🌔 Глава 9. Тысячи раз

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

親の心子知らず

— Сердце родителя неведомо ребёнку.

      Снег падал всё гуще. Крупные, тяжёлые хлопья ложились на её волосы, на плечи, на ресницы, таяли и стекали холодными ручейками за ворот кимоно.       Эмико стояла посреди двора, будто вросла в землю. Взгляд прикован к багровым пятнам, что медленно впитывались в белизну, превращая её в грязно-розовую кашу.       Кровь Шоичи.              Её кровь.       Одна и та же.       Ураумэ остановился в двух шагах позади. Его тень легла на снег рядом с её, длинная, чёрная, безжалостная.       — Господин Сукуна милостив, — его голос прозвучал сухо и безразлично. — У тебя выходной. Можешь идти.       Она медленно перевела на него стеклянный, пустой взгляд, будто не сразу поняв смысл слов.       Ураумэ на миг встретился с этим взглядом — и впервые за долгие годы почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он отвернулся первым.       Не сказав ни слова, девушка развернулась и побрела к воротам. Она не взяла тёплых вещей, не подумала о еде в дорогу или смене обуви. Она просто шла, её руки болтались как плети, а взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в тот кромешный ад, что она только что пережила.       Словно в бреду, она не помнила дороги. Ноги несли её сами, цепляясь за обледеневшую землю, а в ушах стоял оглушительный звон и эхо её собственного невырвавшегося крика, смешанное с низким, довольным урчанием Сукуны. Она не чувствовала пронизывающего зимнего ветра, не замечала пролетавших мимо людей. Тонкие гэта скользили по снегу, оставляя кровавые следы, кожа на пятках уже стёрлась. Всё её существо было онемевшим от ужаса и боли.       Только стук сердца — глухой, тяжёлый молот, бьющий в грудную клетку изнутри, напоминающий что она ещё жива.       Опомнилась она лишь тогда, когда перед ней выросли знакомые ворота поместья Камо. Стража, узнав её, с испугом и недоумением распахнула тяжёлые створки и поспешно отступила, давая ей пройти. Но Эмико замерла на пороге, не в силах сделать шаг.       Она медленно подняла голову и увидела их.       Из главного дома, по заснеженной дорожке, ей навстречу спешили Мамору и Мичико. А за их спинами, неспешно, но твёрдо, шёл Шоичи. Его спина была, как всегда, гордо выпрямлена, но теперь одну сторону его лица скрывала тугая белая повязка, красноречивое напоминание о цене, которую он заплатил за неё.       Воздух с шумом покинул её лёгкие.       Она ждала всего — ненависти, презрения, укора. Но на их лицах не было ничего, кроме растерянного страха и бездонной, щемящей жалости.       К ней.       К той, что совершила непростительное.       К той, что принесла в их дом проклятие Сукуны Рёмена.       Эмико сделала шаг — споткнулась — ещё один — и ноги подкосились. Она рухнула в снег на колени, ладони вонзились в холодную кашу, и из горла вырвался крик, нечеловеческий, раздирающий, будто из самой глубины разорванной души.       Рыдания, громкие, уродливые, животные заполнили тишину двора. Она склонила голову к ледяной земле, и её плечи затряслись, выгибаясь в судорогах вины и боли.       — Простите… простите меня, пожалуйста… — голос был хриплым, разбитым, заглушаемым рыданиями и воем рвущимся из груди. Она захлёбывалась слезами, не чувствуя холода, пронизывающего её тонкую одежду. Всё её тело сжимала одна лишь ужасающая, всепоглощающая боль, разрывавшая сердце на части. — Я не хотела… я не…       Она почувствовала, как рядом с ней в снег упала Мичико. Тёплое, мягкое тело накрыло её сзади, обхватывая в защитный кокон нежных материнских объятий. Эмико слышала и её тихий плач, чувствовала, как дрожат руки, прижимающие её к себе.       — Моя девочка… моя бедная девочка… — сквозь слёзы шептала Мичико, прижимаясь щекой к её ледяным волосам.       Почувствовала, как с другой стороны опустился Мамору. Он молча сжал её закоченевшую, маленькую ладонь в своей большой тёплой руке, и его плечо стало опорой для её пошатнувшегося тела. Но Эмико не могла успокоиться. Поток слёз и извинений, казалось, не иссякнет никогда. Она плакала за всё: за свою ложь, за их боль, за страх, за то, что впустила тень Сукуны в их безмятежный мир.       И тогда, сквозь пелену слёз, она ощутила, как её щёки обхватили большие, шероховатые, но на удивление нежные ладони. Шоичи опустился на колени рядом с ней. Он мягко, но настойчиво заставил её поднять голову. Он смотрел на неё без тени упрёка. Большими пальцами осторожно вытер заледеневшие дорожки слёз на её щеках.       — Посмотри на меня, Эмико, — тихо, но твёрдо сказал он.       Её губы дрожали, глаза опухли, а ресницы слиплись.       — Никто тебя не винит, — произнёс он медленно, чётко, глядя ей прямо в глаза. — Ни я, ни Мичико, ни Мамору, ни Тадаши. Ты сделала то, что должна была. Ты спасла нас всех. И я… — голос его дрогнул впервые, — я горжусь тобой, дочь моя.       Слово «дочь» он произнёс так естественно, будто говорил его всю жизнь.       Эмико всхлипнула громче, но уже без крика — просто беззвучные, тяжёлые слёзы.       И тогда он, обычно такой сдержанный и строгий, осторожно обнял её за плечи и притянул к своей широкой груди. Он стал слегка раскачиваться, словно баюкая маленького, испуганного ребёнка, шепча что-то тихое и успокаивающее. Как делал это со своими сыновьями когда они были маленькими, невинными детьми.       И только тогда, в этом отцовском объятии, под плач Мичико и тепло руки Мамору, силы окончательно покинули Эмико. Слёзы постепенно высохли, сменившись глухой, всепоглощающей усталостью. Казалось, вся тяжесть этих недель в логове чудовища, весь страх и напряжение разом навалились на её хрупкие плечи.       Тело обмякло.        Мамору легко поднял её на руки, как когда-то, много лет назад, нёс из снега худенькое тельце умирающей девочки.       А на высоком крыльце, в тени колонн, всё это время молча стоял Тадаши. Руки были сжаты в кулаки, губы плотно сомкнуты, глаза красные — то ли от ветра, то ли от слёз, которые он не позволил себе пролить.       Он смотрел, как старший брат несёт её — бледную, обессилевшую, с мокрыми от слёз волосами, прилипшими к щекам, — и не смог сделать ни шагу навстречу, ни шагу назад.       Только стоял.       И смотрел.       Мамору прошёл мимо, не глядя на брата.       Мичико, поддерживаемая мужем под локоть, поднялась по ступеням. Шоичи задержался на миг, посмотрел на младшего сына — коротко, тяжело — и тихо сказал:       — Иди в дом, Тадаши. Сейчас ей нужна вся семью.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Мамору отнёс её в паровую, где Мичико, с глазами, полными слёз и нежности, помогла Эмико скинуть запачканную одежду и забраться в большую деревянную ванну. Горячая вода обожгла кожу, заставив вздрогнуть, но не смогла растопить лёд внутри. Казалось она просидела в ней часы, пока кожа на ладонях не сморщилась, а тело наконец перестало дрожать от холода.       После, облачённая в чистое, мягкое кимоно, она опиралась на плечо Мичико, едва переставляя ноги, пока они не добрались до её комнаты. Ей отчаянно хотелось остаться одной, и Мичико, словно почувствовав, всё понимая, лишь кивнула, нежно проведя ладонью по её щеке, прежде чем тихо удалиться. На краю сознания Эмико отметила, что седых прядей в волосах матери стало в разы больше, а морщинки у глаз легли заметнее и глубже.       Она опустилась на футон и прикрыла глаза, погружаясь в пустоту, но сёдзи снова открылись. С трудом подняв тяжёлые веки, она увидела Мамору. Он стоял на пороге, держа в руках небольшой поднос. На нём дымилась глубокая миска с бульоном, а рядом лежали чистые белые бинты. Комнату медленно заполнил насыщенный, согревающий душу аромат. Его взгляд скользнул по её сжавшей в комок фигуре.       Он не сказал ни слова. Поставив поднос на низкий столик, взял бинты и молча опустился рядом с ней на колени. Его движения были плавными, нежными. Едва касаясь, приподнял подол её кимоно до щиколоток. Эмико не шевелилась, глядя в потолок, но когда его пальцы коснулись её израненных, исцарапанных о лёд и камни ступней, по её щекам снова покатились тихие, беззвучные слёзы. Она не отстранялась, позволяя ему бережно, слой за слоем, обматывать бинтами её кожу, будто пытаясь запеленать и эту боль, и эту вину.       И тогда, в тишине, нарушаемой лишь её прерывистым дыханием, он наконец заговорил. Его голос был тихим и ровным, без единой ноты упрёка.       — Я видел, — начал он, не поднимая глаз. — Я был там на площади.       Эмико замерла.       — Я видел твои глаза. В них не было злобы и жажды убийства. — тихо прошептал он. — Ты сделала то что должна была. Чтобы получить шанс… И ты никогда не смоешь эту кровь со своих рук, Эмико.       Он поднял на неё взгляд, и в его тёмных глазах она увидела не отвращение, а безоговорочную причастность.       — Я не стану говорить, что всё будет хорошо. Но я скажу, что буду здесь. Всегда. Даже если тебе придётся запачкать руки снова. Даже если весь мир будет видеть в тебе чудовище... Если тебе будет плохо, если от боли не сможешь дышать, вернись сюда.       Он продолжил бережно обматывать бинт вокруг её ступни, после молча помог ей сесть, а сам опустился позади, создавая тёплую опору для её спины. И тогда Эмико безмолвно стянула с одного плеча ткань кимоно, обнажив синяк и ссадину — след его грубых пальцев. Мамору замер на секунду, его дыхание стало чуть слышнее, но он не проронил ни слова, лишь взял новый бинт и принялся с той же тщательной нежностью перевязывать и эту рану.       Его пальцы едва задержались на нежной коже её плеча, прежде чем натянуть ткань обратно. Он протянул ей миску, Эмико машинально взяла её, но руки дрожали. Мамору не стал забирать её, а лишь мягко поддержал снизу, направляя к её губам, и проследил, чтобы она сделала несколько маленьких глотков. Горячая жидкость обожгла горло, вернув немного ощущений в онемевшее тело.       Допив, она снова застыла, уставившись в татами пустым, невидящим взглядом. И тогда Мамору взял с подноса гребень. Он медленно, тщательно начал расчёсывать её длинные, ещё влажные волосы. Каждое движение было медитативным, успокаивающим. Деревянные зубцы мягко скользили по прядям, распутывая узлы, словно пытаясь распутать и клубок её измученных мыслей. В полумраке комнаты, подсвеченной лишь тусклым светом ночной лампы, царила тишина, нарушаемая лишь треском снега за окном и их неровным дыханием.       Когда её волосы наконец высохли и легли ровными волнами, Эмико без сил опустилась обратно на футон. Мамору лёг рядом. Не спрашивая разрешения, он притянул её к себе, обвив тёплыми, крепкими руками. И в этом объятии, в этой безмолвной безопасности, она снова сломалась. Тихие рыдания потрясли её тело, она вжалась лицом в его грудь, наконец позволяя себе быть слабой, позволяя всей этой боли, страху и отчаянию вырваться наружу. Он не утешал словами. Он просто держал её — крепко, но мягко, его щека лежала на её макушке, а рука медленно гладила её спину и скользила по шелковистым волосам, пока её слёзы не иссякли, сменяясь истощающим, глубоким сном. А за окном беззвучно падал снег, окутывая мир целительным, прощающим молчанием.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Воздух был холодным и влажным. Серое, низкое небо давило на крыши и голые ветви деревьев. Именно в этой ледяной тишине Мамору, тихо закрыв за собой сёдзи, покидая комнату Эмико, столкнулся с братом.       Тадаши стоял, прислонившись к стволу старого клёна, его поза была напряжённой, а взгляд — обжигающе холодным. Они замерли, разделённые парой шагов, и пространство между ними наэлектризовалось немой ненавистью.       — Ты ночевал с ней, — фраза Тадаши прозвучала не как вопрос, а как обвинение, острое как клинок. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели.       Мамору медленно склонил голову, его взгляд из-под чёлки стал тяжёлым и опасным.       — А нельзя? — голос был тихим, но каждое слово падало с весом свинца. — Ты запрещаешь?       — Ты ведёшь себя не как брат! Ты... — начал было Тадаши, но Мамору резко перебил, сделав шаг вперёд.       — Прекращай, Тадаши. — в его голосе впервые зазвучала сталь. — Ты хоть понимаешь что произошло, что ты натворил?       На лбу Тадаши пульсировала вздувшаяся вена.       — Я? А что я такого сделал? Позволил ей играть в шпиона в логове тигра?       — Нет, — голос Мамору стал по-звериному тихим и опасным. — Ты выследил её. Ты подошёл к ней на рынке. Ты привлёк к ней внимание слуг Сукуны. Ты — единственная причина, по которой он узнал, что у неё есть связь с нашим домом!       Он сделал ещё шаг, теперь они стояли почти вплотную.       — Из-за твоего эгоизма, из-за твоей мальчишеской ревности слуга Короля Проклятий пришёл в наш дом! Из-за тебя отец был вынужден стоять на коленях перед Сукуной! Из-за тебя он теперь носит на лице шрам! Из-за тебя Эмико в свой двадцатый день рождения была вынуждена ранить того, кто стал ей отцом, лишь чтобы спасти его жизнь!       Мамору начал тихо, но с каждым словом его голос набирал силу, срываясь на низкий, яростный крик.       — Из-за тебя нас всех могли стереть в порошок! И да... из-за тебя эта девушка плакала всю ночь. Не от страха перед Сукуной. А от стыда перед нами! От боли за отца! От осознания, что все её жертвы пошли прахом из-за одного твоего глупого поступка!       Тадаши отступил на шаг, будто от физического удара. Его лицо побелело, а в глазах мелькнуло нечто, похожее на прозрение и ужас.       Мамору рассмеялся, откинув голову назад и уставившись в хмурое небо.       — Да, братишка. Это всё ты. Вся эта грязь, вся эта кровь, весь этот ужас — на твоей совести. Эмико умоляла нас простить её... — он опустил голову, и его взгляд, полный ледяного презрения, снова впился в Тадаши. — Но просить прощения должен ты. И я не знаю, найдётся ли в мире искупление для того, что ты натворил. К тому же, это ты, перестал видеть в ней сестру.       Он не стал ждать ответа. Развернувшись, Мамору ушёл, оставив Тадаши одного в ледяном безмолвии двора, под тяжестью правды, что, наконец, раздавила его.       Пропасть между братьями стала шириной в целую жизнь.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Эмико проснулась от нежного прикосновения к щеке. Открыв глаза, она увидела перед собой склонившихся Шоичи и Мичико. Сердце её упало, и она резко поднялась, цепенея от страха.       — Что-то случилось? — вырвалось у неё прерывистым шёпотом.       Мичико лишь грустно покачала головой, её взгляд был полон бездонной печали, когда она перевела его на мужа. Шоичи молча взял ладонь Эмико в свою, и его пальцы, шероховатые и тёплые, сомкнулись вокруг её холодных.       — Эмико, — его голос прозвучал непривычно тихо, почти с нежностью, от которой внутри всё сжалось. — Прости нас за то, о чём мы сейчас попросим тебя.       Дрожь пробежала по её спине. Она вглядывалась в их спокойные, почти отрешённые лица, боясь сделать вдох, боясь услышать то, что навсегда изменит всё.       — Наша драгоценная девочка... — ласково, с дрожью в голосе, начала Мичико, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо Эмико. — Если понадобится... убей нас.       Словно от прикосновения раскалённого железа, Эмико вырвала ладонь из руки Шоичи. Её глаза, широко распахнутые, полные немого ужаса, метались между их лицами.       — Нет... — она замотала головой, чувствуя, как по щекам снова текут предательские слёзы. — Нет, вы не можете... не можете просить меня о таком...       — Дослушай, — мягко, но неумолимо сказал Шоичи, глядя на неё с такой болью и нежностью, что сердце сжалось в тисках. — Убей нас, но спаси... спаси наших сыновей. Любой ценой. Прошу тебя. — Он низко склонился в поклоне.       — Вы не можете... — её голос сорвался на шёпот, она продолжала мотать головой, отчаянно отрицая саму эту возможность. — Не можете...       Шоичи выпрямившись, вновь взял её руку и сжал так крепко, что кости затрещали.       — Мы прожили достаточно, Эмико. Если будет хоть один шанс, что наша смерть спасёт Тадаши и Мамору... выбери их. Спаси их. Я знаю, как много прошу, и какой груз кладу на твоё хрупкое сердце. Но обещай мне. Обещай, что выберешь их.       Рыдания, громкие и надрывные, вырвались из её груди. Она дёргала рукой, пытаясь высвободиться, не желая, не имея права давать такое обещание.       Это была агония.       — Хана... — прошептала Мичико.       Эмико вздрогнула, будто её хлестнули кнутом, и завыла, как раненое животное. В ушах набатом зазвучал низкий, насмешливый голос Сукуны, осквернивший это нежное, материнское прозвище.       — За воротами ждёт слуга Сукуны. Ты должна идти, — продолжила Мичико, и её слова повисли в воздухе ледяным приговором.       Эмико резко замерла. Казалось, время остановилось. Все звуки мира пропали, осталось лишь гулкое биение её собственного сердца.       Как она могла забыть о том что ей придётся вернуться туда?       Вновь играть роль?       Отомстить…       Она медленно подняла голову и встретилась взглядом с Шоичи. В его глазах не было страха. Лишь решимость и безграничная, пронзительная грусть.       — Обещай, — повторил он, до боли стиснув её ладонь.       Горло сжал тугой ком. Воздух свистом вырвался из лёгких.       — Обещаю, — сорвалось с её губ чуть слышное, разбитое слово.       Она не помнила, как поднялась. Движения её были механическими, будто кто-то дёргал за ниточки. Она подошла к тазу с водой, плеснула ледяной воды в лицо, не вытирая слёз и влаги. Не переодеваясь, в том же помятом кимоно, с распущенными, всклокоченными волосами, обернулась, намереваясь уйти.       Но Мичико преградила ей путь. Её дрожащие пальцы коснулись головы Эмико.       — Твои волосы... — прошептала она, и в её голосе зазвучала паника. — Корни... они уже светлые...       Эмико ничего не ответила. Она просто обошла Мичико, словно невидящее привидение, и вышла во двор, где гулял холодный, пронизывающий ветер. Он трепал её тёмные пряди, обнажая у корней проступающую, как позорное клеймо, седину — наследие клана Сэтцу, которое она больше не имела права скрывать.       Эмико шла навстречу своей судьбе, неся в груди новое, самое страшное обещание.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      За воротами действительно ждал слуга Короля Проклятий. Ураумэ, восседая на вороном жеребце, чья шерсть отливала синевой в тусклом свете, был неподвижен, как изваяние. Его бесстрастный взгляд скользнул по фигуре Эмико, вышедшей из ворот.       Рядом со стражниками, стояли Мамору и Тадаши. Эмико прошла мимо, не повернув головы, не удостоив их взглядом. Но краем глаза она успела заметить, как Тадаши сделал порывистый шаг вперёд — и как рука Мамору, будто стальная ловушка, впилась в его плечо, до боли удерживая на месте.       Ураумэ, оглядев её с ног до головы — растрёпанные волосы, помятое кимоно, пустой взгляд, — будто на мгновение задумался. Затем он ловко, почти беззвучно спрыгнул с седла и подошёл вплотную, нависая над ней своей высокой, худой фигурой.       — Ты задержалась, — произнёс он, и в его ровном голосе прозвучала лёгкая укоризна. Эмико ничего не ответила. Она просто смотрела в его холодные, светлые глаза. В её собственном взгляде не было ни страха, ни вызова — лишь ледяная, бездонная пустота, которую она принесла из дома Камо.       Желваки заходили на его бледном лице. Её молчаливое неповиновение, эта странная отрешённость, явно задели его. Резким, сильным движением он схватил её за руку, почти подбросил и усадил в седло своего коня боком, как усаживают мешок с поклажей. Затем он сам легко вскочил позади, одной рукой схватив поводья, а другой прижав её к себе, чтобы она не упала.       Поводья натянулись. Ураумэ резко ударил пятками в бока скакуна. Вороной жеребец вздыбился с громким, яростным ржанием, бьющий копытами по мерзлой земле. И в этот момент Ураумэ, удерживая могучее животное, повернул голову и уставился прямо на Тадаши. Его губы медленно растянулись в зловещей, беззвучной улыбке, полной презрения и обещания беды.       Младший Камо дёрнулся вперёд, лицо его исказилось от ярости и беспомощности. Но Мамору, стоявший сзади, обхватил его обеими руками, сжал так, что у того перехватило дыхание, не позволяя сдвинуться с места.       Конь, получив посыл, рванул вперёд и понёсся прочь от поместья Камо. И когда он уже удалялся в предрассветную мглу, ветер донёс отчаянный, разрывающий душу крик, вырвавшийся из самой глубины сердца Тадаши:       — ЭМИКО!       Но она не обернулась. Она сидела, прижатая к груди Ураумэ, и смотрела в удаляющиеся огни дома, который только что поклялась похоронить, если это понадобится ради спасения тех, кто в нём остался.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Вороной конь нёсся по заснеженной дороге. Эмико сидела, скованная железной хваткой Ураумэ, её спина была прямая, а взгляд пустой.       — Твоё неповиновение — пустая трата сил, — его голос прозвучал у неё за спиной. — Я не знаю, что поселило в тебе такую ненависть. Но если ты хочешь жить, ты должна научиться подчиняться. Полностью.       Она молчала.       — Каждая твоя эмоция — пустой звук для него. Он просто сотрёт всё, что вызывает раздражение. А твоё поведение, поверь, раздражает.       Вдруг Эмико резко повернула голову, и в её глазах впервые за этот путь вспыхнул живой огонь, горький, ядовитый.       — И ты понимаешь меня? — её голос сорвался, полный сарказма. — Ты, кто никогда не знал настоящей боли? Ты, кто прячется за его спиной?       Конь внезапно вздыбился, резко остановившись. Прежде чем она успела понять что происходит, железная хватка обхватила её подбородок, заставляя повернуться и смотреть прямо в ледяные глаза Ураумэ. В них не было гнева. Была какая-то странная, мертвенная напряжённость.       — Никогда не знал боли? — его шёпот был острее крика. — Мой отец продал меня. Богатому господину. Простолюдину в мире магов, но учёному — в мире людей. Ему было... интересно. Каков болевой порог у тех, в ком течёт проклятая энергия. Как работает регенерация под пыткой.       Его пальцы впились в её кожу, причиняя ощутимую боль.       — Голод. Кипяток. Лёд. Скальпель, снимающий кожу пластами. Годы. Я всё терпел. Пока не пришёл Он. И не сказал, что я сильнее своего мучителя. И тогда... тогда я убил его.       Он резко отпустил её подбородок, откинувшись назад, его дыхание стало чуть слышным в морозном воздухе.       — И стал слугой Короля проклятий. Потому что только рядом с ним, только будучи его тенью, я уверен — больше никто не посмеет причинить мне боль. Никогда.       Эмико, всё ещё чувствуя жжение на коже, не отводила взгляда. В её глазах плескалось непонимание, смешанное с ужасающим прозрением.       — Но ты ведь убил его, — тихо, но чётко сказала она. — Того, кто причинял тебе боль. Того, кого ненавидел.       Ураумэ замер. Секунды тянулись, наполненные лишь свистом ветра. Наконец, он медленно покачал головой, и его голос прозвучал приглушённо, почти устало:       — Забудь. Что бы ни сделал Король Проклятий... забудь. В этом мире нет никого, кто был бы способен убить его. Эта мысль... она ведёт только в могилу. Или подчинись. Или умри.       Он снова взял поводья, и конь тронулся с места. Но теперь тишина между ними была иной — тяжёлой, наполненной горьким знанием, которое они невольно разделили. Эмико смотрела на проносящиеся мимо деревья и домики и понимала: её тюремщик был таким же пленником, как и она. Просто его клетка была прочнее, а цепи — его собственный выбор.       Когда вороной конь остановился у знакомых чёрных ворот поместья Сукуны, Ураумэ легко спрыгнул на землю. К её удивлению, его движения, обычно резкие и безразличные, на этот раз были иными. Он не стаскивал её с седла, а коротко кивнул и протянул руку, чтобы помочь ей слезть. Его прикосновение было всё таким же холодным, но в нём не было прежней грубой силы.       Эмико машинально приняла помощь, её ноги, затекшие от долгой дороги, едва держали её. И в этот момент он, всё ещё держа её за локоть, внезапно поднял другую руку и коснулся её волос у виска. Его пальцы скользнули по тёмным прядям, нащупывая то, что скрывалось под — светлые, почти белые корни.       Эмико вздрогнула, будто её ошпарили. Со звенящей в ушах яростью и отвращением она резко, со всей силы, ударила его по руке, отбрасывая её прочь, и отошла на шаг назад. Её грудь вздымалась, а в глазах горел дикий, животный страх, смешанный с вызовом. Ураумэ не выразил ни удивления, ни гнева. Он просто медленно опустил руку, его светлые глаза сузились.       — Ты красишь волосы, — произнёс он ровно, констатируя факт. В его голосе не было вопроса, лишь уверенность.       — Седина у меня с детства, — тут же, отчётливо и холодно, парировала Эмико, не моргнув глазом. Она больше не смотрела на него. Резко развернувшись, она направилась к зловеще молчавшим воротам, обратно в обитель Короля Проклятий, оставив его стоять на месте.       Ураумэ не стал её останавливать. Он стоял и смотрел ей вслед, его прищуренный взгляд был полон не раздражения, а того самого аналитического, хищного интереса, который она видела у Сукуны. А на самых задворках его разума, там, где хранились обрывки чужих секретов и его собственные старые раны, назойливо, как пойманная в паутину муха, зажужжала какая-то мысль. Мысль о кланах, о техниках, о белых волосах и о том, что даже самая искусная ложь всегда оставляет следы.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Когда Эмико открыла дверь в свою коморку, то сразу замерла.       Пустота.       Исчезли её немногочисленные вещи, свёрнутый футон, даже запах трав, что она раскладывала у изголовья. Комната была вычищена до скрипучей стерильности, как камера перед казнью. Нахмурив брови, она развернулась, услышав за спиной торопливые, неуверенные шаги.       Может ли сердце разбиться тысячу раз?       Оно просто превратилось в комок колотого льда, когда она увидела Томо. Он стоял, жутко напуганный, в новой, серой одежде слуг поместья Сукуны, и его пальцы судорожно теребили край рукава.       — Госпожа Эмико... — прошептал он, низко склоняясь в поклоне, и в его голосе слышалась детская дрожь. — Отныне... мне приказано служить вам...       Ей захотелось упасть замертво прямо здесь, на холодный, голый пол. Слёз уже не осталось — они высохли, оставив после лишь выжженную пустыню внутри. Она смотрела на этого совсем юного мальчишку, на его широко раскрытые, полные страха глаза, и уже знала.       Он умрёт.       Возможно, не сегодня и не завтра.       Возможно, его смерть будет быстрой и незаметной, как дуновение ветра. А возможно... от её руки. Станет ещё одним шипом в том венце из костей и вины, что она была обречена нести.       — Господин Сукуна... выделил вам покои... — продолжил Томо, его голос срывался. Он сделал неуверенный жест, приглашая следовать за ним.       Эмико молча кивнула и пошла, медленно переставляя ноги, будто шла на эшафот. Томо провёл её через лабиринт коридоров в хозяйское крыло, подальше от кухонной суеты и людских глаз.       Новые покои были полной противоположностью её прежней конуры. Просторная комната с раздвижными дверями на террасу, за которыми виднелся мрачный, но ухоженный сад. Воздух был наполнен тонким ароматом свежих цветов, стоявших в изящных керамических вазах. На низком столике из тёмного дерева лежали сложенные стопками шёлковые кимоно нежных и ярких оттенков, а рядом лакированная шкатулка с приоткрытой крышкой, из которой тускло поблёскивали нефритовые и серебряные украшения.       Но самым ярким, самым подавляющим предметом было большое зеркало в причудливой резной раме. Оно стояло в углу, отражая всю эту показную роскошь и её собственную, застывшую фигуру на её фоне.        Она видела себя — бледную, в простом кимоно, с растрёпанными волосами, затерявшуюся среди этого богатства, как дикий сорняк в ухоженной оранжерее. Эмико не замечала красоты. Её взгляд скользил по дорогим вещам, не задерживаясь. Каждый шёлковый лоскут, каждое украшение, каждый нежный лепесток цветка казались ей насмешкой. Это была не награда. Это была демонстрация власти. Он мог дать ей всё это, а мог в мгновение ока отнять, оставив лишь ту пустую комнату, с которой всё началось.       Сейчас… стоя здесь, Эмико думала лишь об одном.       Прежде чем она убьёт Сукуну, он убьёт её тысячи раз.       Он уже начал. Он убил её прошлое, вырвал её из настоящего. Он убил её невинность, заставив стать палачом на площади. Теперь он убивал её последние иллюзии, подсовывая ей мальчишку-слугу и окружая её этой удушающей роскошью, которая была не подарком, а новой, более изощрённой клеткой. И Томо... Томо был самым хрупким, самым беззащитным прутом в её решётке.       Но самым ужасающим осознанием было то, что она готова сломаться. Готова разбить своё сердце и умереть тысячи раз, искупавшись в крови невинных людей. Только чтобы однажды, когда Сукуна Рёмен, великий и непобедимый Король проклятий, поверит что она полностью сломана… вонзить клинок в его сердце и утопить его в крови.