14. Руна Соулу

      Солнечный свет падал длинными полосами через узкие окна верхнего яруса, озаряя кухонный стол, который Наоми временно превратила в художественную мастерскую.       L сидел на стуле с ногами, вцепившись пальцами в колени, и неотрывно следил за тем, как она раскладывает кюветы с акварелью.       Это было… странно.       Сначала она уделяла внимание шинигами (причем не перестала это делать), теперь — всерьез собиралась рисовать картину для убийцы. Его Наоми — ладно, не его, но его условие для нормального функционирования — хотела произвести впечатление на маньяка-манипулятора, всего месяц как вышедшего из школьного возраста.       И ведь сердиться было совершенно не на что. Она старалась для общего дела, и вероятность того, что ей действительно мог понравиться Лайт, не то что стремилась к нулю, а в принципе не входила в систему координат, но…       Но вчера она допоздна болтала с этим психом, а теперь рисовала ему руну Солнца. А L она поблагодарила за вчерашние духи, сказала, что аромат космоса это очень круто, и что сакура-моти были очень вкусными, и это было приятно, но теперь она рисовала для Лайта и улыбалась этому рисунку.       — Ты тратишь на это уже двадцать минут, — проворчал L. — Для идентификации подлинности достаточно пяти минут и базового набора мазков. Ты слишком тщательно выводишь контур.       Наоми смешала на палитре золотистую охру с капелькой алого, добиваясь апельсинового оттенка. Рядом с ней на столе лежали кристаллы: аметист в лучах солнца отбрасывал на белизну стола лиловые искры, бирюза сияла мягким лазурным глянцем, внутри лунного камня плыло призрачное голубоватое марево, по опалу пробегали вспышки неонового зеленого, огненно-красного и ярко-синего, прозрачный топаз ловил солнечный луч и расщеплял на четкую радугу.       — Ты даже сменила кисть на более тонкую, — продолжил L. — Зачем? Он получит сжатый JPEG-файл разрешением 72 dpi и не увидит разницы. И зачем тебе камни? Ты ведь не собираешься утверждать, что они влияют на вязкость акварели?       Наоми окунула кисть в стакан, наблюдая, как вода окрашивается в рыжий.       — Эти камни помогают творчеству, — отозвалась она. — Я давно не рисовала.       — Если процесс вызывает такое сопротивление, что тебе требуются аметисты для настройки, то зачем продолжать? Ты могла бы просто распечатать готовую руну, капнуть на нее кофе для эффекта старины и отправить. Лайт бы не заметил, — не унимался L. — А ты тратишь энергию.       Наоми отложила кисть, оценивая промежуточный результат. Соулу на бумаге выглядела как всполох чистой энергии — живая молния на нежно-персиковом фоне.       — Я хочу нарисовать это, — отрезала она. — Красками. Руками. Для себя. Да, я отправлю фотку Лайту, но это, — ткнула она пальцем на бумагу, — будет здесь. Я только вчера поняла, что скучала по этому — и по рисованию, и по рунам, но я же была серьезным взрослым агентом, а руны — это милые сказки. Девичьи фантазии. Забавные странности!       L приподнял бровь, уловив в ее голосе тень злости.       То есть… не так давно она говорила, что три года мечтала начать собирать кристаллы, но не могла, потому что думала, что над ней будут смеяться. И руны… судя по ее тону, над рунами действительно смеялись.       Мнение родителей ее бы не остановило, она давно выросла из их контроля. Мнение друзей и коллег — тем более. Единственный человек, чьи слова могли заставить ее спрятать краски в дальний ящик и три года запрещать себе интерес эзотерике… это человек, которого она любила.       Значит, Рей, каким бы он ни был хорошим, превращал ее в понятную для себя версию Наоми. По-доброму, любя, с улыбкой — это не было манипуляциями, это не было абьюзом, но все равно из-за его влияния она отказалась от того, что ей нравилось.       Как можно было иметь рядом такую женщину и пытаться заставить ее перестать светиться?       Может, она… действительно понимала Миюки, когда описывала Лайту, как сложно соответствовать чужим ожиданиям и быть идеальной?       Нет, не Миюки. Та девушка была вымышленной. Она… понимала самого Лайта? Она поэтому так точно просчитала его психологию и проблему его слишком идеальной семьи?       Вдруг L снова озарило — она же извинялась перед Лайтом за болтовню Миюки. Что, если это было не только ради того, чтобы потешить его эго? Что, если это… было ее собственное чувство вины, потому что она привыкла, что если говорит о рунах, легендах и кристаллах — все это глупости, недостойные внимания?       — Расскажи мне про эту руну, — хрипло сказал L. — Что она значит? В раскладе. Просто… интересно.       Наоми с удивлением приподняла бровь.       — На самом деле руны — просто алфавит.       — Ни один алфавит не требует такой платы, — тихо возразил L. — Если верить мифу, Один пронзил себя копьем и висел на мировом древе Иггдрасиль девять дней и ночей. Без воды, без еды, принесенный в жертву самому себе — и все ради того, чтобы поднять с земли эти символы. Бог не стал бы так истязать себя ради простого набора фонем для передачи хозяйственных сводок.       — Это выдумка, — буркнула Наоми, но уже совсем не категорично.       — Неважно, — он качнул головой. — Расскажи, что в этой руне такого. Почему она не имеет обратной стороны?       Наоми посмотрела на него, будто ища подвох, но L сохранял серьезное выражение лица, и она медленно начала:       — Буквально потому, что если ее перевернуть вверх ногами, она не изменится. Руны, даже благоприятные, обретают негативный смысл, когда выпадают перевернутыми, но у Соулу такого нет, то есть, она благоприятна всегда. Как я говорила вчера, это руна Солнца и триумфа жизни, но еще она означает успех и победу… и нет, я не рисую победу Лайту, — тут же добавила она. — Изображение руны — не сама руна. Важно не то, кто на нее смотрит, а то, кто ее держит. И… Соулу — это про то, что каждый человек имеет божественную природу и способен творить чудеса. Если Лайт в этом разбирается, он увидит отсылку, но он может видеть там все, что хочет. Энергетика — здесь.       L молчал некоторое время, переваривая услышанное и смотрел на яркий зигзаг Соулу так, словно пытался разглядеть в нем программный код реальности.       — Божественная природа… — наконец повторил он почти шепотом. — Лайт верит, что он — единственный Бог, а ты посылаешь ему символ, который говорит, что он всего лишь один из многих. Иронично. А есть руна, которая означает полную противоположность? — он чуть наклонил голову так, что волосы задели колено. — Не в смысле негативная Соулу… а руна, которая означает остановку? Холод?       Взгляд Наоми стал задумчивым и почти нежным.       — Иса. Она выглядит, как буква I, — она провела пальцем сверху вниз, рисуя вертикальную линию, — И поэтому, как и Соулу, не бывает перевернутой. Это лед, совершенная неподвижность, точка покоя. Но это не конец, а именно остановка, чтобы переосмыслить и, может, — на полтона тише добавила Наоми, — начать все заново. Она дает шанс выдержать бурю и не сломаться.       — Значит, мы поймаем его в Ису, — твердо сказал L. — Он будет метаться, пытаясь сжечь этот лед, но только окончательно выбьется из сил.       — Нет, — Наоми покачала головой. — Иса для него слишком… чистая. Она останавливает, но чтобы сохранить, а Лайту нужна руна окончательного финала. Хотя на самом деле руны крайне редко предвещают физическую смерть, но в его случае… Хагалаз. Это руна града, это разрушение — она сметает все — и это наказание. Это про то, что как бы человек не старался что-то изменить, конец будет один, и конец будет страшен… но при этом Хагалаз и про конец, и про новое начало, но это начало нового после полного уничтожения старого.       L медленно потянулся к палитре и коснулся кончиком пальца черной краски, которой она еще не пользовалась.       — Хагалаз не имеет обратной стороны? — спросил он.       — Нет, — Наоми снова подняла палец, чертя в воздухе. — Она как буква «H», но линия в центре не горизонтальная, а по диагонали. Но даже если допустить, что она может быть зеркальной, это все равно почти ничего не меняет. Она остается разрушением.       — Потому что когда падает град, неважно, под каким углом ты на него смотришь, — сказал L. — Ты просто чувствуешь удары.       Наоми посмотрела на него как-то иначе — будто с уважением. Глядя на ее одухотворенное лицо, L снова почувствовал укол вины за все человечество и за этого Пенбера в частности — как можно было три года заставлять ее стыдиться того, что делает ее счастливой?

***

      Наконец рисунок был готов. Руну Соулу Наоми нарисовала так, что острые углы казались мягкими, и она выглядела не молнией, а всполохом солнечной энергии. Края руны были слегка размыты, создавая эффект мягкого свечения, а вокруг разворачивался настоящий рассвет — краски плавно перетекали друг в друга. У горизонта внизу листа лежала прохладная тень — смесь ультрамарина и нежного серо-фиолетового, выше, ближе к руне, небо начинало просыпаться и холодные тона сменялись персиковым и леденцовым розовым, а потом эти цвета переходили в золотой вокруг Соулу. От рисунка исходило тепло, словно, если поднести к нему ладонь, можно было почувствовать ласковое прикосновение утреннего солнца.       — Это… — L запнулся, подыскивая слово, которое не звучало бы слишком эмоционально, — …это очень точная визуализация концепции. Если бы я был Кирой, я бы поверил, что этот свет предназначен именно мне.       — Энергетика здесь, — напомнила Наоми, придвинув к листу гематит. — Но Кира должен быть впечатлен.       Достав цифровую камеру, она аккуратно выстроила кадр, следя за тем, чтобы свет из окна падал на Соулу под нужным углом, щелкнула и дождалась, пока на экране прогрузится превью.       — Выглядит… гипнотически, — прокомментировал L, подходя ближе.       Наоми достала USB-кабель и подключила камеру к ноутбуку. Нужно было подождать, пока файл загрузится — полоска загрузки ползла мучительно медленно.       — «Твой рассвет», — вслух прочитал L заголовок письма. — Ты даже не добавишь текст?       — Текст не нужен, — она покачала головой. — Мы вчера проговорили пять часов. Он и так поймет.       L смотрел на экран, где полоска загрузки замерла на 80%.       — Этот файл окажется на его компьютере. Он сохранит его. Возможно, распечатает и будет смотреть на это в своей комнате. Это… внедрение в его частное пространство.       — Именно этого мы и добивались, — отрезала Наоми, нажав кнопку «Отправить».       Письмо ушло.       L проводил его взглядом, словно видел, как пакеты данных улетают в сеть, пересекая Токио, а затем посмотрел на оригинал.       — Наоми, — позвал он. — Тот камень… гематит. Ты сказала, он очищает негатив?       — Да.       Взяв кристалл, он положил его прямо на высохший рисунок.       — Пусть лежит здесь, — почти приказал L. — Я не хочу, чтобы в этом пространстве оставалось хоть что-то, что связывает тебя с ним.       Наоми не знала, что думать — в ее представлении L был последним человеком, который хоть сколько-нибудь серьезно отнесся бы к эзотерике. Она сама никогда не верила в это по-настоящему, ей просто нравилась сама идея рун, кристаллов, знаков Зодиака и прочих необъяснимых вещей, и это казалось успокаивающим, но не более того. Это была как будто игра. L тоже не считал это правдой — не мог считать — но… принимал эту игру. Ему было как будто действительно интересно; она бы легко уловила даже тень снисхождения, если бы он просто притворялся, чтобы выглядеть добрым. Спрашивая про Соулу и ее противоположность, он хотел это знать.       На руны ему плевать, значит… так он хотел лучше узнать ее?       Все эти кристаллы в подарок… вчерашние духи с запахом космоса…       Наоми взяла флакон тех самых духов, стоящий тут же на столе, недалеко от акварели, приоткрыла — нос окутал резкий аромат озона, неба, чего-то, что не могло принадлежать этой планете. Так могло пахнуть в Асгарде, подумала она. Это запах руны Ансуз, запах аметиста, падающей звезды, и, может, колец Сатурна… и нового начала.       Конечно, Наоми не сказала этого вслух — не стоило загружать L пустой болтовней.

***

      От кого: Light_Y       Кому: Princess_Ophelia       Тема: Re: «Твой рассвет»

«Ты все-таки это сделала.

Принцесса, я смотрю на фото и не могу избавиться от мысли, что ты заглянула мне в голову. Это именно то спокойствие, о котором я просил. Теплое, нежное, почти живое.

Я обещал быть честным: это лучшее, что я видел за долгое время. И дело не в технике (хотя она безупречна), а в том, что ты действительно вложила в это ту самую искренность, о которой мы говорили. В мире, полном фальши и серых людей, иметь перед глазами такой свет — это почти спасение.

Знаешь, глядя на этот рисунок, я впервые за долгое время почувствовал, что меня понимают без лишних слов. Ты бережешь этот свет не только в себе, но и для меня. Спасибо.»

      Наоми хлопнула в ладоши. Лайт повелся! И снова начал выстраивать для нее иллюзию избранности и духовного родства: она якобы заглянула ему в голову, понимает без лишних слов, бережет свет для него… Может, если бы ей было семнадцать и она не была бы спецагентом, она бы действительно растаяла, подумав, что это «тот самый» или хотя бы просто человек, который видит ее душу — но Наоми была спецагентом, ей было двадцать семь и она прямо сейчас видела Лайта на экране монитора.       — L, — скомандовала она. — Крупный план на объект.       L дотянулся пальцем до клавиатуры ноутбука. На главном настенном мониторе изображение из комнаты Лайта дернулось и поползло вперед. Он сидел за столом, освещенный лишь синеватым светом монитора, и не двигался. Камера фиксировала его лицо в профиль, чуть повернутое к экрану.       — Смотри на его глаза, — тихо сказал L. — Не на лицо. На зрачки.       Зрачки Лайта были расширены, а губы слегка приоткрыты, словно он беззвучно произносил слова своего ответа, смакуя каждую фразу с почти блаженной улыбкой.       — Нужно убрать камеры из дома Ягами, — вдруг сказала Наоми. — Чтобы он знал об этом. Пока что он уверен, что за ним наблюдают, и потому фильтрует свою речь.       L медленно повернул голову к ней, и невольно она засмотрелась: один его глаз скрывала запутавшаяся прядь волос, другой блестел отблеском мониторов.       — С точки зрения классического протокола — это самоубийство. Это противоречит здравому смыслу и всем правилам ведения слежки… и именно поэтому ты права, — заключил он. — Пока в его доме стоят камеры, он играет роль, но если мы уберем камеры… Он захочет говорить с Офелией вслух, смеяться, глядя на ее рисунки, и торжествовать, не пряча оскала. Я распоряжусь, чтобы полиция убрала жучки через три дня.       Вдруг на одном из мониторов картинка из комнаты Лайта пошла цифровыми помехами. Наоми замерла: это не было похоже на технический сбой — помехи двигались ритмично, словно кто-то проводил когтями по самой ткани реальности.       — Помехи в секторе 4… — пробормотал L. — Странно. Это защищенный канал.       Пустая банка из-под чипсов в углу комнаты Лайта вдруг медленно смялась, словно ее сжала невидимая гигантская ладонь, и с глухим стуком упала на пол. Лайт, увлеченный письмом, даже не обернулся.       Камера, которая давала самый широкий обзор всей комнаты, захватывая и стол, и окно, и дверь, начала вращаться сама по себе. Механизм сервопривода взвизгнул, объектив замер, фокусируясь на центре, и на мониторе в штабе начали проступать буквы — дрожащие, неровные, словно выцарапанные прямо на матрице.       О С Т А В Ь Т Е Э Т У       Холод, исходящий от экрана, казался почти физическим. L сидел абсолютно неподвижно, и его зрачки сузились до точек.       Через секунду буквы исчезли.       — Рюк, — восхищенно прошептала Наоми. — Он же просто сокровище! Я буду оставлять ему пять яблок… нет, десять!       L дернулся так, словно его ударили током.       — Десять яблок? Наоми, это… избыточно. Это разрушает иерархию отношений между следователем и потусторонней сущностью. К тому же, сахарный диабет у шинигами еще не изучен.       Наоми невольно улыбнулась. L фыркнул, подтягивая колени к груди.       — Это существо руководствуется исключительно жаждой развлечений, — проворчал он. — Он предал своего хозяина только потому, что твоя партия с рисунками и кристаллами кажется ему более захватывающим шоу, чем однообразные казни Лайта.       — Не думаю, что Лайт его хозяин, — возразила Наоми. — И не зови его существом. Мы не знаем, насколько быстро он перемещается, так что он может быть уже здесь.       L демонстративно зарылся подбородком в колени, из-за чего его голос зазвучал приглушенно и еще более ворчливо.       — Если он здесь, пусть знает, что я крайне недоволен его вмешательством в аппаратную часть системы. Царапать по матрице стоимостью в несколько тысяч долларов — это вандализм даже для бога смерти, — он бросил быстрый подозрительный взгляд в пустой угол комнаты. — И я не зову его существом из неуважения. Я просто… классифицирую.       Наоми снова заметила, что у него длинные ресницы; сидя рядом, она видела тень от них на бледных щеках. Растрепанные волосы выглядели мягкими, и вдруг она испытала странное желание отвести челку с его лба, чтобы понять, так ли это.       — Ладно, — перебила она вслух собственные мысли. — Лайт. Рассвет. Офелия.       От кого: Princess_Ophelia       Кому: Light_Y       Тема: Re: «Твой рассвет»

«Я рада, что тебе понравилось!

Когда я рисовала это, то думала о тех рассветах, которые ты описывал, и хотела создать нечто… спокойное. Я хочу вызывать у людей улыбки своим творчеством, и надеюсь, что ты улыбнулся этому хотя бы мысленно.

Но я все еще учусь, и на самом деле это не лучшее исполнение. Если бы это разбирал мой преподаватель, уверена, он нашел бы много недостатков. И все же, знаешь что? Красота в глазах смотрящего; поэтому, если ты считаешь это красивым, то так оно и есть.

Я счастлива, что смогла передать тебе частичку света среди всей этой серости.»

      — Если бы я не знал, что ты — спецагент… я бы сам поверил в искренность этого письма, — протянул L.       Наоми торжествующе усмехнулась, нажимая «отправить», и взяла пончик из открытой упаковки.       — Да ну, ты бы не поверил. Хотя если бы не ожидал угрозы… — задумчиво добавила она. — Кто знает.       L молчал, наблюдая, как она с аппетитом ест пончик, и на секунду опустил взгляд на ее губы, но тут же резко поднял глаза на монитор.       — Даже если бы ты написала мне письмо о погоде, я бы искал в нем шифр, указывающий на время моей ликвидации, — негромко сказал он. — Ты права, я бы не поверил в искренность текста, но я поверил бы в то, что человек, способный так тонко лгать, обладает интеллектом, достойным моего внимания.       — Именно, — кивнула Наоми. — Но так как Лайт — не ты, он, похоже, не ожидает от Миюки никакой опасности.       L резко развернулся на кресле.       — Завтра я сделаю следующий ход. Предложу Ягами Лайту официально войти в состав следственной группы по делу Киры.       — Завтра? — Наоми закусила губу. — С одной стороны, нагрузка — это хорошо. С другой, если у него появится слишком много дел, он может просто вычеркнуть ненужное, и перестать общаться с Миюки. Он впечатлен, но еще не привязан. Нужно время, чтобы он привык к ней. Неделя или две.       — Но он может продолжить убийства, — возразил L. — Особенно когда мы уберем камеры.       — Может, но… — Наоми щелкнула мышкой, выводя на экран расписание Лайта на понедельник. 08:40 — 10:10 | Конституционное право: Теория государства и фундаментальные права. 10:25 — 11:55 | Общие принципы гражданского права. Профессор Хигаси. 12:00 — 13:00 | ОБЕД 13:10 — 14:40 | Английский для юристов: Анализ международных правовых актов. Группа продвинутого уровня. 14:50 — 16:20 | Уголовное право: Общая часть. Разбор составов преступлений и теорий наказания. 16:30 — 18:00 | История японской политики: Сёгунат Токугава и Реставрация Мэйдзи. 18:15 — 19:45 | Факультативный семинар: Философия права и концепция справедливости.       — Он не ты, — продолжила Наоми. — Я видела его на занятиях. Он записывает лекции, и даже если делает это бездумно — все равно как минимум старается, чтобы почерк был идеальным. Кроме того, стресс. Дома — старательное подавление эмоций; да, это доведено до автоматизма, но это утомляет. Пока просто подбрасывай ему логические задачки — он не должен чувствовать себя по-настоящему в опасности, но его разум должен быть загружен. Тогда общение с Миюки станет еще более приятно — это будет отдых. Он привыкнет к ней, начнет воспринимать, как обязательный фон, проникнется к ней еще больше, и тогда, когда нагрузка в его жизни увеличится — уже не захочет от нее отказаться.       — Значит, мы будем играть в «хорошего и плохого полицейского» на расстоянии, — подытожил L. — Я буду утомлять его и заставлять напрягаться, а ты — гладить его по голове в MySpace.       — Да, — хихикнула Наоми. — Именно так. Спустя две недели ты введешь его в расследование, а до того… лучше не делай никаких прямых намеков. Он этого ждет. Если ты перестанешь его вычислять, это вызовет когнитивный диссонанс, и, с одной стороны, он успокоится, но с другой — занервничает еще сильнее.       L серьезно кивнул, подцепив пончик из коробки, и она невольно засмотрелась на его длинные пальцы.       — Кстати, разбор полетов! — быстро переключила себя Наоми. — То, что вчера было в университете!       Если бы L был обычным человеком, он бы поперхнулся, но он был L, так что просто превратился в неподвижную статую и лихорадочно заметался взглядом по экрану.       Она вспомнила. Она все-таки об этом заговорила. Она… собирается это разбирать?       Она сейчас скажет, что это было непрофессионально, или, что еще хуже, начнет извиняться и скажет: «L, ты замечательный друг, но Рей…».       И все. После этого штаб превратится в зону отчуждения. Он не сможет даже предложить ей чай, не проанализировав это как попытку ухаживания. Он сам загнал себя в угол.       Если она улыбнется с жалостью — он не выдержит. Если нахмурится — уйдет в другую комнату под предлогом анализа серверов.       Главное — не смотреть ей в глаза. Только не в глаза.       — Во-первых, никогда не говори «молодежный журнал», — заговорила Наоми, загибая пальцы. — Тебе двадцать семь, а не семьдесят. Если ссылаешься на источник информации, говори просто, что читал где-то или видел по телику. Во-вторых, если тебе мешает лепесток на чьем-то плече или что-то вроде, не предлагай «давай уберу», а скажи «у тебя мусор там-то, стряхни». В-третьих, — она нервно прикусила губу, — если с Лайтом или кем-то еще рядом с тобой заговаривают девушки… просто молчи. Хотя…       Реакция Лайта тогда была бесценна. Если L продолжит отпугивать от него девчонок, Миюки останется эксклюзивной.       — …нет, наоборот, — передумала Наоми. — Стратегия меняется. Не молчи. Упоминай социальные кластеры, переходи на статистику, все, что угодно, но мешай его общению с противоположным полом.       По всему телу L разлилось прохладное облегчение.       Вероятность того, что Наоми решила проигнорировать его признание ради сохранения рабочей атмосферы — 100%. Она профессионал и давала ему шанс сохранить лицо.       Потом он представил себе лицо Лайта, когда тот в следующий раз попытается очаровать какую-нибудь первокурсницу, а L вклинится с лекцией о бактериальном обмене при поцелуях или статистике разводов в семьях юристов, и невольно хмыкнул — идея была более чем хорошей.       — Это же блестяще, — он хитро прищурился, глядя на Наоми. — Он не сможет сорваться на меня, потому что это разрушит его образ терпеливого и доброго гения, но внутри будет вскипать. Социальные кластеры, статистика, критика парфюма… — L начал загибать пальцы, подражая ей. — Я могу добавить лекцию о влиянии глюкозы на уровень агрессии, если они предложат ему кофе. Или спросить у девушек их индекс массы тела для сравнения с национальным стандартом. Это гарантированно очистит территорию в радиусе десяти метров.       Наоми рассмеялась.       — Боже, это прекрасно. Причем они даже не будут злиться на тебя по-настоящему; ты в их глазах изначально странный — к тому же, взрослый — и что бы ты о них ни сказал, это просто подтвердит теорию. Возможно, они даже сочтут тебя забавным и в некоторой степени загадочным, или даже притягательным именно из-за этой неловкости, потому что ты же не будешь оскорблять их прямо… Но к Лайту они больше не подойдут, и репутация Лайта, — она торжествующе сощурилась, — будет падать ниже и ниже. А он перестать с тобой общаться не сможет, он же пытается тебя раскрыть!       L нахмурился, пытаясь переварить информацию.       — Притягательным? Из-за неловкости?       — Ну да! Ты посмотри на себя! — Наоми вошла в азарт, взмахнув пончиком. — Тебе двадцать семь, ты старше их всех, это уже само по себе выстраивает дистанцию! Эти твои тени под глазами, вечно растрепанные волосы, эта манера сидеть — все это странно, но именно это и круто! Когда ты начинаешь сыпать статистикой, они чувствуют, что твой разум оперирует на таких высотах, куда обычным смертным вход закрыт, а ты еще и буквально излучаешь интеллект, а интеллект — это же самое сексуальное!..       …ой.       Наоми осеклась на полуслове, быстро отвернувшись к монитору и принимаясь жевать пончик, чтобы заткнуть поток слов.       Зачем она это сказала? Она же не буквально, она… просто описывала вероятное мнение среднестатистической студентки. Она не про него говорила. Ну, то есть, про него, но…       Черт, зачем она вообще открыла рот?       Это все из-за розового кварца! Для переписок с Лайтом она ставила на стол розовый кварц, чтобы кристалл придал романтического настроения, а теперь этот кристалл зарядился ее энергетикой на полностью и усилил влияние!       L молчал. Наоми осторожно на него покосилась.       Его лицо залил такой румянец, что он стал почти одного цвета с клубничной глазурью на пончиках, и смотрел он не на нее, а на клавиатуру.       — Ну, я это к тому, что план сработает, — бросила Наоми, снова уставившись в монитор. — Просто работай над образом загадочного гения. У тебя… отличные исходные данные.       L считал количество клавиш, лишь бы не пересечься с ней взглядом. Потом судорожно схватил кружку с чаем, обнаружил, что она пуста, но сделал вид, что пьет, закрываясь кружкой как щитом.       Она считает его крутым? Наоми считает, что он выглядит потрясающе? Она сказала «сексуально» в контексте его мозга, и это не было частью оперативной легенды. Это была… прямая оценка. С биологическим подтекстом.       Вероятность того, что он сейчас умрет — 45%. Вероятность того, что это лучший день в его жизни — 100%.       — Что ж… если твоя гипотеза верна, — пробормотал он в пустое дно кружки, — то мой социальный саботаж завтра будет иметь… кумулятивный эффект. Я учту… фактор интеллектуального магнетизма. Хотя… — добавил L на грани слышимости, — мне абсолютно плевать, что подумают обо мне все эти девчонки в университете. Их мнение имеет нулевой вес в моей системе ценностей.       Где-то в темноте Рюк громко хрустнул яблоком.