Часть 28. Куда уходят те, чью душу, веру и чувства растоптали?

Знакомо ли вам чувство, когда физически вы все еще живы, а внутри… пусты, разбиты, будто хрустальный бокал в руках заядлого гуляки, который даже не услышал звон? Просто посмотрел на осколки, пожал плечами и пошёл дальше, к следующему тосту. Надеюсь, вы никогда не испытаете эту боль. Я умоляла Сару отпустить меня. Со слезами, которые жгли лицо солью настоящего, а не театрального, отчаяния, она приняла моё решение. И, взяв чемодан, я поехала в аэропорт. По дороге отключив телефон. Он был последней ниточкой, связывающей меня с тем берегом. Я перерезала её сама. А жить-то теперь как? Как мне дальше с этим жить… без него… Каждое слово «без него» вонзалось в грудную клетку новым холодным гвоздём. Глотая слезы, заметила, как водитель обеспокоенно смотрит на меня в зеркало заднего вида. Не с любопытством. С той глубокой, усталой жалостью, которой стыдятся взрослые люди. Этой жалостью сейчас был пропитан весь мир вокруг меня, и дышать им было невозможно. «Если Вам нужна помощь, скажите…» — снова посмотрев на меня, нерешительно произнёс водитель. Его голос прозвучал как из-за толстого стекла. Сделав над собой усилие, я попыталась изобразить подобие улыбки. Отрицательно покачала головой. Мышцы лица будто заржавели, улыбка получилась так себе. Аэропорт был как небольшой улей. Люди суетились, и шум их голосов заполнил мою голову. Однообразный, белый гул. Как будто меня погрузили под воду. Оно и к лучшему, подумала я. В тишине я бы услышала, как трескается что-то последнее внутри. Я посмотрела на себя в отражение стекла двери. Там стояла незнакомая девушка с глазами-провалами и лицом, на котором боль выжгла все краски. Я отвернулась. И что дальше, Алиса? Во Францию ни ногой? Определенно. Страна, которая его родила, теперь казалась его сообщницей. Не представляю, что сейчас будет происходить, когда это видео увидят все наши общие друзья… меньше всего я хочу с кем-то всё это обсуждать и уж тем более слышать слова сочувствия. Такого предательства и унижения я не испытывала никогда в своей жизни… Унижения не от факта, а от формата. Узнать о крахе своей вселенной из спама от бывшей девушки — это какой-то новый, изощрённый уровень падения. А родители? Что я скажу его родителям? А своим? Почему-то я испытала страх. Будто не справилась с тем, что мне доверили беречь… Будто это я разбила фамильную вазу, которую мне на время вручили, а я вообразила, что она моя навсегда. Но разве есть в этом моя вина? Виноваты любящие? Виноваты верящие? Тогда да. А ещё стыд. Мне так хотелось позвонить маме и сказать, как мне невыносимо больно, как я хочу, чтобы она обняла меня, как в детстве, когда ты поранилась… подула на мою душу, как на порез на пальце, и мне стало бы легче. Но детские ранки затягиваются. А эта — зияла, и из неё вытекала я сама. Да только сейчас изрезано было сердце на куски, а перед родителями был стыд… Стыд быть той, кого бросили. Стыд недосмотреть, не удержать, проиграть. Снова из глаз покатились слезы. Они текли молча, не сотрясая тело, будто внутренний резервуар с болью просто переполнился и начал тихо протекать. Такая вот ирония: я не смогла полюбить эту страну, будто чувствуя, что она никогда не примет меня. Что её каменные улочки и высокие окна будут смотреть на меня сверху вниз, как на временную гостью. Да, она так же не полюбила меня, но его сердцем. Она забрала его себе обратно. Я попыталась сделать глубокий вдох-выдох. Воздух был колючим. Оставаться в Италии я тоже не хочу, здесь всё напоминает мне о нём… даже этот аэропорт… И куда мне себя теперь деть? Куда обычно уходят те, чью душу, веру и чувства растоптали? В никуда. Они просто перестают быть. И я чувствовала, как постепенно перестаю. Внезапно за своей спиной я услышала диалог пары молодых людей, собиравшихся приобрести билеты на ближайший рейс в Берлин. Что ж! Пусть это будет знаком! Знаком в пустоту. Весь полет я изо всех сил старалась не думать ни о чем. Но мысли, будто клубок змей, то и дело шипели: «Ты сама во всём виновата, ты подтолкнула его к этой измене, ты создала для него эти условия, в которых он почувствовал себя в прошлом! Ты сама виновата! Ты всё уничтожила! Ты! Ты была недостаточно яркой, недостаточно удобной, недостаточно… его. Ты отступила, дала ему пространство — и он тут же нашёл, чем его заполнить. Не тобой». Сердце в груди замирало и переворачивалось, будто я спускаюсь на скорости с самой высокой горы… и нет ни тормозов, ни дна. Снова вдох, выдох с болью… Боль стала ритмом. Вдох — острая вспышка под ребром. Выдох — свинцовая тяжесть. Перелет казался вечным. Но наконец — посадка. Дальше как в тумане… такси, отель, где когда-то мы с родителями останавливались во время семейного отдыха. Здесь пахло детским счастьем и безопасностью. Теперь запах казался призрачным, насмешливым. Оформление прошло быстро. В номер дошла и вовсе на автопилоте. Ноги несли сами, пока разум витал где-то позади, в кресле самолёта, в такси, на тосканской веранде. Выпила стакан ледяной воды. И, оперевшись о стену напротив двери, сползла по ней вниз… Стена была холодной и шершавой.Единственное, что было реальным. Градом текущие слезы застилали глаза… Сидя на полу, практически забившись в угол, я повторяла в мыслях лишь одну фразу: «Неужели не любил…» «Неужели все эти слова и действия, то будущее, которое мы рисовали, — всё это было просто… красивой декорацией? А я одна верила, что это настоящий дом?» Я не знаю, сколько прошло времени, возможно, час, а может, и больше. За окном напротив меня стало темнеть. Тени поползли по стенам, смывая краски дня, и это было кстати. Мой мир тоже стал чёрно-белым. С трудом поднявшись, я скинула обувь. Каблуки глухо стукнули о паркет. Звук одиночества. Достав из сумки успокоительные, я выпила уже привычные мне за эти недели 2 таблетки. Ритуал отчаяния. Белые капсулы порядка против чёрного хаоса внутри. Телефон… нужно как-то сообщить Саре, она ведь переживает за меня… но слышать её сейчас мне тоже не хотелось. Её голос был бы голосом из той жизни. А та жизнь лопнула. Тем не менее, я пересилила себя. Отключив авиарежим, я замерла. Сообщения градом посыпались, сменяя друг друга. Рейчел. Виктор. Матильда. Алекс. Сара. Остальных отправителей я пролистывала, даже не читая имён… будто ища того самого… и нашла. Жордан… в самом конце я увидела сообщение от него… едва смогла сглотнуть ком в горле. Он был таким же, как и всё в последнее время — не в начале списка. Не открывая ни одного из всех, я дрожащими пальцами нажала на его имя. «Я не могу дозвониться!!! Ты соображаешь, что ты делаешь?! Где ты находишься?!» Ни слова о видео. Ни слова о ней. Ни «прости». Только гнев. Только контроль. Только «ты делаешь». Как будто крах нашей вселенной — это моя очередная самодеятельность. Но едва я дочитала его сообщение — звонок. От него. Сбрасываю. Снова звонок. Так повторяется трижды. Настойчивый, яростный «стук в дверь», которую он сам же захлопнул. В этот момент мне продолжают сыпаться сообщения. Жюли. Снова Сара. Матьё. Жордан, читаю: «Возьми трубку!!! Алис! Черт возьми, ответь мне!» Тон командира, который обнаружил, что солдат дезертировал с поля боя, которое сам командир и поджег. Снова звонок. Сбросила. Судорожно пытаюсь набрать Сару как можно быстрее. «Да! Алло! Алисия! Алло!» — едва не в слезах громко вскрикнула Сара. «Всё в порядке, слышишь?» Сдавленным голосом, почти шепотом сказала ей я. «Точно? С тобой точно всё в порядке? Алис, я схожу с ума! Я так переживаю за тебя! Зачем ты уехала!» «Сара, так будет лучше. Всего-то маленькое путешествие, чтобы отвлечь себя. Всё в порядке, правда! Не плачь». «Где ты находишься? Жордан полчаса назад прилетел в Италию, он…» «Он со вчерашнего вечера свободный человек и может делать что хочет. Может летать, может тушить пожары, может утешать новую пассию после неприятного слива. А где я — говорить не буду. Пойми меня правильно. А ещё просьба к тебе, пожалуйста, все мои вещи из его дома отвези в мою квартиру. Украшения, которые лежат в верхнем ящике стола в спальне, оставь на месте, это его подарки. Пусть передаст по наследству следующей. Пусть это станет её трофеем или её начальной ошибкой. Мне всё равно. Прошу, Сара. Просто выполни мою просьбу. Умоляю».