15. Серьезные взрослые люди

      L зашел в аудиторию №104 за четыре минуты до начала лекции по конституционному праву. Раньше он просто искал точку с максимальным обзором и минимальным тактильным контактом с окружающими, но сейчас каждый шаг отдавался в голове эхом вчерашнего голоса Наоми.       «Тебе двадцать семь, ты старше их всех… это выстраивает дистанцию».       Он попытался выпрямить спину, но тут же вспомнил, что она сказала, что это круто, и снова ссутулился, на этот раз — осознанно, контролируя угол наклона позвоночника.       В левом верхнем углу аудитории за решеткой вентиляции была установлена миникамера, транслирующая картинку в штаб. Наоми сейчас сидела там, и вероятность того, что она анализировала его походку прямо сейчас, составляла 84%. Она сказала, что он излучает интеллект. Как, черт возьми, излучать интеллект, когда нужно просто дойти до скамьи и не споткнуться об чью-то сумку?       L выбрал место в третьем ряду, рядом с Лайтом, и начал забираться на сиденье. Это был критический момент — он замер в промежуточном положении, балансируя на краю скамьи. Если подтянуть ноги слишком быстро, это будет выглядеть как защитная реакция. Если слишком медленно — как старческая немощь. Наоми сказала: «Эта манера сидеть — круто». Значит, нужно сделать это… естественно? Нет, естественность невозможна при наличии наблюдателя такого уровня.       Рывком он подобрал ноги под себя, обхватил колени и уставился на пустую кафедру.       — Доброе утро, Рюга-кун, — не оборачиваясь, произнес Лайт. — Ты сегодня… необычно сосредоточен.       — Статистика показывает, что утро понедельника — самое продуктивное время для формирования долгосрочных нейронных связей, — монотонно ответил L.       Наоми слышала это через микрофон. Не слишком ли сухо он это сказал?       L потянулся к карману, достал кубик рафинада и, не глядя, отправил в рот. Лайт наблюдал за ним краем глаза и наверняка думал, что это напряжение — признак того, что Рюга вышел на след, но на самом деле величайший ум человечества мучительно размышлял над тем, как выглядит его профиль в объективе камеры №1.       Прядь волос упала на левый глаз, и L поднял руку, чтобы отвести ее, но замер на полпути, понимая, что если поправит волосы, то нарушит ту небрежность, которую выделила Наоми. Надо оставить так. Пусть мешает обзору. Это цена интеллектуального магнетизма.       Голос профессора Хигаси тек где-то на периферии сознания. L открыл блокнот и начал рисовать на полях сложную схему распределения власти.       Если сейчас он задаст вопрос, который поставит Хигаси в тупик, то станет более сексуальным для Наоми? Или это будет выглядеть как дешевое хвастовство?       У L покраснели уши и он еще глубже зарылся лицом в колени.       — Таким образом, — профессор поднял указательный палец, — естественное право первично по отношению к позитивному. Государство лишь санкционирует те свободы, которые человек имеет по факту своего рождения…       Лайт, до того слушавший с вежливым благоговением, так, что от одного взгляда на него преподаватель должен был чувствовать себя пророком, вдруг уверенно поднял руку.       — Простите, профессор, — вежливо перебил он. — Но если мы принимаем концепцию абсолютного приоритета естественного права, не создаем ли мы легальную лазейку для правового нигилизма? Если индивид решит, что его естественное право на справедливость стоит выше государственного закона, не приведет ли это к коллапсу системы, которую мы пытаемся защитить?       В аудитории воцарилась тишина — Лайт задавал вопрос, достойный аспирантуры, а не первого курса, и выглядел как молодой политик на дебатах: прямая спина, идеальный профиль и легкая улыбка.       Наоми видела и это, подумал L. Она видела парня, который говорит о высоких материях так складно и красиво. А что она видела, глядя на L? Сгорбленный комок ткани, грызущий ноготь?       «Интеллект — это сексуально…»       Он резко вскинул голову.       — Ягами-кун, ваша дилемма ложна, — произнес L, перебивая начавшего отвечать профессора.       Лайт замер. Хигаси удивленно моргнул.       — Вы путаете естественное право с моральным волюнтаризмом, — продолжил L, глядя куда-то в пространство. — Государство не санкционирует свободы, а ограничивает в рамках социального контракта. Если индивид ставит свое понимание справедливости выше закона, то выходит из-под действия этого контракта, становясь врагом системы, и проблема в том, что любая система — это лишь формализованное насилие большинства над меньшинством. Разве конституция в вашей лекции не является лишь попыткой придать этому насилию эстетически приемлемый вид? Если мы говорим о фундаментальных правах, то главное из них — это право системы на самосохранение любыми средствами, а остальное — лингвистическая эквилибристика для тех, кто боится признать, что мир держится на страхе.       В аудитории стало так тихо, что стало слышно, как в ноутбуке Лайта работает кулер. Профессор открыл рот, закрыл и поправил очки с таким видом, будто ему только что предложили публично сжечь учебник, по которому он преподавал тридцать лет.       Лайт медленно повернул голову к L, сузив глаза.       L снова задумался: это было достаточно интеллектуально или выглядело как социальная патология? — и, покраснев до корней волос, мгновенно схлопнулся обратно, уткнувшись лицом в колени.       — Извините, — пробормотал он откуда-то из-под кофты. — Я просто… читал об этом в одном молодежном журнале. Там была статья о кризисе современной государственности. Кажется, между тестом на тип личности и рецептом диетического омлета.       Лайт сжал ручку так сильно, что у него побелели костяшки пальцев.       Сгорая от стыда и триумфа одновременно, L представил, как Наоми в штабе сейчас откидывается на спинку кресла, изумленно глядя на монитор. Ей же это понравилось или она скажет, что он сумасшедший и так нельзя?       Она же говорила, что нельзя произносить словосочетание «молодежный журнал». Она же буквально вчера сказала, что это звучит нелепо. Он хотел выглядеть как загадочный гений, оперирующий на высотах, а в итоге…       Надо было срочно спасать ситуацию. Наоми перестанет считать интеллект сексуальным, если этот интеллект черпает мудрость из журналов для школьниц.       L медленно выпрямился во второй раз и посмотрел на Лайта, который все еще буравил его ненавидящим взглядом.       — Хотя… — он сделал паузу, методично обводя контуром свой рисунок на полях. — Статья в журнале была лишь поводом для поиска первоисточника. Профессор, вы ведь наверняка знакомы с работой Карла Шмитта «Понятие политического» в издании 1932 года? В той редакции, где автор еще не сгладил формулировки?       Глаза профессора расширились.       — Шмитт? — переспросил он севшим голосом. — Издание тридцать второго года? Его практически невозможно достать в Японии…       — В цифровом архиве библиотеки Тодай есть копия, если знать, какой протокол обхода использовать, — L поднял взгляд на Лайта. — Ягами-кун, я упомянул журнал только потому, что посчитал оригинальный текст слишком… тяжелым для обсуждения на первой паре понедельника. Но раз уж мы заговорили о естественном праве, не находишь, что Шмитт более честен в определении суверенитета как способности принимать решение в исключительной ситуации?       Лайт молчал.       L снова опустился на стул.       Отлично. Он не читает журналы, он читает редкие редакции политических философов двадцатого века. Это должно было восстановить баланс.

***

      Изображение на мониторе отражалось в безупречно прозрачных гранях горного хрусталя. Белый нефрит выглядел теплым, и угольно-черный оникс рядом с этими двумя кристаллами казался осколком ночи — лишь изредка по нему проходила тонкая белая полоса, похожая на вспышку молнии в грозовом небе.       Наоми смотрела на экран.       L на экране выстраивал на столе башню из пяти кубиков рафинада. Сидел он, как на иголках, заметно нервничая, и она не понимала, почему — неужели из-за того, что она вчера наговорила? Но вчера же все было нормально…       Наверное. Вчера после того странного комплимента она продолжила переписываться с Лайтом, вешая тому на уши тонну восхищенной лапши, а потом они разошлись спать. Утром Наоми проснулась, когда L уже уехал в университет, так что не успела понять, насколько это на него повлияло.       Ну зачем она это ляпнула? Она же знала, что у него нет опыта в общении. Он же теперь может переживать о том, как выглядит, еще больше, зная, что девчонки в аудитории рассматривают его как кого-то привлекательного. Да, он говорил, что ему плевать на их мнение, но это он так говорил, а когда оказался там — конечно, ему стало неловко. Теперь он фильтровал свою речь гораздо тщательнее, а Наоми чувствовала себя виноватой.       Вторая пара по гражданскому праву тянулась мучительно медленно.       — Представьте ситуацию, Рюга-кун, — заговорил профессор, поправив очки, — сторона А ведет переговоры со стороной Б, но у А нет намерения заключать контракт, А просто удерживает Б от сделки с конкурентом. С одной стороны — это свободный выбор стратегии, но с другой — это чистой воды саботаж. Так вот, ответьте нам: где именно в юридическом смысле заканчивается право на молчание об истинных намерениях и начинается обязанность быть искренним с тем, кого вы, по сути, планируете разорить?       Наоми чуть не хмыкнула вслух.       То есть, сторона А — подонок, который морочит человеку голову, обещает золотые горы и заставляет ждать, хотя уже давно решил его кинуть, но не хочет, чтобы Б ушел к другому. Вопрос: когда именно А обязан перестать быть сволочью и признаться, что использует Б? Или же закон позволяет А врать до последнего, пока бедолага не разорится?       Боже, тема для первокурсников-идеалистов. Этически правильный ответ: сторона А обязана быть искренней с того самого момента, как переговоры перешли в стадию серьезных намерений. Если сторона Б начинает нести расходы или отказываться от других предложений, полагаясь на честность А, то молчание А превращается в злоупотребление правом. Нельзя использовать закон как щит для намеренного причинения вреда, так что А обязан признаться сразу, как только принял окончательное решение не заключать сделку. Дальнейшее затягивание — это уже правонарушение, за которое нужно платить компенсацию.       То есть: передумал — проваливай.       Конечно, в реальности таких благородных не существовало, а если существовали — быстро разорялись.       Этически правильный ответ Наоми знала назубок: «Обязанность быть искренним наступает в момент возникновения обоснованного доверия у контрагента». Лайт должен был уже сформулировать в голове изящную тираду о чести и гражданском долге.       — Никогда, — сухо бросил L.       В аудитории повисла звенящая тишина. Брови Ягами взлетели вверх — этот ответ был настолько за гранью его идеальной картины мира, что он даже не сразу нашелся, как на это реагировать.       — Простите? — переспросил Хигаси, надеясь, что он ослышался.       — Юридическая обязанность быть искренним — это оксюморон, — произнес L чуть громче. — Если закон начнет наказывать за сокрытие намерений, само понятие «переговоры» исчезнет. Каждый будет обязан выложить карты на стол при первой встрече. Пока подпись не поставлена, сторона А имеет полное право молчать, а если сторона Б позволяет себя разорить, полагаясь лишь на чужие слова… что ж, это не саботаж. Это естественный отбор в условиях рыночной экономики.       Наоми моргнула.       L снова уткнулся подбородком в колени.       Боже, какой же он…       Дальше мысли не уходили, упираясь в тупик, и она взяла оникс, крепче сжимая в руке. Оникс должен был помочь, настроив на более правильные вибрации, а не на то, как звучит его тихий голос и как на нем сидит эта дурацкая безразмерная кофта.

***

      Обед в университетской столовой был для L очередным испытанием на сенсорную выносливость. В прошлый раз он успешно игнорировал шум сотен голосов, звон приборов и запах дешевого карри, но сегодня все было иначе.       Наоми сказала, что его манера сидеть — это круто, но тогда она не видела, как он в пятнадцатый раз пытается подцепить палочками скользкий кусочек имбиря, а теперь — видела. Камера была в датчике задымления над столом, и разрешение там было достаточное, чтобы она могла разглядеть даже крошки на его кофте.       Лайт сидел напротив него и ел свой бенто с такой хирургической аккуратностью, что L становилось противно от одного его вида.       Вдруг на их стол упала тень.       L ожидал, что это будет очередная фанатка Лайта, решившая попытать счастья с идеальным студентом, но девушка — симпатичная первокурсница с огромными глазами и розовым блокнотом в руках — смотрела не на Ягами, а на него.       — Извините… Рюга-кун? — пролепетала она, густо краснея. — Я была на лекции… То, что вы сказали… Это было так… необычно. Вы так глубоко мыслите. Можно мне… можно мне узнать ваш номер? Или, может, мы пообедаем завтра вместе?       В глазах Лайта отразилось такое искреннее изумление, что в любой другой ситуации L бы этим насладился, но сейчас его мозг работал в режиме перегрузки.       Она подошла к нему. Почему? Он же выглядел как бездомный философ.       Плевать, почему она подошла. Наоми это видела и слышала. Если он сейчас промолчит или начнет мямлить, она решит, что он легкая добыча. Будто любой может подойти и привлечь его внимание.       L выпрямился так решительно, что студентка невольно отступила на шаг.       — Нет, — отрезал он. — Это невозможно.       Она моргнула:       — Но почему? Я просто хотела…       — У меня уже есть девушка, — произнес L, глядя прямо в объектив скрытой камеры над головой.       В столовой стало тихо. Лайт медленно положил палочки на стол, глядя на него так, словно он только что принял фиолетовый цвет.       — Она… она очень умная, — продолжил L, входя в раж. — И она оперирует на высотах, которые вам недоступны. Наше общение строится на принципах, исключающих вмешательство третьих лиц. Пожалуйста, больше не беспокойте меня.       Издав тихий всхлип, студентка развернулась и почти убежала.       L тут же сдулся, уткнувшись носом в свой эклер.       Что он только что сказал? Что. Он. Только. Что. Сказал?!       Кровь прилила к лицу с такой силой, что заложило уши.       Вероятность того, что он сможет объяснить это Наоми как часть расследования, составляла 0,02%. Он же только что подтвердил все, что наплел два дня назад, и превратил необходимое условие функционирования в социальный статус. Он присвоил ее в прямом эфире перед лицом серийного убийцы.       В прошлый раз Наоми промолчала, проявив милосердие профессионала. Но сейчас? Теперь это не ошибка в полевых условиях. Это рецидив.       Она решит, что он одержим. Он же нарушил ее границы так грубо, будто взломал личный дневник и зачитал в мегафон. Зачем он добавил про «высоты»? Зачем сказал, что она умная? Он мог просто сказать «у меня есть девушка, она модель». Лайт бы поверил. Но нет, он должен был описать ее. Опять. Он подтвердил показания.       — Я немного запутался, — издевательски-мягким тоном произнес Лайт. — Ты сказал мне, что у тебя нет стандартных социальных обязательств, только «необходимое условие функционирования», почти как запчасть или инструмент. Но если у тебя есть девушка — это ведь и есть самое прямое и стандартное социальное обязательство из всех возможных. Так ты врал мне тогда, или врешь сейчас? Потому что если ты социально свободен, но используешь образ этой женщины как щит… это выглядит довольно жалко, не находишь? Будто ты выдумал ее, чтобы не казаться одиноким.       Ловушка захлопнулась.       Закрепленный под воротником микрофон жег кожу. Наоми слышала каждое слово. Если L скажет, что обязательств нет — признает перед ней, что просто использовал ее описание, чтобы пустить пыль в глаза Лайту. Что она для него — просто функция, которую можно отрицать ради удобства. Это убьет ее доверие окончательно. Но если он признает, что девушка есть…       Работающий со скоростью суперкомпьютера мозг выдавал сплошные критические ошибки.       L поднял взгляд, уже не понимая, что несет — просто пытаясь спасти остатки своего достоинства в глазах женщины за монитором.       — Ты неверно интерпретировал мои слова, Ягами-кун. Два дня назад я говорил о формальной стороне вопроса, но за последние сорок восемь часов… вероятность того, что наше взаимодействие перешло в плоскость исключительных социальных обязательств, достигла ста процентов.       Лайт вскинул бровь:       — То есть, ты подтверждаешь? Ты и эта красивая женщина с кристаллами — пара в традиционном смысле?       — Да, — сказал L.       И его понесло:       — Я не вру. Это обязательство… оно абсолютно. Она — не инструмент. Она… Она — единственная причина, по которой я все еще считаю это пространство пригодным для функционирования. И да, у меня есть перед ней обязательства. Самые серьезные из возможных.       Мгновенно L осознал, что только что сжег все мосты, объявив об эксклюзивных отношениях с женщиной, которая три месяца назад потеряла жениха и сейчас, вероятно, смотрела на него с тихим ужасом.       О боже, что он наговорил…       L судорожно схватил стакан с соком, чтобы скрыть то, как дрожат руки.       Как теперь возвращаться в штаб? Как вообще с ней разговаривать? Как сесть в кресло напротив нее и не умереть на месте от стыда?       Меж тем Лайт, почуяв кровь, подался вперед, приняв вид искренне заинтересованного друга.       — Это… по-настоящему впечатляет. Прости мою настойчивость, просто я до последнего считал, что твой мир ограничен алгоритмами. Удивительно, что кто-то смог… пробиться через твой интеллект. Она, должно быть, совершенно особенная. Как вы познакомились?       У L пересохло во рту. Лица Наоми Кира не видел и увидеть не мог, но полагаться на исключительную лояльность шинигами не стоило — никто не знал, насколько переменчиво настроение этого существа. Вдруг завтра Рюк рассердится на них за что-то или проникнется внезапной симпатией к Лайту, и вернет ее фотографии обратно? Тогда, если Кира прощупает след, сможет на нее выйти.       Можно было просто отрезать, что он не собирается это обсуждать, но L снова понесло.       — Это было… стечение обстоятельств, — выговорил он, не поднимая глаз. — Общие интересы. Она оказалась в моем поле зрения в критический момент.       Лайт понимающе кивнул.       — И какая же она на самом деле? Каково это — быть рядом с ней?       В голове у L пронеслись образы: Наоми, сосредоточенно перебирающая кристаллы; Наоми, рисующая руну Соулу; Наоми, сумевшая приручить бога смерти простой вежливостью, пахнущая ирисами и миндалем, восторженно рассказывающая легенды, легко манипулирующая маньяком, смущенно краснеющая, потому что случайно назвала его интеллект сексуальным…       — Она… — L запнулся. — Она прекрасна. Рядом с ней все обретает смысл. Даже те вещи, которые я раньше считал белым шумом.       — Звучит… возвышенно. Но вот что мне не дает покоя, — Лайт слегка наклонил голову. — Ты сам понимаешь, насколько ты специфичен. Твои привычки, твой характер, твоя диета… Как ты думаешь, что такая женщина нашла в тебе?       L поднял на него бесконечно печальный взгляд.       — Понятия не имею, — тихо сказал он. — Я задаю себе этот вопрос каждые четырнадцать минут. С точки зрения вероятности — это статистическая аномалия. Я не предлагаю ей ничего, кроме проблем и… специфического общества. Вероятно, это ее ошибка. Но я не готов на нее указать.       — Все очень просто, если перевести с твоего протокольного на человеческий, — подвел итог Лайт. — Ты ее очень сильно любишь, но при этом почему-то до смерти ее боишься. Словно она — единственный человек в мире, способный тебя уничтожить просто тем, что существует.       L не ответил, схватив ложку и начиная ковырять дно пустой креманки.

***

      Наоми сидела, не шевелясь.       Это что только что было?       Ладно, допустим, то, что у него есть девушка, он мог заявить, чтобы та девчонка от него отстала, потому что запаниковал. Уточнил, что она умная… ну, потому что рядом сидел Лайт. Наверное. Чтобы поддержать легенду, потому что уже упоминал ее дисциплинированный ум.       А потом?       Потом все это — что она единственная причина, что она прекрасна, что у него серьезные обязательства — это зачем?       И этот проклятый Лайт вцепился в него, как акула, а он, вместо того, чтобы поставить того на место, взял и… и снова признался ей в любви?       Нет. Не признался. Это полевые условия. Это психологическая манипуляция. Он просто слишком вжился в роль!       Или нет. Там же Лайт. Лайт — Кира. Возможно, у него есть не только способность убивать на расстоянии, но и дар внушения, и он загипнотизировал L, заставив нести этот бред, чтобы его дискредитировать.       Или это шифр. Точно. «Она прекрасна» означает «Я нашел след», а «вещи, которые он считал белым шумом» — это указание на координаты тайника. Каждое слово — это зашифрованное послание, которое она должна расшифровать, а она сидит тут и думает о чувствах!       Стоп, это точно бред, какой к черту тайник в штабе?       Точно. Бред! Она сошла с ума. Ей все это слышится. На самом деле микрофон передает только шум столовой, а ее измученный горем мозг дорисовывает признания. У нее слуховые галлюцинации на почве посттравматического расстройства и ей нужно срочно выпить успокоительное.       L на экране выглядел совершенно несчастным.       Наоми захотелось одновременно обнять его и провалиться сквозь землю. Потом — просто провалиться сквозь землю; прошло же только три месяца! Она должна оплакивать Рея! Она его любила! Какого черта она… вообще это слушала? Какого черта ей было приятно?       Может, соврать, что микрофон выключился? И камера заодно? Или на самом деле выключить. Сбой в сети. Системный глюк. Рюк решил пошутить и вырубил связь. Но если она оставит связь включенной — он поймет, что она все слышала и… не возражает?! О боже, это же все равно что сказать «Продолжай, мне нравится»!       Или она заснула. Нечаянно. Устала после вчерашней долгой болтовни с Лайтом и отключилась вместо камеры прямо в кресле. И проснулась уже когда он вернулся домой.       Или упала в обморок. У нее же стресс. Это могли быть последствия.       Нет, она не настолько хрупкая, чтобы падать от стресса в обмороки. Паническая атака! Ее накрыла паника и она ничего не слышала, ей было плевать на все, она была в режиме выживания.       Может, вообще уйти?       Нет, это самоубийство. Лучше запереться в ванной. Навсегда. Здесь не одна ванная комната, она никому не помешает.       А если он специально? А если это его эксперимент? Может, он хочет посмотреть, как долго агент ФБР в трауре сможет сохранять самообладание после признания в любви в прямом эфире?       На секунду эта мысль принесла облегчение, но потом она снова посмотрела на экран, где L, скорчившись, ковырял пустую креманку с таким видом, будто только что добровольно взошел на плаху.       Зачем ему эти эксперименты? Какая разница, как она отреагирует?       Он же правда ее боится, он же знает, что она слышала, он же понимает, что ее это шокировало. Зачем он тогда все это сказал? Ну зачем? Он не мог хотя бы год подождать? Год — это уже достаточный срок, чтобы жить дальше, а сейчас прошло только три месяца!       Может, позвонить маме?       О, прекрасная идея. «Алло, мам, тут международный детектив признался мне в любви перед серийным убийцей, используя меня как щит от первокурсницы. Что мне делать? А, точно, забыла сказать, на самом деле я не утонула в Гудзоне».       Ванная. Да. Запереться в ванной и включить воду. На полную мощность. А еще лучше — просто залезть под одеяло и сделать вид, что ее не существует. Или под кровать. Или в подвал. Тут должен быть подвал. Она возьмет с собой кристаллы и Ватари, Ватари будет готовить еду…       Наоми закрыла лицо руками, но сквозь пальцы все равно видела монитор. L закончил обед. Скоро он пойдет на следующую пару, а потом вернется сюда и с ним придется разговаривать. А как, черт побери, с ним разговаривать?       Притвориться мертвой.       Нет, тогда он запаникует. Лучше притвориться, что у нее амнезия. L? Какой L? Какая лекция? Она весь день читала техническую документацию по серверам и ничего не слышала.       Так, стоп, она должна рассуждать как серьезный взрослый человек. Лунный камень! Ей нужен лунный камень, он проясняет мысли!       Вскочив с кресла, Наоми метнулась к соседнему столу — там были самые важные для ее ситуации кристаллы, которые должны были находиться под рукой, и, схватив лунный камень, прижала ко лбу.       «Вселенная, что мне делать?»       Для начала успокоиться. Ничего ужасного не произошло, ее просто поставили в смущающее безвыходное положение. Никто не умер, все в безопасности. Все в порядке. Другой рукой Наоми взяла бирюзу и прижала к макушке, представляя, как паника выходит наружу, покидая тело и разум.       Она вообще ничего не скажет. Она будет сидеть за монитором и делать вид, что работает. L вернется и заговорит первым. Она так уже делала, и это срабатывало — он сам себе все объяснял и оставался доволен. Сейчас он смущен и напуган не меньше, чем она, так что с порога должен вывалить поток фактов, почему все сказанное не было признанием, а она выслушает и подтвердит — да, так и есть. Это манипуляция Лайтом, игра на публику, да хоть секретный код для инопланетян, она все примет за чистую монету и даже сама подкинет несколько новых обоснуев, почему он прав — и всё. Все счастливы, все спокойны, все продолжают работать.       А если он вернется и заявит, что это действительно признание?       Нет, L так не сделает. Наверное.       А может, он считает три месяца достаточным сроком для того, чтобы пережить трагедию и двигаться дальше? У него же не было жениха!.. ну, то есть, невесты. У него никого не было. У него вообще нет опыта в таких отношениях, а она ведет себя спокойно — не рыдает в подушку, не проявляет видимых симптомов депрессии, нормально спит, с аппетитом ест, искренне радуется ерунде вроде кристаллов — и он мог решить, что она в порядке, тема закрыта. И что тогда?       Она же не хотела ему отказывать! Она просто была обязана!       Так. Стоп. Она была лучшим полевым агентом, а бывших в ФБР не существует. Стратегия. Надо продумать стратегию.       Наоми села обратно в кресло, не отводя камней от лба и макушки — помогали то ли камни, то ли собственная странная вера в их вероятную пользу, но постепенно разум нарисовал целых три стратегии по трем сценариям.       Вероятность 85% — L зайдет, забьется в кресло и выдаст пулеметную очередь из цифр и гипотез. Тогда она будет внимательно слушать, кивать и вставлять реплики исключительно по делу. Если он вскользь упомянет обед и скажет нечто вроде: «Это было необходимо для дезинформации Лайта», она ответит: «Разумеется. Это было логично. Я сразу поняла, что ты расширяешь пространство маневра». Конфликт будет исчерпан и оба продолжат делать вид, что они роботы. Точнее, профессионалы.       Вероятность 10% — L купит цветы (что само по себе аномалия) или принесет какой-нибудь нелепый подарок, подтверждающий его социальные обязательства. Тогда Наоми применит технику вежливого онемения — возьмет, поблагодарит, но не спросит, почему и зачем, и переведет тему на качество записи микрофонов в столовой. Тема закроется сама собой и оба продолжат делать вид, что они роботы. Ну, то есть, профессионалы.       Вероятность 5% — он сядет рядом и скажет, что все, что он наговорил Лайту — правда.       Тогда — спокойно посмотреть в глаза. Сказать что он переутомлен и работа под прикрытием рядом с Кирой вызывает у него когнитивные искажения. Если не поможет — мягко напомнить про Рея.       L уйдет в глубокую саморефлексию, Наоми уйдет плакать в ванную, конфликт будет исчерпан и они оба продолжат делать вид, что роботы.       Ну, точнее, профессионалы, конечно же.       Вероятность того, что L приведет с собой единорога (агент Мисора просчитывала все варианты) стремилась к нулю. В Токио дефицит единорогов. Скорее он притащит коробку пончиков и скажет, что это метафора бесконечности его… уважения к ее дисциплинированному уму.       Все. Время пошло.

***

      Машина плавно скользила сквозь вечерний Токио. L сидел на заднем сиденье и прокручивал в голове варианты развития событий в штабе, где каждый следующий был страшнее предыдущего.       Вероятность 12% — штаб будет пустым, потому что Наоми ушла. Сбежала. Сменила имя и уехала в Тибет.       Это самоубийство, она так не сделает, но если вдруг так и будет — объявить план «Перехват», задействовать все спутники, найти и извиниться через громкоговорители в аэропорту.       — Ватари, подготовь вертолет, — хрипло позвал L. — И, возможно, бункер в Гренландии. Мне… мне нужно будет где-то жить, когда она меня возненавидит.       Ватари тихо хмыкнул в усы.       L уткнулся носом в колени.       Вероятность 25% — она в штабе, но заперлась в ванной. Тогда он будет сидеть под дверью и просовывать туда записки с математическими доказательствами того, что в условиях стресса вербальные ошибки неизбежны.       — Ватари, — снова позвал он, — купи набор отмычек… нет, это грубо. Купи самые дорогие ароматические свечи и успокаивающую соль для ванн. Много. Пятьдесят килограммов.       Ватари сказал нечто вроде «угу». L все равно его не слушал.       Вероятность 40% — Наоми плачет.       Тогда он… тогда он буквально сгорит со стыда.       — Ватари, аптека! — вскинулся L. — Все лучшее успокоительное, что разрешено законом! И шоколад с 99% какао. И кристаллы! Розовый кварц — он же про любовь? Нет, розовый нельзя. Аметист! Он успокаивает нервную систему. Найди самый большой аметист в Японии!       Да, у нее уже есть аметист, но пусть будет еще, это не повредит, ей же нравятся аметисты…       L тоскливо посмотрел в окно.       Вероятность 23% — в штабе все спокойно и она работает.       Если так — это ловушка и на самом деле она ждет объяснений. Тогда… сказать, что это было вранье? Но это не вранье. Не совсем вранье. Она не его девушка, но все остальное было правдой. Если сказать, что вранье — она обидится. Если сказать правду…       — Ватари, — снова подал голос L, когда машина заехала на подземную парковку штаба. — Забудь про вертолет. Купи пончики с малиной. Много. И… и еще один кристалл. Цитрин. Говорят, он помогает прийти к взаимопониманию.       — L, вы выглядите так, будто собираетесь на допрос к Кире, — мягко заметил Ватари, глядя в зеркало заднего вида.       — Кира хотя бы не заставляет меня чувствовать, что внутренние органы превращаются в зефир, — пробормотал L и вышел из машины, пошатываясь на негнущихся ногах. Ватари протянул ему пакет с самым горьким шоколадом в мире.       Зайти, положить шоколад рядом с ней, буркнуть, что это для улучшения когнитивных функций, и немедленно залезть под свой стол. Если она не начнет стрелять — значит, переговоры прошли успешно.       «Наоми, пожалуйста, просто притворись, что у нас обоих амнезия», — взмолился он про себя и приложил карту к замку.

***

      Теперь на столе рядом с Наоми лежали янтарь, гематит, аметист и аквамарин. Медово-золотистый янтарь казался теплым на ощупь даже на расстоянии, аметист преломлял свет мониторов, рассыпая по столу холодные сиреневые искры, почти прозрачный аквамарин переливался цветом морской воды в пасмурный день. Гематит она держала в руках, не сводя взгляда с графика активности серверов.       L вошел бесшумно и замер у нее за плечом. Прошла секунда. Пять. Десять.       Затем на край ее стола медленно опустилась плитка шоколада с 99% какао, а рядом еще один кристалл — ярко-желтый цитрин.       Шоколад и камень. Это было по второму сценарию. Надо было бежать. В ванную. В подвал.       Нет, лучше сразу в Кабо-Верде. Почему в Кабо-Верде? А почему бы и не туда?       — Наоми, — голос L прозвучал так, будто он только что пробежал марафон и одновременно пытался проглотить ежа.       Наоми медленно повернулась в кресле, стараясь сохранить лицо профессионала. L был взъерошен больше обычного, уши у него пылали, в глазах плескался экзистенциальный ужас, и от одного его вида маска дрогнула.       — L? — она постаралась, чтобы это прозвучало вопросительно-деловито.       Он открыл рот, закрыл и снова открыл, судорожно впившись пальцами в край кофты.       — То, что я сказал… в столовой, — наконец начал он, глядя куда-то в район ее локтя. — Про обязательства. Про… функционирование. Лайт подумал, что это стратегия. Ты, вероятно, тоже построила гипотезу, что это дезинформация для создания конкурентной среды. Это было бы логично. Это было бы профессионально.       Наоми почти успокоилась — сейчас он скажет, что это вранье и они разойдутся миром — но внезапно L поднял на нее отчаянный и совершенно безумный взгляд и выпалил:       — Но это правда!       …все. Вот оно. Надо сказать, что он переутомился. Или притвориться мертвой. Или разыграть амнезию. Или запереться в подвале…       — Но! — L вскинул палец. — Я знаю. Три месяца. Восемь дней. Траур. Рей. Я все посчитал. Это статистически недопустимо — требовать от тебя реакции сейчас. Поэтому… я просто подожду!       Наоми моргнула.       — Подождешь?       — Да! — L начал активно жестикулировать. — Если ты не готова — это нормально. Если тебе нужно пространство — я пойму. Ты можешь даже уехать в Тибет! Я попрошу Ватари, он купит тебе там бункер. Или замок. С высокоскоростным интернетом и запасом кристаллов на сто лет! Я не буду мешать. Если ты решишь, что готова… лет через миллион… миллиард… когда энтропия Вселенной достигнет максимума… то хорошо. Я буду там. С шоколадом.       Наоми снова моргнула.       Это что… это была та самая серьезная взрослая реакция? Ну, почти, за исключением Тибета и энтропии Вселенной?       И ей не надо прямо сейчас ни отказывать ему, ни предавать память Рея?       Медленно отложив гематит, Наоми взяла цитрин, рассматривая золотисто-желтый блеск граней. Потом посмотрела на L.       L выглядел так, будто прямо сейчас ожидал либо удара током, либо немедленной депортации из реальности.       — Значит, ты будешь там, — тихо сказала она. — Это… это хорошо. Год… или полгода… — и, не сумев договорить, спрятала лицо за кристаллом.       — Полгода… — повторил он шепотом. — Полгода — это… это 182 дня. Это 4368 часов. Если учитывать високосный год, то погрешность составит… — его голос дрогнул. — Я… я занесу это в календарь. В зашифрованный раздел. С приоритетом «Альфа».       Наоми нервно хихикнула, не отводя цитрин от лица.       — Значит, — L рискнул взглянуть на нее, — я могу продолжать… приносить шоколад? И… изучать свойства других минералов? Чисто в исследовательских целях, чтобы сократить эти 182 дня до… наиболее комфортного минимума?       Нервный смешок чуть не превратился в такой же нервный всхлип. Наоми прижала кристалл ко лбу.       — Да… конечно… и я не улечу ни в какое Кабо-Верде, что мне там делать…       — Нет-нет, никакого Кабо-Верде, — быстро заговорил L, шагнув к ней и присев рядом на корточки. — Там слишком высокая влажность. Это вредно для техники. И для… для кристаллов. Им нужен токийский воздух. И… и мне тоже. Наоми, посмотри на меня. Пожалуйста.       Она опустила кристалл от лица так, чтобы были видны глаза.       — Нам не нужны бункеры. И Кабо-Верде тоже не нужно. Нам нужно… просто довести это дело до конца. Вместе. А время… — он чуть склонил голову набок, — время в этом штабе течет по моим правилам. Если тебе будет слишком тяжело, я… я просто остановлю все часы.       Наоми захотелось разрыдаться. L добавил совсем тихо, почти шепотом:       — Ты не должна справляться с этим в одиночку. Можешь использовать мое присутствие как… как гематит. Чтобы заземлиться. Я буду твоим заземлением. Это логически обоснованная для меня роль.       Как же Наоми хотела его обнять. Как же она злилась на все сразу — на всех — на Рея, потому что он умер и она должна быть ему верной, на Киру, который его убил, на Рюка, который подкинул Кире Тетрадь, на L, потому что из-за него ей было сложно сохранять верность жениху, на себя, потому что она застыла в идиотском промежуточном состоянии, на Вселенную, которая все это допустила…       L придвинул к ней пачку шоколада.       — Съешь кусочек. Глюкоза и эндорфины. Статистически доказано, что это помогает при… внезапных изменениях жизненных планов.       Наоми схватила шоколад и откусила так, будто это была чья-то голова — и, отложив плитку, крепко сжала его руки. Это было единственное, что в ее глазах не выглядело предательством.