал, что должен сделать что-то еще — как-то компенсировать этот переход в мир призраков. Потянувшись к вазочке с конфетами, он выбрал самую большую в ярко-красной обертке и протянул в сторону Наоми, не глядя на нее.       — Съешь это. Сахар помогает при… — он хотел сказать «при экзистенциальном кризисе», но вовремя осекся, — при стрессе от смены юридического статуса.       Наоми забрала конфету у него из рук. Пальцы у нее были ледяные, и ему стало еще грустнее. L снова уткнулся в монитор, лихорадочно переключая вкладки, чтобы скрыть нахлынувшее смятение.       — Скоро вступительные экзамены, — произнес он, переходя на деловой тон. — Мне придется выйти туда. В мир, где тебя нет, — и, помолчав, добавил почти шепотом, — Это будет… крайне неудобно.       Фантик хрустнул в тишине. Наоми засунула конфету за щеку, прислушиваясь к себе — это было… странно; другого слова подобрать она не могла. Вступая в ФБР, она была готова ко всему, но на практике оказалось, что есть вещи, через которые она не способна переступить. Теперь на практике оказалось, что собственная фальшивая смерть вызывала у нее возмутительно мало страданий.       То есть, это было ужасно. Как и то, что она не билась в истерике после смерти Рея, а сразу начала думать, действовать и даже заглядываться на другого мужчину. Насчет L она уже все сама себе объяснила — адреналин, нервы, стресс, механизмы выживания — но насчет себя? Ее похоронят. Ее оплачут. Почему ей будто наплевать?       Потому что это будет честно? Это вроде как уравняет ее с Реем. Он умер, она будто бы тоже, и поэтому чувство вины станет… меньше. И наконец, кому было бы лучше, если бы она впала в истерику или депрессию? Сейчас она — аналитик. От ее разума зависит очень многое. Если она позволит себе раскиснуть, Кира победит, и все будет зря.       Кира…       Вступительные экзамены. L будет на экзаменах. Лайт — тоже. Это может быть первым контактом. Нет, это должно быть первым контактом.       Наоми посмотрела на L.       L сидел в кресле с ногами и жевал очередную конфету.       Представить его в университете было почти невозможно. Точнее, возможно, но это бы выглядело как если бы в операционную во время сложнейшей трансплантации забрел бродячий кот — дикий, взъерошенный, подозрительно умный и совершенно не понимающий, почему все вокруг в халатах и соблюдают тишину. Пока все бы лихорадочно записывали лекцию, он бы сидел, уставившись в одну точку, а в столовой строил бы башню из кубиков сахара.       Хотя, может, это ее домыслы, и все не так плохо? Он же гений. Вдруг он мгновенно ко всему адаптируется?       Наоми сощурилась, пытаясь сформулировать вопрос «ты же не будешь вести себя там, как обычно» в наиболее вежливых формулировках.       — L, — позвала она. — Скажи, какая у тебя… стратегия социальной интеграции на время пребывания в университете?       L медленно вынул конфету изо рта и задумчиво посмотрел на нее.       — Ты спрашиваешь, буду ли я сидеть на стуле, как обычный человек, — констатировал он без тени обиды. — Мой ответ: 50 на 50. Ягами Лайт слишком умен, и если я буду слишком нормальным, он почувствует фальшь. Идеальная маскировка — это 80% правды и 20% тщательно отобранных отклонений. Но, судя по твоему лицу, мои расчеты о допустимых отклонениях могут расходиться с общепринятыми?       — Давай проверим, — Наоми развернулась к нему. — Это… э-э-э… тренировка легенды. Ты сам говорил, что я более социально адаптирована, и мне хочется понять, как именно ты намерен взаимодействовать с окружающими. Представь, что я студентка, и подошла к твоему столу. И сказала, — она нацепила на лицо фальшиво-вежливую улыбку, — Привет!       L медленно моргнул. Секунд пять он просто смотрел на нее. Потом его губы дернулись в почти конвульсивной судороге, которую он, видимо, считал ответной улыбкой, но глаза при этом остались абсолютно холодными и немигающими.       — Здравствуй, — произнес он таким голосом, будто только что вышел из многолетней комы. — Ты… объект женского пола из потока юридического факультета. Твоя социальная активность указывает на избыток свободного времени или на попытку наладить иерархические связи через тривиальный обмен приветствиями.       Наоми побледнела.       L добавил, пытаясь придать голосу небрежности:       — У меня есть сахар. Хочешь кубик рафинада?       — Господи, — она закрыла лицо руками. — Это ужасно. Это катастрофа.       — А как надо? — он склонил голову набок.       — Во-первых, никогда не говори «объект женского пола», — Наоми посмотрела на него через пальцы. — Во-вторых, не анализируй вслух причины, по которым с тобой заговорили. И в-третьих… эта твоя улыбка. Пожалуйста, больше так не делай. Ты выглядишь так, будто собираешься меня укусить или прочесть лекцию о вреде социальных контактов.       L сдулся.       — Я так и знал, что это будет неудобно, — пробормотал он, отправляя в рот очередной кубик сахара. — Мой мозг не запрограммирован на пустой треп. Если человек говорит «привет», он хочет получить или передать информацию, а если это просто шум, то ответ — это тоже шум.       — Именно! Это просто шум! — Наоми шагнула ближе. — Почти все, что говорят студенты вне лекций — это шум. Давай еще раз. Просто кивни и скажи: «Привет. Да, привет». И не смотри так, будто сейчас вскроешь мне черепную коробку и начнешь изучать извилины.       — «Привет. Да, привет», — эхом повторил L, будто пробуя слова на вкус. — Зачем говорить «привет» дважды? Это снижает эффективность передачи данных.       — Затем, что ты смущаешься, когда к тебе подходят и заговаривают. Это немного сбивает с толку. Попробуй еще раз, — она встала напротив. — Не улыбайся. Быть серьезным вполне нормально. Не озвучивай причин разговора, не идентифицируй объект и не предлагай сахар. Привет! — последнее слово прозвучало громче и снова с улыбкой. Уже менее фальшивой, потому что попытки социализации L выглядели слишком забавно.       Он посмотрел Наоми куда-то в район переносицы.       — Привет… — голос прозвучал хрипло и слишком тихо. «Да, привет» в этот раз не последовало, и в воздухе повисла неловкая пауза.       — …ты тоже на экзамен? — добавил он после пятисекундной заминки.       Это было уже почти по-человечески. Если не считать того, что вопрос он задал с такой интонацией, будто допрашивал подозреваемого в тройном убийстве.       Наоми провела ладонями по лицу. Прогресс был, но…       — Вероятность того, что я смогу поддерживать этот уровень… бытовой банальности более десяти минут, колеблется в районе 12%, — мрачно констатировал L. — Может быть, мне стоит выбрать образ высокомерного социопата? Это бы избавило от необходимости имитировать дружелюбие, к тому же, высокомерие у отличников — статистическая норма.       — Один высокомерный социопат у нас уже есть, — Наоми покачала головой. — Тот, который Лайт. Давай будем честны, ты не умеешь в манипуляцию чувствами. Точнее… как бы сказать… ты вообще не из этого разряда, и лучше не притворяться тем, кем ты не являешься. Ты эксцентричный гений, вот и будь им. Не надо вести себя как главный герой подросткового сериала. Веди себя… ну, почти как обычно. Пусть это будет выглядеть неуклюже. Тогда Лайт подумает, что ты совершенно не умеешь общаться, но не сочтет тебя конкурентом, и может даже помогать, понятия не имея, что на самом деле это ловушка.       — Значит, — медленно произнес он, — я должен играть роль умного, но социально беспомощного субъекта, который вызывает у окружающих желание… покровительствовать?       — Именно, — Наоми кивнула. — Ты тот парень, которому окружающие хотят помочь донести книги до библиотеки или объяснить, где находится столовая. Если Лайт решит стать твоим наставником в социальной жизни университета — ты победил.       L нахмурился, явно борясь с собственным достоинством.       — Это будет… крайне унизительно.       — Зато это сработает, — парировала Наоми. — Давай еще раз. Смотри на меня. Не пытайся улыбаться. Заговори первым. Скажи: «Привет, я Рюга. Кажется, я заблудился, не подскажешь, где тут юрфак?» И… — она окинула его взглядом с головы до ног, — …встань. Поза тоже имеет значение.       L сполз с кресла, разогнулся и встал перед Наоми — плечи все равно инстинктивно стремились к ушам, руки безвольно повисли вдоль туловища, и голову он склонил так низко, что копна волос практически закрыла лицо.       — Привет… — промямлил он в пол. — Я Рюга. Кажется, я дезориентирован в пространстве этого учебного заведения… Не могла бы ты… указать вектор направления к корпусу юриспруденции?       Это было фиаско.       Во-первых, он стоял так близко, что нарушал все мыслимые границы личного пространства — в университете это бы сочли либо за скрытую угрозу, либо за очень странную попытку флирта. Во-вторых, его голос на этот раз прозвучал так, будто он зачитывал некролог.       У Наоми дернулся глаз.       — Стоп-стоп-стоп, нет. Во-первых, не говори «дезориентирован в пространстве». Студенты говорят «я заблудился» или «я туплю». Во-вторых… почему ты стоишь так, будто готовишься прыгнуть на меня и перегрызть горло?       L вскинул голову, лихорадочно блеснув глазами.       — Я пытался изобразить неуклюжесть! — почти обиженно воскликнул он. — Мой центр тяжести смещен из-за непривычного положения позвоночника. Я чувствую себя крайне нестабильно. А «вектор направления» — это математически точный термин!       Решительно взяв за плечи, Наоми отодвинула его от себя на шаг.       — Дистанция, L! Один метр. Это зона безопасности. И не смотри в пол, смотри… ну, хотя бы на мой подбородок.       L замер, как вкопанный. Дистанция в один метр казалась бесконечностью, лишающей возможности анализировать микровыражения лица собеседника.       — Попробуй еще раз, — скомандовала она. — Упрощай. Больше растерянности.       Он сделал шаг назад, чуть не потеряв равновесие, и снова заговорил, на этот раз почти шепотом:       — Привет… Я Рюга. Я… потерял юрфак. Ты… не поможешь?       Видимо, пытаясь добавить той самой неуклюжести, L неловко задел рукой стопку документов на столе, и бумаги с шумом рассыпались по полу. В его глазах отразилось такое искреннее отчаяние, что Наоми невольно вздрогнула.       — Вот! — она ткнула пальцем в его сторону. — Вот это выражение лица! Запомни его! Если будешь так выглядеть, Лайт на 100% поверит, что ты просто безобидный фрик!       L печально посмотрел на рассыпанные листы и присел на корточки, собирая бумаги.       — Значит, мой единственный путь к успеху — это тотальная некомпетентность в обращении с предметами?       — Ну… да, — честно признала Наоми. — В том числе. Это действительно неплохая легенда, просто все надо… отработать. У нас есть время. Вступительные экзамены — это не учеба, там можно почти никак не взаимодействовать, а до начала учебы два месяца, так что ты постепенно… просто привыкнешь.       L медленно поднялся с корточек, прижимая к груди спасенную стопку бумаг, и посмотрел на нее с тем самым выражением лица, которое она только что назвала идеальным — смесью глубокого скептицизма и тихой паники.       — Наоми, я существую в изоляции последние восемь лет. Мои нейронные связи адаптированы к тишине, стерильности и полному контролю над средой. Ты предполагаешь, что за восемь недель я смогу десенсибилизировать свою психику к хаосу студенческого городка? Как именно, по-твоему, выглядит этот процесс привыкания?       — Будешь общаться со мной, — непререкаемым тоном отрезала она. — То есть, мы и так разговариваем, но с этого момента считай, что я просто девчонка. Как бы сформулировать… Считай, что я тренировочный симулятор человека обыкновенного. Когда мы не обсуждаем улики напрямую, я для тебя — Наоми. Просто Наоми. Твоя… приятельница. Сокурсница. Кто угодно из мира снаружи.       L моргнул, переваривая концепцию.       — Ты предлагаешь… ролевую игру? Непрерывное погружение в среду?       — Именно, — Наоми оперлась бедром о край стола, скрестив руки на груди. — Если играть роль, это легко раскусить. Тебе нужно, чтобы реакции ушли в подкорку. Я буду бесить тебя глупыми вопросами, заставлять обсуждать вкус кофе, заходить в комнату и говорить «как дела?», а ты должен будешь ответить что-то, кроме сухой статистики. Потом в университете, когда к тебе подойдет Лайт или кто-то другой, ты не впадешь в панику, а просто лениво подумаешь, что это просто еще одна Наоми.       L внимательно посмотрел на нее. В его голове явно шел процесс перенастройки.       — Ты хочешь, чтобы я научился воспринимать тебя как… фон?       — Фон или шум, — она повела плечом. — Неважно.       — Но это логическая ловушка. Ты не фон. Сделать тебя обычной — это все равно что попытаться убедить себя, что сахар — это соль. Вероятность успеха крайне мала, — очень серьезно проговорил L.       Звучало это почему-то как комплимент.       — А ты не пытайся себя переубедить, — сказала Наоми. — Просто…       С чего бы начать? Что у него спросить? Это же все равно что пытаться измерить глубину океана десертной ложкой. Для него любое слово — триггер для цепочки вычислений. «О чем ты думаешь?» — вроде бы идиотский вопрос из мелодрам, но он в ответ честно выдаст список из сорока подозреваемых и график поставок сладостей. «Чего ты хочешь?» — он ответит «поймать Киру», и это будет правдой, но это не то. «Какой фильм тебе нравится?» Почему-то L не был похож на человека, который смотрит фильмы. Хотя… он же не робот.       Наоми принялась мысленно перебирать диагнозы — в работе агента ФБР ей всегда нравилась психология.       Определенно, не социопатия. Социопаты не умеют так искренне сочувствовать и просить прощения даже за то, в чем не виноваты. И не аутизм: L прекрасно считывал ее состояние и понимал подтексты, просто не считал нужным реагировать привычным образом. Он чувствовал ее боль и угощал конфетами не потому, что это логично по протоколу №5, а потому что ему было жаль, что ей плохо. Он понимал, что она расстроена и почему расстроена.       И… он говорил про восемь лет изоляции.       Если запереть даже самого общительного человека в мире на восемь лет в лаборатории с компьютерами, он выйдет оттуда таким же странным.       Он был похож на операционную систему, созданную для решения задач вселенского масштаба, но без драйверов для бытовых пустяков.       — Фильмы, — вдруг сказала Наоми. — Ты смотришь кино? Ну, не записи с камер наблюдения и не документалку об истории ядов, а что-то… художественное? Где есть сюжет, который не нужно распутывать.       L задумался, обращаясь к архивам памяти.       — Я посмотрел «Космическую одиссею 2001 года» Кубрика три раза. В первый раз я анализировал технические несоответствия. Во второй — вероятность сбоя искусственного интеллекта HAL 9000. В третий… — неожиданно он опустил глаза. — В третий раз я просто смотрел на тишину космоса. Это было… успокаивающе. Но если ты спрашиваешь о фильмах, где люди много разговаривают и совершают нелогичные поступки ради любви или мести, то мой вердикт: пятнадцать минут.       — Что — пятнадцать минут? — не поняла Наоми.       — Столько времени мне обычно требуется, чтобы предсказать финал, — объяснил он. — Когда ты знаешь, кто убийца и кто с кем останется в конце, наблюдать за процессом становится утомительно.       Наоми подошла ближе и опустилась на край его стола.       — А музыка? Только не говори, что высчитываешь математическую погрешность в баховских фугах.       L посмотрел на нее снизу вверх.       — Я люблю шум дождя. Это успокаивает.       Шум дождя…       Наоми стало жутко. На Новый год он казался ей воплощением одиночества, и… это же правда так было. Если он восемь лет провел где-то, закрытый от мира…       — Давай покажу, что люблю я? — предложила она, вынимая плеер.       L взял наушник и вставил в ухо, чуть наклонив голову к ней.       Наоми нажала «play».       Тишину штаба прорезали ледяные звуки фортепиано, а потом — голос Эми Ли.       «I'm so tired of being here…       Suppressed by all my childish fears…»       L сидел абсолютно неподвижно — не жевал, не ерзал, и даже почти не моргал. Когда песня дошла до припева — вздрогнул. Когда наступила финальная тишина, не сразу вынул наушник, еще несколько секунд прислушиваясь к гулу серверов, словно сравнивая с тем, что только что услышал.       — «These wounds won't seem to heal», — наконец негромко процитировал он. — Раны, которые не заживают. Это о человеке, который не может отпустить того, кого потерял.       Наоми закусила губу — если сказать, что думает об этой песне, это прозвучит неловко. Хотя… в случае L — нет. Он вряд ли станет интерпретировать ее превратно.       — Это о любви, — сказала она. — Для меня — просто о любви. Не о потере, хотя звучит это грустно. Наоборот, это… о вечности. О том, что те, кого ты любишь, остаются в душе, и пока ты жив, они тоже бессмертны. И это… это светлая печаль.       L нахмурился — похоже, концепция светлой печали не укладывалась в его бинарную систему «эффективно / неэффективно».       — Ладно, с музыкой понятно, — Наоми отложила плеер. — А книги? Там ты тоже предсказываешь сюжет с первых строк, верно? Или есть что-то, что хочется читать просто ради слога?       — Большинство детективов написаны людьми, которые имеют крайне отдаленное представление о работе следствия. Сложные художественные тексты… — L замолчал, подбирая формулировку. — Слог — это тоже алгоритм. У каждого автора есть свой ритмический рисунок и любимые связки, и через пятьдесят страниц я начинаю чувствовать структуру текста.       — То есть, ты вообще не читаешь для удовольствия? — печально спросила Наоми.       — Я читаю энциклопедии и научные журналы. Там нет лжи и попыток манипулировать эмоциями ради дешевого катарсиса. Но… есть одна вещь.       L спрыгнул с кресла, подошел к одному из стеллажей, заваленному распечатками и папками, и выудил оттуда сильно потрепанную маленькую книжку в мягкой обложке. Наоми ожидала увидеть какой-нибудь учебник по квантовой физике, но… это были «Сказки братьев Гримм».       — Сказки? — опешила она.       — Это нефильтрованная жестокость и абсолютная нелогичность, — L серьезно посмотрел на обложку. — И это единственное, что я не могу предсказать, потому что в сказках действуют законы абсурда и символизма. Почему волк говорит? Почему именно три испытания, а не четыре? В этом нет рационального зерна.       — Но они же… большинство по одному принципу, — растерянно сказала Наоми. — Герой спас принцессу, дети спаслись от ведьмы, бедняк разбогател… Это блуждающие сюжеты. Мономиф, согласно Джозефу Кэмпбеллу. Хотя, — признала она, — сказки успокаивают.       — Именно, — L поднял на нее глаза. — Там не нужно быть гением, чтобы волк был наказан, и выстраивать многоуровневые ловушки, чтобы ведьма сгорела в печи. Это просто происходит, потому что таков закон этого мира.       Боже, ему нравились сказки. Наоми пробрала легкая дрожь — шум дождя, тишина космоса, теперь это… Все, что любил L, было связано с отсутствием человека. Это была какая-то запредельная метафизическая усталость от ответственности.       L положил книгу назад так осторожно, словно укладывал спать маленькое живое существо.       Уже не в первый раз Наоми ужасно захотелось его обнять, но, конечно, она этого не сделала — вместо этого обхватила себя за плечи.       — Ладно, а… — голос предательски дрогнул. — Сладкое? Ты постоянно ешь сладкое, но среди этого всего же есть что-то, что нравится тебе больше?       — Глюкоза — это топливо для мозга. Но если ты спрашиваешь о… личных предпочтениях… — L снова забрался в кресло с ногами, но на этот раз сел свободнее. — Мне нравятся клубничные пирожные. И еще моти. Но если быть абсолютно откровенным… Больше всего мне нравятся сахарные леденцы на палочке. Знаешь, такие прозрачные, красные или желтые? Ватари давал мне их в детстве, когда я решал особенно сложную задачу.       — Знаю, — эхом отозвалась Наоми. — И насколько сложными были те задачи?       — В восемь лет — это были задачи по криптоанализу, которые присылали Ватари из штаба британской разведки. В десять лет — предотвращение обрушения фондового рынка одной небольшой европейской страны. Нужно было вычислить алгоритм, по которому действовала группа теневых инвесторов. Ватари тогда принес мне целую коробку леденцов, но я съел только один. Лимонный. Мне казалось, что если я съем все сразу, то задания быстро закончатся, — зрачки L расширились, делая глаза почти черными. — К двенадцати годам я начал оценивать человеческие жизни в сахарном эквиваленте.       Наоми захотелось уже не обнять его, а просто расплакаться, настолько ужасно это звучало. Это же была какая-то дрессировка. Разгадай загадку — получи приз. Закончатся загадки — потеряется вся связь с миром.       Она даже не хотела это анализировать. Это было нечто запредельное, совершенно за гранью понимания.       Черт, подумал L, увидев ее глаза. Она же испугалась. То, что она обхватила свои плечи — защитная поза. Она и так на пределе, она потеряла жениха, она пережила свою смерть, пусть и фальшивую, а он начал рассказывать о том, как измеряет жизни в сахаре, и теперь она видит рядом с собой еще одно чудовище.       Ему не хотелось быть для нее пугающим, особенно когда он оставался единственным, кто знал, что она жива. По сути, у нее сейчас больше никого не было, и она полностью зависела от него. Она была заперта в этом золотом аквариуме его штаба.       И он только что напугал ее.       Вслух он, конечно, ничего не сказал — сделав вид, что не заметил ее реакции, L демонстративно начал разглаживать пальцем пустую обертку от конфеты на столе.       — Я, вероятно, драматизирую, — ровным голосом проговорил он. — Статистически я просто был ребенком с хорошими когнитивными способностями и любовью к глюкозе. Никакой мистики.       — Никакой, — повторила Наоми, опустив руки. — Кроме того, что шинигами существуют и один из них, вероятно, прямо сейчас читает Лорку в моей предсмертной записке.       Вдруг ей почудилось, что тень в углу комнаты за спиной L шевельнулась, превратившись в огромное истлевшее крыло.       Наоми моргнула и тень снова стала просто тенью.       Показалось. Конечно, просто показалось.