Часть 27. На твою боль — нет времени.

В нашем доме воцарилась странная, хрупкая тишина. Не та, что бывает после ссоры, а тишина дипломатического приема — все фразы отшлифованы, улыбки выверены, дистанция ощущается тактильно, словно между нами протянули незримый бархатный канат. Я не сдержала слово, хоть и старалась как могла. Я была «присутствующей». Готовила завтрак, спрашивала о его дне вечером, глядя не в глаза, а на тот же галстук. Отвечала «да», «нет», «как интересно». Наша кровать стала шириной с Ла-Манш. Мы лежали на разных берегах, и море простыней между нами было холодным и непроходимым. Он пытался. Однажды вечером вошел в комнату, взгляд его был тяжелый, налитый свинцом желания и будто какого-то отчаяния. Не сказал ни слова. Просто взял книгу из моих рук, стал целовать, своим телом прижимая к кровати. Это не была любовь. Это был штурм. Грубый, властный, где каждая минута кричала: «Я здесь! Чувствуй!». Я чувствовала. Физически — да. Но внутри, где раньше отзывалось эхом каждое прикосновение, стояла ледяная, звонкая пустота. Я смотрела в потолок поверх его плеча и думала, что мы как два актера, отыгрывающие страстную сцену по затертому сценарию. Зал аплодирует, а за кулисами — пыль и усталость. После он замер, тяжело дыша мне в волосы. Его «Прости» прозвучало хрипло и не в адрес грубости, а как бы за что-то большее. «Всё ведь в порядке» — сказала я голосом без красок, но изо всех сил стараясь сделать вид что всё действительно в норме. Тишина снова заполнила комнату, теперь густая, как смола. После были рождественские праздники, поездка к морю, только вот растопить тот лед что образовался за это время внутри мне не удавалось… Никак. Три дня спустя после нашего возвращения с каникул я наводила порядок в месте где была старая гардеробная. Во время ремонта её упустили из вида, и чтобы отвлечься я решила подготовить место для грядущих работ. На полке, среди коробок с сумками, моя рука наткнулась на бархатистую маленькую шкатулку. Не моя. Внутри — пара серег. Вычурных, с крупным жемчугом. Не мой стиль. На бархате внутри была уже стершаяся от времени монограмма: «N.O.». Нолвенн Оливье. Не ревность. Острая, тошнотворная усталость. Как будто я убираю, убираю, а пыль прошлого все просачивается сквозь щели. Я поставила шкатулку на туалетный столик Жордана. Просто как факт. Он увидел вечером. Захлопнул крышку резко. «Зачем ты это вытащила?» «Я нашла. В старой гардеробной.». «И что? Теперь инвентаризацию всех забытых вещей проводить? Искать призраков в каждом шкафу?» — раздражение в его голосе было направлено на меня. За то, что напомнила. И в этот момент что-то внутри тихо сломалось. «Я устала, Жордан. Устала от войны на два фронта. С твоими призраками снаружи и с этой ледяной тишиной здесь». «Какая тишина? Мы разговариваем!» «Мы обмениваемся информацией! Как коллеги! Мне нужно… воздуха. Пространства. Чтобы вспомнить, кто я, когда меня не определяют все эти драмы». Он замер. «Что ты хочешь сказать?» Произнёс он внимательно глядя мне в глаза. «Сара звонила. Они едут с мамой в Тоскану. Я хочу поехать с ней. На неделю» Снова над нами нависло молчание. Длинное, тяжелое. «Как знаешь» — наконец выдавил он. Голос был плоский. «Если тебе это так нужно… чтобы «подышать». Уезжай» Он не сказал «останься», не предложил поговорить, как это было раньше. Неужели его уязвленное эго оказалось сильнее страха меня потерять в этот момент?

***

У Сары в Тоскане было по-настоящему светло. Солнце, старые каменные стены, запах апельсин. Я спала по три четыре часа. Старалась смеяться с Сарой не подавая вида тревоги. А по ночам, глядя на итальянские звезды, думала о нем. О том, чьи руки в темноте находили мои без промаха. Кому я, в глубине души, все еще верила. Я писала короткие сообщения. «Доехали. Здесь очень красиво». Он отвечал с задержкой. «Хорошо». «Будь осторожна, береги себя». Сухо. Я списывала на его загруженность в начале года. Решила, что завтра позвоню. Скажу, что скучаю. Утро было райским. Я решила позвонить Жордану после завтрака, сделать первый шаг, ведь так больше продолжаться не может… В кармане завибрировал телефон от настойчивых оповещений. Отправитель: Нолвенн Оливье. Первое сообщение было: «Алис, мне жаль, что ты сейчас видишь это. Но я не смогла сдержаться, когда увидела этот слив. Ты не верила мне, а я злилась на судьбу и думала что возможно именно ты его исключение… Увы, у него исключений нет. Если захочешь поговорить… просто позвони, я пойму тебя лучше, чем кто-либо.» Моё сердце и дыхание замерло.Из-за дрожи в пальцах я не с первого раза сумела включить видео которое было вложено в сообщение. Короткий ролик. Снято на телефон из толпы. Площадь перед зданием где проводилось мероприятие по случаю дня рождения Le Figaro. Ночь. Группа людей выходит через боковой выход. В центре между охраной — двое. Жордан. С улыбкой. Шагает спокойно держа в одной руке подарочный пакет, другую держит привычно в кармане. Рядом, в полушаге, — она. Ее длинные светлые волосы— резкий контраст с его темным силуэтом. В этом хаосе на фоне криков «оператора» они выглядят… едино. Расстояние между ними — ничтожное, интимное… Он поворачивается, чтобы улыбнуться в знак приветствия окликнувшему его мужчине, едва по его губам можно прочесть фразу «добрый вечер». После чего они садятся в его машину. Вместе. Как будто так и должно было быть. Конец видео. Я передала телефон Саре. «Что там?» — сказала она, но глядя на меня, в её голосе уже была тревога. «Посмотри дату и время. Вчера, ночью…» Сказала я сглотнув ком в горле. Вчера, он был в Парижа, на официальном мероприятии, вместе с другой девушкой… И я узнаю это из слитого видео… От Нолвенн. Следом от неё пришло новое сообщение. Фото уже явно не от постороннего случайного человека. Жордан и эта девушка внутри, на самом вечере. Она смотрит на него снизу вверх, с полуулыбкой. Он смотрит вперед, но уголок губ поднят. Подпись: «А это — за час до «побега» Мастерский удар. Она демонстрировала не измену, а близость. Публичную, скрываемую от меня. И этот случайный слив делал все страшнее — будто сама судьба выставила напоказ то, что он прятал? Я набрала его номер. Прямо сейчас. Гудки. Голосовая почта. Сбросила. Набрала снова. Тот же результат. Сара набрала с своего. Он ответил почти сразу. Ее лицо стало каменным. «Жордан. Где ты? Алис только что…» Пауза. Она слушала. «Что? Какое совещание? Почему ты…» Другая пауза, длиннее. Краска спадала с ее щек. «Жордан, она получила… Да, от Нолвенн. Видео со вечера. И фото. Что происходит?» Я слышала невнятное бормотание в трубке. Усталый? Раздраженный? Виноватый? «Он говорит… — тихо сказала Сара, прикрыв трубку, — что это ерунда. Что все фото и видео — рабочие моменты. И что…» Она замялась. «И что?» Едва смогла выдавить из себя я. «И что ему сейчас некогда. Срочное совещание по инциденту с фермерами. Он… перезвонит позже. Когда разберется с этим бардаком» Я посмотрела на нее. В моих глазах не осталось ничего, кроме ледяного понимания. «Разберется с «бардаком» — повторила я. «Видишь? В его «бардаке» теперь есть охрана, рабочие моменты, другая женщина, фермеры и Нолвенн. А я… я — та часть «бардака», на которую у него «нет времени» прямо сейчас.» Посмотрев в глаза Саре я попыталась вдохнуть, но внутри будто тысячи игл пронзили легкие. Я медленно отвернулась от подруги, земля ушла из-под моих ног. Солнце вдруг слепило, вызывая тошноту. «Он не стал отрицать, что был с ней весь вечер. Не выразил ярости на Нолвенн. Не испугался, что я это увидела. Он сказал «перезвоню». Когда разберется. Сначала — с важным. С публичным. Потом, может быть… со мной». Голос мой был мертвым и плоским. «Я уезжаю Сара. Проводишь?» «Куда?? Зачем Алис?!» «Хочу побыть одна,чем дальше от Италии и Франции тем лучше.» Подытожила я. «Алис, подожди! Умоляю тебя не делай поспешных выводов! Я тебя никуда не отпущу! Никуда ты не поедешь в таком состоянии одна!!» — Сара вскочила с места, на её лице был страх и растерянность. «Нет. Он уже все сказал. Своим молчанием вчера. Своим «некогда» сегодня. Своим безразличием и предательством. Он выбрал, какой огонь тушить первым. И это не я». Я повернулась и пошла в дом — собирать вещи. За спиной оставалось щемяще-прекрасное утро, разбитое вдребезги случайным слитым кадром, и присланным моим личным призраком. И самое страшное было не в том, что он, возможно, изменил. Самое страшное — что в его мире, полном протоколов и женщин, для моей боли просто не нашлось срочного времени. Я пошла в дом — не шагала, а плыла сквозь густой, как сироп, воздух. Руки сами находили вещи в шкафу, складывали их в чемодан с методичной, нечеловеческой аккуратностью. Каждая складка на платье, каждый ремешок на туфлях — крошечный, понятный ритуал в мире, где рухнуло все большое и важное. Я думала, что разорвусь от крика, что во мне взорвется вулкан слез, боли, унижения. Но внутри была лишь беззвучная, черная пустота. Тишина после взрыва, который уничтожил не только будущее, но и прошлое — стирая с него все краски, оставляя лишь пепельный налет лжи, чудовищной лжи, равнодушия и предательства. И в этой леденящей тишине проросла самая невыносимая мысль. Маленькая, острая, как осколок стекла в сердце. Я представила его сейчас. Не кающегося. Не раздавленного виной. А занятого. Сидящего на том самом «срочном совещании», поправляющего манжеты, отдающего распоряжения о контроле над повесткой. Говорящего о «сливах» и «репутационных рисках». И где-то на задворках его сознания, в самом низу списка дел, под пунктом «урегулировать бытовые вопросы», маячил пункт «Алис». Позвонить. Успокоить. Найти нужные слова, которые сведут его вину к досадному недоразумению, а мою боль — к женской истерике. Он уже строил новую реальность. Ту, где он — политик, попавший в неловкую ситуацию. А я — девушка, которая чего-то не поняла, которой нужно все терпеливо объяснить. Уверена он уже начал писать эту версию для нас обоих. Без моего согласия. И вот этот осколок — мысль о его спокойной, деловой занятости, пока моя жизнь рассыпалась в пыль от одного полученного видео, — вот он-то и разорвал плотину. Не с криком. С тихим, хриплым всхлипом, который вырвался будто против воли. А за ним хлынули другие. Не истеричные, а глубокие, беззвучные, выворачивающие душу наизнанку. Слезы текли по лицу горячими, обильными потоками, но звука не было — только прерывистое, мучительное дыхание и ощущение, что из меня вытекает не влага, а сама жизнь. Последние обломки доверия, последние остатки той Алис, которая верила и надеялась… Они таяли и уплывали вместе с этими слезами, оставляя после себя лишь холодную, незнакомую пустоту. Я плакала не только о нем. Я плакала и о себе. О той, которая умерла здесь, под солнцем чертовой Италии, получив на телефон не доказательство измены, а куда более страшное доказательство — что она перестала быть для него срочной. Что ее боль можно поставить в очередь. И что эта очередь, возможно, никогда не дойдет до ее номера. Присев на кровать я закрыла глаза, казалось что сердце изнутри вот вот сломает ребра, и в этой боли я слушала такую новую, абсолютную тишину. Ту, что наступает после того, как лопнула последняя, самая крепкая, самая железная струна моей души.