🌓 Глава 8. Первый лепесток

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

捨てる神あれば拾う神あり

— Если есть бог, что тебя бросил, найдется бог, что тебя подберет.

(Полоса невезения не может длиться вечно; у каждого своя судьба.)

      Конкурс поваров был затеей Ураумэ. Сукуна позволил ему устроить это представление, преследуя единственную цель — развеять скуку, томительную и всепоглощающую, что разъедала его изнутри, как ржавчина — некогда острый клинок. Ожидания его были ничтожны. Очередная попытка смертных что-то доказать, выделиться, предложить ему привычную вариацию на тему пресной, предсказуемой жизни.       Он восседал на пьедестале, ощущая, как волны их страха и надежды бьются о его ауру, словно мелкие насекомые о стеклянный купол. Его глаза лениво скользили по участникам, отмечая дрожащие руки, потные лбы, напыщенные позы. Все они были на одно лицо — жалкие, трепещущие, предсказуемые.       Пока его взгляд не зацепился за неё.       Она стояла чуть в стороне, в тёмном кимоно, которое лишь подчёркивало необычную для кухарки осанку — прямую, уверенную. Длинные волосы цвета каштана, отливающие медью в свете факелов, были убраны в строгий узел, открывая тонкую, изящную шею. Лицо не кричащей, вульгарной красоты его наложниц, а иного порядка. Хрупкое, с чёткими, почти что рисованными линиями, будто выточенное из старого молочного фарфора мастером, ценившим неброскую гармонию. А глаза… Светло-голубые, как зимнее небо на рассвете, холодные и бездонные. В них не было ни страха, ни подобострастия, лишь сосредоточенная, ледяная решимость.       Это заинтриговало.       Немного.        Как может заинтересовать незнакомый иероглиф на полях старого свитка.       Он наблюдал, как она работает. Её движения у очага были лишены суеты. Они были экономны, точны, исполнены той же сдержанной грации, что и её внешность. Каждый взмах ножа —часть безмолвного ритуала. Она не готовила, она творила, с холодным, почти отстранённым мастерством. В ней не было жара страсти, лишь выверенная до миллиметра техника. И это тоже было ему в новинку.       Идея последнего испытания родилась в голове Ураумэ, но Сукуна тут же ухватился за неё. Это был идеальный способ разбить вдребезги все их жалкие надежды, увидеть, как последние огоньки в их глазах гаснут, уступая место животному ужасу.

«Покажите мне свою суть, черви. Готовы ли вы испачкаться, чтобы выжить?»

      Реакция толпы оправдала ожидания. Паника, отвращение, бегство. Он мысленно зевнул, уже предвкушая развязку. Но затем она — девушка с глазами зимнего неба — шагнула вперёд.       Сукуна приподнял бровь. Любопытно.       И тогда случилось то, что заставило его впервые за вечер по-настоящему сосредоточиться на этом представлении.       Не сам факт убийства, он видел их тысячи. А то, как она это сделала.       Мгновение. Один, чёткий, выверенный взмах. Сталь блеснула, вонзилась в мягкую плоть, разрезая жизнь, как шелковую нить.       И тогда — кровь. Алая, горячая, живая. Брызнула на её бледную фарфоровую кожу. Контраст был поразительным, почти художественным. Яркие, сочные капли на идеальной глади её щеки, словно спелые ягоды на первом снегу. Картина дикой первозданной жестокости, набросанная на холст неземной хрупкой нежности.       В его груди что-то дрогнуло — не сочувствие, никогда, а некое эстетическое удовольствие, сродни тому, что он испытывал, наблюдая, как ураган ломает вековые сосны или лава поглощает цветущие поля.       Красота разрушения.       И в центре её — это юное, хрупкое создание, эта тростинка, дрогнувшая под порывом ветра, но не сломавшаяся.       Он рассмеялся. Низкий, раскатистый смех был искренней реакцией на этот абсурд. Из всех, кто стоял на этой площади, именно она, это дитя, казавшееся сделанным из фарфора и шёлка, оказалась способна на это. В её глазах, когда она встретила его взгляд, он прочёл не раскаяние, не ужас, а всепоглощающую, выжженную пустоту. Маску.       И затем она совершила нечто, окончательно закрепившее его интерес. Она не сбежала, не упала на колени. Она повернулась и, с лицом, не выражающим ничего, принялась за работу. Холодный, методичный профессионализм, с которым она разделывала уже остывающее тело, был леденящим душу. Её пальцы, тонкие и изящные, двигались с той же точностью, что и прежде. Она нарезала нежную плоть на идеальные, почти прозрачные кусочки, превращая акт каннибализма в подобие чайной церемонии.       Когда блюдо было подано, он отведал его, не сводя с неё глаз. Вкус был… совершенным. Гармония текстур, тонкий баланс специй. И за этим вкусом стояла бездна, в которую он захотел заглянуть.       Он ушёл, не сказав ей ни слова. Но семя было брошено.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Ночью на террасе, пока он наслаждался тишиной и теплом живого существа на своих коленях, его обострённые чувства уловили её присутствие ещё до того, как она сделала неосторожный шаг.       Под его ладонью, испещрённой чёрными метками, урчал и мурлыкал белый кот, одно из тех поразительных созданий, что неизменно занимали его внимание. Эти животные казались ему забавным парадоксом мироздания — крошечные, хрупкие, но живущие с дерзкой самоуверенностью настоящих хищников. Они не знали страха перед тем, кто превосходил их в силе в сотни раз, не пресмыкались, как псы, и не признавали господства человека. Что забавляло больше всего, их пресловутая независимость. Кот мог в любой миг встать и уйти, едва наскучила ласка или просто передумал, оставляя за собой пустоту и лёгкий след дерзости. В этой своевольности, в этой дикой, неукротимой свободе, сквозящей в каждом движении, было нечто, что он находил... занимательным. И потому позволял им приходить.       И вот теперь его сознание, скользнув за пределы этого мимолётного развлечения, уловило другое — сгусток сдержанной энергии, запах дыма с кухни и чего-то чистого, холодного, как горный воздух после дождя.       Он подозвал её. И когда она приблизилась, опустившись на колени, он смог разглядеть её вблизи. В лунном свете её кожа казалась полупрозрачной, с просвечивающимися на висках голубыми ручейками вен, а в глазах, этих светлых озёрах, бушевала война — страх, ненависть, гордость.       Он назвал её «Хана». Цветок. И в этот миг это не было насмешкой. Это была констатация факта. Хрупкий, прекрасный цветок, проросший на костях и политый кровью незнакомки.       И всё же... в этой хрупкости сквозила та же дерзость, что и у кошки на его коленях. Та же готовность в любой миг показать когти, отвернуться, уйти, пусть даже ценой жизни. Эта мысль будто связала их невидимой нитью: одно своевольное создание, позволившее ему прикоснуться, и другое лишь притворяющееся покорным.       Захватывающе.       А затем она ушла. Сама. Не дождавшись его разрешения. Её спина была прямой, но он видел, как напряжены её плечи, как мелко дрожали кончики пальцев. Она бросила ему вызов. Та же кошачья независимость, проявленная к нему. Крошечный, почти неосязаемый, но вызов. И ему внезапно захотелось посмотреть, как долго она сможет его бросать.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Сцена с Ёродзу была спонтанным экспериментом. Когда фаворитка привела её в его покои, он увидел возможность. Он наблюдал за Эмико краем глаз, пока та раскладывала закуски. Видел, как она старается не смотреть, как сжимаются мышцы её челюсти, как поёт в ней её человеческая, ханжеская мораль.       И тогда он начал свой спектакль. Грубая демонстрация власти, боли и подчинения. Он не испытывал желания к Ёродзу; он использовал её тело и её боль как кисть, чтобы нарисовать реакцию на лице своей новой игрушки. И он её получил.       Он видел, как по её щекам разливается румянец стыда, как в глазах вспыхивает огонь отвращения, тут же подавляемый стальной волей. Он слышал сдавленный вздох, когда его зубы впились в плоть Ёродзу. Каждая её эмоция была глотком редкого вина в его бесконечной жизни, где всё давно стало пресным.       Её бегство и его последовавший смех стали точкой в этом акте. Она выдержала, не сломалась. Но трещина пошла. Он это видел.       Утром, наблюдая за кровавым карнавалом, устроенным Ёродзу, он вновь искал её взгляд. И нашёл. В тени, у двери её конуры, стояла она, бледная, с огромными глазами, в которых читался не просто ужас, а нечто большее. Глубокое, философское отторжение. Понимание самой сути его мира — мира бессмысленной жестокости и абсолютной пустоты.       И в этот миг Сукуна Рёмен, Король Проклятий, понял, что простая игрушка превратилась в нечто несравненно более интересное. В загадку. В вызов. В цветок, который не вял от яда, а, казалось, впитывал его, чтобы однажды ответить ядом же.       Он отвернулся, оставляя её с этим знанием. Игра только начиналась. И впервые за долгие столетия он с нетерпением ждал следующего хода.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Он покинул поместье, чтобы разрешить несколько дел — подавить назревавший бунт мелкого клана на севере, стереть с лица земли деревню, осмелившуюся укрыть беглого мага. Дела привычные, скучные, словно перелистывание пожелтевших страниц давно прочитанной хроники. Кровь лилась рекой, крики сливались в единый, монотонный гул страдания, и Сукуна с наслаждением разрывал плоть и кости, чувствуя, как его могущество пожирает жалкие искорки чужой жизни.       Но странное, необъяснимое происходило в паузах между актами насилия. В тишине, что наступала после взмаха его «Рассечения», в багровом зареве горящих домов, в его сознании всплывал образ. Она.       Девчонка. Жалкий, хрупкий смертный, чья жизнь не стоила и взмаха его ресниц. Её лицо, бледное, как лунный свет, с чёткими, тонкими чертами, будто выточенными из кости. Длинные каштановые пряди, что могли бы быть мягкими на ощупь. И глаза — светлые, серо-голубые озёра, в которых плескался не просто животный страх, а нечто иное, сложное, словно узор на старинном клинке.       Он пытался отогнать наваждение, вгрызаясь в очередное тело, ощущая хруст костей под своими пальцами. Пытался вспомнить: интересовали ли его когда-нибудь человеческие женщины? Не как пища или мимолётная забава, а как нечто, задерживающее взгляд дольше мгновения?       Память, древняя и бездонная, выдавала обрывки. Были такие. Простые, без капли проклятой энергии, пленённые его силой или собственной глупостью. Одни молили о пощаде, другие о ласке. Но ни одна не жила дольше дня после того, как он пресыщался их теплом и страхом. Они были одноразовыми сосудами, черепками, которые он разбивал, едва осушив.       Так почему же этот цветок всё ещё растёт в его саду? Почему он не сорвал его в ту ночь на террасе, когда её тонкая шея была так беззащитна перед его пальцами? Что в ней такого?       Вопросы жужжали в его сознании, как назойливые мухи, не находя ответа. И в этих размышлениях, на фоне воплей умирающих, он наконец ухватил суть.       Да, от неё веяло страхом. Холодным, постоянным, как дыхание зимы. Но это был не тот примитивный, парализующий ужас, что он видел тысячу раз. Это был страх, пронизанный чем-то иным. Чистой, живой, пульсирующей ненавистью. Глубинной, как океанская впадина, и острой, как отточенное лезвие.       Она его ненавидела. Не просто боялась. Ненавидела с такой силой, что эта ненависть стала частью её ауры, её дыхания, самого биения её сердца.       В чём же дело?       Он убил её возлюбленного?       Сжёг её деревню?       Разрубил на куски кого-то дорогого на её глазах?       Возможностей было тысячи. Он стёр с лица земли столько жизней, что они слились в кровавый туман. Но эта… эта ненависть была особенной. Она была направлена лично в него. Не в Короля Проклятий как явление, а в него, Сукуну Рёмена.       Эта мысль вызвала на его губах что-то вроде улыбки. Не насмешливого оскала, а редкого, заинтересованного изгиба. Так вот что придавало её хрупкой красоте такую упрямую прочность. В её жилах текла не просто кровь, а яд, и этот яд был предназначен ему.       Возвращение в поместье не принесло привычного чувства власти. Оно принесло осознание незавершённого дела. Он прошёл по саду, его четыре алых глаза бегло скользнули по кухне, выискивая знакомый силуэт. Её не было видно, но он чувствовал её присутствие, как чувствуют лёгкий ветерок на коже.       Вечером, когда тени стали длинными и густыми, он вызвал к себе Ураумэ. Слуга стоял перед ним, безупречный и безмолвный, ожидая приказаний.       Сукуна откинулся на спинку трона, сцепив две из четырёх рук. Его голос прозвучал низко, без эмоций, но Ураумэ, знавший его веками, уловил в нём лёгчайшую нотку заинтересованности.       — Та девушка. Повариха, — начал он, глядя в пространство перед собой. — Я хочу знать, откуда она взялась. Всё. Каждый камушек на её пути сюда.       Он сделал паузу, и его взгляд, тяжёлый и всевидящий, наконец опустился на Ураумэ. В глубине алых зрачков вспыхнула искра холодного, хищного любопытства.       — Разузнай. Кто её семья. Кто её враги. И почему… — его губы снова искривились в подобии улыбки, — почему моя прекрасная, жестокая Хана смотрит на меня взглядом, полным обещания мести.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Недели, проведенные без Сукуны, стали для поместья странной, зыбкой передышкой. Воздух, обычно сдавленный гнетущей аурой Короля Проклятий, будто разредился, позволив всему живому сделать робкий, неглубокий вдох. Эмико чувствовала это каждой клеткой своего измотанного тела. Слуги на кухне, не смея говорить громко, всё же перешептывались без прежнего, животного страха, а в их тихих разговорах проскальзывали обыденные, почти человеческие нотки — о погоде, о родных, о простых мечтах. Из-за угла доносился приглушённый смех — звук, казалось, навсегда изгнанный из этих стен.       В гарем привезли новых девушек. Каждая, шедевр земной красоты. Они бродили по саду робкими стайками, их взгляды, полые от страха и наивной надежды, скользили по Эмико, не видя в простой поварихе ничего примечательного.       Ёродзу исчезла. Эмико предположила, что та, будучи фавориткой, имела право покидать поместье и вернётся, словно тень, в тот миг, когда её хозяин переступит порог.       И он вернулся.       Это не нужно было видеть — это ощущалось физически, как смена атмосферного давления перед бурей. Воздух сгустился, стал тяжёлым, вязким, наполненным незримой сталью и мощью. Весь едва зародившийся шёпот жизни был мгновенно вырезан под корень. Поместье снова замерло, погрузившись в гробовое молчание, нарушаемое лишь шелестом листьев да отдалённым плеском воды в пруду.       Но странным образом сам Сукуна оставался невидим. Прошли ещё недели, а Эмико не видела даже отблеска его алых глаз или тени его могучей фигуры вдали. Он был подобен божеству, удалившемуся в своё святилище, чьё присутствие ощущается лишь по давящей, неумолимой силе тяжести.       Ночи окончательно поглотила бессонница. Эмико лежала на своём тонком футоне, уставившись в потолок, где лунный свет через решётку окна отбрасывал жёсткие, клетчатые тени. Все её планы, все хитроумные построения, как подточенные червями, рухнули в прах.       Как подобраться к нему? Как заинтересовать?       Она перебирала в уме всё, чему научилась у Камо, все техники клана Сэтцу, но всё упиралось в одну простую, непреодолимую преграду — она была никем. Пылинкой. Её жизнь ничего не стоила, и её исчезновение не вызвало бы у него ни малейшей искры интереса.       Она не знала, что уже давно сделала это. Что её образ, как заноза, сидел в его сознании, и что её ненависть была тем редким нектаром, что пробудил в нём вкус к чему-то новому.       И вот однажды, ранним утром, когда кухня только начинала наполняться запахами закипающей воды и свежего риса, в дверном проёме возникла знакомая, леденящая душу фигура. Ураумэ.       Мгновенная тишина упала, как гильотина. Слуги застыли с опущенными головами, их позы выражали готовность к удару. Безупречный, холодный, он обвёл помещение взглядом, и одного взмаха его изящной руки оказалось достаточно, чтобы все, кроме Эмико, бесшумно и поспешно ретировались.       Он приблизился к ней. Его шаги не издавали звука. В протянутой руке лежал небольшой, туго свернутый свиток.       — Закупка продуктов отныне переходит под твою ответственность, — его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день, но в нём слышалось стальное напряжение. Его пронзительные глаза цепко впились в её лицо, выискивая малейшую трепетную тень, малейшую искру не тех эмоций. — Тебе разрешено покидать поместье для этого. Кроме того, господин Сукуна дарует тебе один выходной в месяц.       Пальцы Эмико, только что вытиравшиеся о фартук, непроизвольно дрогнули, когда она взяла свиток. Брови сами собой сошлись на переносице в лёгком, недоуменном нахмурье. Её ум с бешеной скоростью принялся анализировать этот жест.       К чему такая… благородность? Такая щедрость?       Это не была милость. Милость — для слабых. Это было что-то иное.       Наживка? Испытание? Или, что страшнее, — игра, правила которой она не знала, а ставкой в которой была её душа.       Ураумэ, ещё раз окинув её пронизывающим взглядом, будто фиксируя каждую морщинку на её лице, каждое движение зрачков, развернулся и бесшумно удалился.       Эмико осталась одна посреди пустой, внезапно оглушительно тихой кухни. В руке она сжимала свиток, который был не списком продуктов, а ключом от клетки. Ограниченным, опасным, но ключом. И тысячи мыслей, тревожных, подозрительных, заполнили её голову, сливаясь в один навязчивый вопрос: что он замышляет?

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Когда массивные ворота поместья с глухим, окончательным стуком захлопнулись за её спиной, Эмико вздрогнула, будто получила удар между лопаток. Каждый шаг по пыльной дороге, ведущей к городской площади, отдавался в висках тяжёлым, тревожным стуком. Свобода оказалась на удивление тяжёлой и колючей, как власяница. Она шла, сжимая в потных ладонях ручки плетёной корзины, и её плечи были напряжены до боли. Взгляд, привыкший за последние недели к опущенным долу глазам слуг, теперь метался по сторонам, выискивая в толпе тень Ураумэ, притаившегося стража или просто слишком пристальный взгляд прохожего.       Но за ней никто не шёл. Улицы жили своей шумной, беззаботной жизнью, совершенно не подозревая, что по ним движется заложница, выпущенная на коротком поводке. От этого одиночества становилось только страшнее. Нервы были натянуты тоньше струны бивы, готовые лопнуть от малейшего прикосновения.       На рынке царило оживление. Воздух гудел от голосов торговцев, смешиваясь с запахами свежей рыбы, специй, влажной земли и пота. Эмико, движимая долгом и странным, инстинктивным желанием поскорее вернуться в свою клетку, принялась заполнять корзину, сверяясь со свитком. Она механически отбирала лучшие овощи, самую свежую рыбу, отборный рис. И лишь когда дело дошло до расчёта, её охватила новая волна тревоги.       Ураумэ не дал ей денег. Неужели она должна платить из своих сбережений? Скудных монет, данных ей на прощание Мичико?       Сжав в кулаке несколько монет, она с замиранием сердца подошла к торговцу рисом. Но едва она протянула руку, как седой старик, узнав герб на её корзине (едва заметный, но неумолимый знак Рёмена), отшатнулся, замахав руками.       — Нет-нет, госпожа! Забирайте, всё забирайте! — залепетал он, его лицо побелело. — Для господина Сукуны — всё лучшее! Бесплатно! Только... только возьмите и идите с миром.       То же самое повторилось и с торговцем рыбой, и с продавцом овощей. Страх, который она чувствовала на себе, был иного порядка, нежели её собственный. Это был панический, животный ужас перед существом, чья воля была законом, а милость лишь отсрочкой казни. Для Короля Проклятий весь мир был, конечно же, бесплатным.       Набив корзину до отказа, она уже тянулась за последним, связкой сушёных водорослей, когда чьи-то пальцы коснулись её запястья.       Прикосновение было не грубым, но твёрдым, знакомым. И от этого — в тысячу раз более ужасным.       Эмико резко рванула руку и развернулась, сердце замерло, а потом забилось с такой силой, что в ушах зазвенело.       Перед ней стоял Тадаши.       Но не тот надменный юноша, которого она оставила в поместье Камо. Его лицо было бледным, исхудавшим, с резко проступившими скулами. Глаза, некогда полные высокомерия, теперь горели лихорадочным, одержимым огнём. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде читалась буря — страх, ярость, безумная надежда.       Страх, липкий и животный, пополз по её спине, сковывая мышцы. Она инстинктивно отступила на шаг, её взгляд в панике забегал по сторонам, выискивая в толпе кого-то, кто мог бы быть шпионом Сукуны. Ей почудилось, что из-за каждого прилавка на них смотрят.       — Эмико... — его голос был хриплым, сдавленным.       Не думая, почти не дыша, она резко развернулась, намереваясь бежать, забыв и о корзине, и о продуктах, и обо всём на свете.       — Эмико! — он уже не сказал, а выкрикнул её имя, и его рука снова вцепилась в её запястье, на этот раз с силой, оставляющей синяк.       — Отпусти! — её собственный голос прозвучал чужим и резким шёпотом. — Сию же секунду отпусти меня!       — Нет! Я не отпущу, пока ты не скажешь мне, что ты здесь делаешь! Я следил за воротами... я ждал... Боги, ты в его логове! Ты живёшь в его логове!       Она пыталась вырваться, но его хватка была железной.       — Это не твоё дело! Уходи, Тадаши! Уходи сейчас же!       — Не моё дело? — он фыркнул, и в его глазах блеснули слёзы ярости и отчаяния. — Ты исхудала! Под твоими глазами синяки! Ты выглядишь так, будто не спишь неделями! И ты говоришь, что это не моё дело?       — Я в порядке! — солгала она, снова пытаясь вырваться. — Это часть плана! — тихо прошептала она.       — Какой план подразумевает быть в аду? Ты думаешь, он не знает? Он всё знает! Он играет с тобой, как кот с мышью! Однажды он просто... раздавит тебя, и я даже не узнаю, куда бросили твоё тело!       — Молчи! — она зашипела, её страх переплавлялся в ярость, единственную силу, что могла спасти его сейчас. — Ты не понимаешь ничего! Твои крики... Ты можешь всё разрушить! Не только мой план, но и свою жизнь! Жизнь Мамору! Твоей матери! Ты хочешь, чтобы Король Проклятий узнал, кого клан Камо укрывал? Что ты здесь, шпионишь у его ворот?       Она видела, как её слова бьют в самую цель. Его лицо исказилось от боли, но пальцы не разжимались.       — Я не позволю ему тебя убить...       — Ты ничего не можешь! — она наконец вырвала руку, отступив ещё дальше. Её грудь вздымалась от частого, прерывистого дыхания. — Ты — пыль у его ног. И я тоже. Но я — пыль, которая хочет застрять у него в горле. А ты... ты просто пыль на дороге. Уходи, Тадаши. Забудь меня. Если ты хоть каплю заботился обо мне... если ты хоть что-то чувствуешь ко мне... уйди и никогда не ищи меня снова.       Она видела, как её слова, жёсткие и отточенные, как клинок, пронзают его насквозь. Его глаза расширились, наполняясь невысказанной болью и осознанием полного бессилия. Он замер, будто парализованный.       Не дожидаясь его ответа, Эмико схватила свою корзину и, почти бегом, не оглядываясь, бросилась прочь от рынка, от его горящего взгляда, от последнего островка своего прошлого. Каждый шаг отдавался в её душе новой трещиной, но она знала, это была единственная цена, которую она могла заплатить, чтобы спасти его от верной гибели.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      На противоположной стороне дороги, в прохладной тени под навесом чайной лавки, стояла женщина. На вид молодая, но в её позе была многовековая, отточенная временем грация. Длинные, распущенные волосы цвета жидкого серебра, вьющиеся неутомимыми, живыми волнами, тяжёлым водопадом ниспадали на её плечи, оттеняя простое светлое кимоно, не скрывавшее, однако, ауру безмятежной мощи. Но самое примечательное — её глаза. Яркие, синие, как глубины горного озера, они с невозмутимым, почти отстранённым любопытством следили за неспешно передвигающейся от лавки к лавке юной девушкой с корзиной.       Тэнген. Именно она.       Прожившая на этой земле не одно столетие, она повидала бесчисленное множество смертных и магов, великих и ничтожных. Её взгляд, отточенный веками, мог с первого мгновения различить подлинную природу существа. И сейчас она с абсолютной, кристальной ясностью видела — эта стройная девушка, всячески старающаяся казаться обычной служанкой, была сосудом, полным мощной, кипящей проклятой энергии. Энергии, которую она по какой-то причине тщательно скрывала, сжимая внутри себя с таким мастерством, что для любого другого наблюдателя она была бы пустым местом. Но не для Тэнген. Эта искусственная пустота была для неё таким же ярким маяком, как и открытая сила.       «Любопытно, — подумала Тэнген, не отрывая взгляда. — Зачем могущественному заклинателю рядиться в тряпки слуги?»       Её внимание не ослабевало, когда на сцене появился юноша. Тэнген наблюдала за их стремительным, напряжённым диалогом, за тем, как по спине девушки пробежала волна страха, за её паническими взглядами по сторонам. Она видела, как боль и отчаяние исказили лицо молодого человека, и как жёсткие, отточенные но к сожалению неслышные слова девушки заставили его отступить, словно от удара.       «Страх. Боль. Жертвенность. И та самая, тщательно скрываемая сила, — размышляла Тэнген, слегка склонив голову. — Какая захватывающая драма разворачивается на этом рынке».       Когда девушка, сжав свою корзину, почти побежала прочь, Тэнген неспешно отпила глоток холодного чая и плавно поднялась. Она последовала за ней, её движения были бесшумными и текучими, словно она была не физическим телом, а лишь тенью, отбрасываемой солнцем. Она сохраняла дистанцию, её синие глаза отмечали каждое напряжение в узких плечах беглянки, каждый оглядывающийся через плечо взгляд, полный параноидального ужаса.       И вот её путь прервали массивные, мрачные ворота. Тэнген замерла в нескольких десятках шагов, наблюдая, как хрупкая, напряжённая фигура скользнула в проём, и тяжёлое дерево с глухим стуком захлопнулось, отсекая её от внешнего мира. От того мира, что лежал в пределах досягаемости.       Воздух вокруг этого места был густым, тяжёлым, пропитанным знакомой, древней и абсолютно чужеродной аурой. Аурой, которую Тэнген узнала бы из тысяч других. Сукуна.       Вот куда вела тропа этой странной девушки. Прямо в логово Короля Проклятий. Не как завоевательница, не как гостья, а как слуга. Маг, скрывающий свою силу, и сердце, полное страха и решимости.       Уголки губ Тэнген дрогнули в лёгком, почти незаметном движении. В её синих, бездонных глазах вспыхнула искра неподдельного, жгучего любопытства.       «Интересно, — тихо прошептала она, отступая вглубь сгущающихся теней, её голос сливался с шелестом листвы. — Очень интересно».       Сцена была подготовлена. Персонажи — расставлены. И Тэнген, вечная зрительница, решила, что этому спектаклю нужен ещё один наблюдатель. Возможно, даже участник.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Сукуна полулежал на своих подушках, его массивное тело было расслаблено, но четыре алых глаза бодрствовали, внимательно следя за Ураумэ. В пальцах одной из его верхних рук он лениво перекатывал трубку кондзё, наслаждаясь её гладкой, прохладной поверхностью. Доклад слуги был, как и ожидалось, туманным. Ничего существенного о девушке найти не удалось, будто она возникла из ниоткуда. Но следующая часть информации заставила его губы дрогнуть в едва заметной улыбке.       — Удалось установить, что юнец, сопровождавший её на конкурс поваров — слуга клана Камо, — доложил Ураумэ. — А сегодня на рынке к ней подходил младший наследник, Тадаши Камо. Судя по жестам и её реакции, разговор был крайне напряжённым. Содержание неизвестно.       Сукуна медленно кивнул, в его глазах вспыхнули огоньки холодного, хищного веселья. Камо. Всё всегда возвращается к великим кланам и их грязным секретам. Он коротко отдал приказ, и Ураумэ, с почтительным поклоном, растворился в полумраке покоев.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Эмико едва успела присесть на корточки в углу кухни, чтобы перевести дух и стряхнуть уже неделю державшее её в тисках оцепенение после встречи с Тадаши, как сёдзи с оглушительным, раздирающим нервы грохотом распахнулись. На пороге, залитый светом из коридора, стоял Ураумэ. На его обычно бесстрастном лице играла неприкрытая, торжествующая усмешка, а глаза сверкали ледяным ликованием.       — Господин желает видеть тебя, — произнёс он, и каждый звук в его голосе был отточен, как лезвие. — Немедленно.       Сердце Эмико упало и разбилось где-то в подошвах ног. В горле встал ком.       Тадаши. Они узнали о Тадаши.       Это был единственный логичный конец. Холодный пот выступил на её спине. Она молча, на ватных ногах, последовала за слугой, её разум металлически проигрывал один и тот же сценарий: как она будет умирать, и как её смерть потянет за собой всех, кто стал ей дорог.       Но то, что ждало её в просторных, полумрачных покоях Короля Проклятий, оказалось в тысячу раз хуже любого её кошмара.       Воздух здесь был густым и тяжёлым, пахнущим сандалом, кровью и абсолютной властью. И прямо у ног Сукуны, восседавшего на своём троне, на коленях стоял человек. Его осанка была безупречно прямой, спина — как струна, но голова была почтительно опущена, а руки лежали на бёдрах в жесте покорности, который она видела тысячу раз.       Шоичи Камо.       Мир поплыл перед глазами Эмико. Её ноги на мгновение подкосились, и она едва удержалась, чтобы не рухнуть на пол. Не могло быть. Это не могло быть правдой.       Король Проклятий медленно повернул к ней голову. Его губы растянулись в широкой, кроважадной улыбке, обнажая идеальные, острые зубы. Четыре алых глаза впились в неё, пожирая её ужас, её шок, её полную, безоговорочную капитуляцию.       — Ну что же, — его голос, низкий и вкрадчивый, прорезал тишину, — Кто же ты на самом деле, искусная кухарка или… нечто поинтересней?       Прежде чем она смогла выдавить из себя хоть звук, Шоичи поднял голову. Его лицо было маской спокойствия, но в глубине глаз, встретившихся с её взглядом, бушевала буря — предупреждение, боль и безмолвная мольба.       — Господин, — его голос был твёрдым и ясным, без тени унижения. — Позвольте мне ответить.       Сукуна, казалось, позабавился этой формальностью. Он кивнул, жестом полным снисходительного веселья.       — Эта девушка, — начал Шоичи, глядя прямо перед собой, — моя дочь. Внебрачная. Плод мимолётной слабости с женщиной из низшего сословия.       Эмико почувствовала, как земля уходит из-под ног. Ложь была настолько чудовищной, настолько неожиданной, что у неё перехватило дыхание.       — Чтобы избежать позора для клана, — продолжал Шоичи, его слова падали, как отточенные камни, — я был вынужден... устранить её мать. Но ребёнка... я не смог. Я сохранил жизнь своему чаду и тайно растил её, скрывая ото всех.       Сукуна склонил голову набок, его улыбка стала ещё шире.       — Очаровательная история семейной верности, — прошипел он. — Но есть одна неувязка. Я не чувствую в ней ни капли проклятой энергии. Ни единой искры, достойной наследника Камо.       — Я научил её скрывать её, господин, — без колебаний ответил Шоичи. — И запрещал применять техники клана. Чтобы позор никогда не был раскрыт. Чтобы никто и никогда не узнал о её происхождении.       В комнате повисла звенящая тишина. Сукуна переводил взгляд с бледного, как полотно, лица Эмико на невозмутимое лицо Шоичи. Атмосфера сгущалась, наполняясь невысказанной угрозой.       Затем Король Проклятий медленно выпрямился. Его веселье испарилось, сменившись холодной, неумолимой решимостью.       — Хорошо, — сказал он, и его голос приобрёл стальные нотки. Он указал одной из рук на Эмико. — Ты. Продемонстрируй мне свои способности. Прямо сейчас. Покажи мне технику клана Камо.       Его алые глаза сместились на Шоичи, и в них вспыхнул смертоносный огонёк.       — Если она не сделает этого, или если её техника окажется фальшивкой... я убью тебя. Прямо здесь, на её глазах.       Судьба была брошена. Ловушка захлопнулась. И Эмико стояла в её центре, с пустыми руками и сердцем, полным льда, понимая, что сейчас она должна либо раскрыть свою подлинную сущность, либо стать причиной смерти человека, который стал ей отцом.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Он вывел их во двор. Яркий солнечный свет, казалось, был кощунством в этом месте, но внезапно небо помрачнело, и пошёл снег — первые белые пушистые хлопья, тихо укрывавшие ноябрьскую землю.        Эмико скользнула взглядом по ухоженному гравию, уже припорошенному белизной, и в мозгу мелькнула мысль, холодная и отстранённая: она стоит на том самом месте, где Ёродзу устроила свою кровавую жатву. Земля, впитавшая кровь невинных, теперь должна была принять кровь ещё одного человека.       Ураумэ встал в отдалении, его поза была подобна изваянию, а взгляд, полный холодного любопытства, был прикован к ней. За спиной Эмико, в нескольких шагах, нависала колоссальная, удушающая аура Сукуны. Она ощущала её физически — как давление на затылок, как тяжесть на плечах, вынуждающую сутулиться.       Всё её тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Пальцы холодели, а в ушах стоял нарастающий гул.       И тогда его руки обхватили её. Четыре ладони, горячие и твёрдые, как обсидиан, легли на её хрупкие плечи и тонкую талию, сомкнувшись в железный захват. Она оказалась в ловушке, зажатой между телом монстра и необходимостью совершить чудовищное.       Сукуна склонился к ней, его губы почти коснулись её уха. Его шёпот был игривым, сладострастным, полным предвкушения.       — Глаз. Я хочу, чтобы ты лишила его одного глаза. Скажем... техникой Режущего экзорцизма. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в её сознание, как яду. — Если ошибёшься... его голова полетит с плеч. Я оставлю гнить его тело здесь, а после расправлюсь и с остальной частью клана. Так что, покажи мне, на что ты способна, моя Хана.       Голова Эмико в отчаянии и отрицании дёрнулась в сторону, протестуя против невозможного выбора. Но её взгляд встретился со взглядом Шоичи. Он стоял гордо и прямо, его лицо было спокойным озером. И в глубине его глаз она прочла не страх, а решимость. Едва заметный, почти невидимый кивок. И тень нежной, прощающей улыбки, мелькнувшая на его губах. «Давай», — говорил этот взгляд. «Это единственный путь. Для всех нас».       Этот взгляд стал якорем. Опустошающим, болезненным, но якорем.       Эмико закрыла глаза. Внутри неё бушевала буря — ужас, ярость, отвращение к себе. Она боролась с инстинктом защитить того, кого любила. Она боролась с годами тренировок, которые кричали, что техники созданы для защиты, а не для увечья.       И затем она сдалась. Не страху Сукуны, а воле Шоичи.       Внезапно острая боль пронзила её плечо. Один из ногтей Сукуны, лежавший на её коже, вонзился в плоть плеча, разрывая её. Тонкая струйка тёплой крови потекла по её руке.       Она позволила плотине прорваться. Не полностью, лишь крошечную часть. Но этого хватило. Проклятая энергия, так долго сжатая и скрываемая, хлынула по её жилам, наполняя тело знакомой, жгучей силой. Воздух вокруг неё затрепетал, и несколько снежинок у её ног взлетели вверх.       Она открыла глаза. Взгляд её, прежде полный слёз, теперь стал острым и безжалостным, как лезвие. Она вытянула перед собой окровавленную руку, её тонкие пальцы сложились в изящную, смертоносную печать.       — Режущий экзорцизм: Кровавое Колесо, — её голос прозвучал хрипло, но чётко.       Её собственная кровь, смешавшись с проклятой энергией, сгустилась в воздухе, быстро вращаясь и формируя тонкий, идеально круглый диск с заточенными, как бритва, краями. Он завибрировал, издавая тихий, зловещий гул.       Эмико встретилась взглядом с Шоичи. В его глазах не было страха. Лишь принятие. И гордость.       Она сделала едва заметный взмах рукой.       Алый диск рванулся вперёд с высокой скоростью, пронзив воздух. Он пролетел так близко к лицу Шоичи, что отсек прядь его волос. С идеальной, хирургической точностью он рассек кожу, плоть и кость в верхней левой части его лица.       Раздался тихий, влажный звук.       Шоичи резко дёрнул головой, его тело на мгновение пошатнулось. Он не издал ни звука. Лишь его рука поднялась, чтобы прикрыть левую сторону лица, из-под пальцев хлынула и заструилась по щеке кровь. Алые капли падали на чистый снег, расплываясь уродливыми багровыми цветами.       Кровь на снегу.       Снег, залитый кровью шесть лет назад.       Тот же ужас. Та же беспомощность. Та же ненависть.       Вид алых пятен на белизне пронзил её воспоминанием, острым как лезвие. Та ночь. Холод. Снег, хрустящий под ногами Сукуны. И всё тот же медный запах, заполняющий мир. Увидев это, ноги Эмико подкосились. Сила покинула её, и она рухнула бы на землю, если бы не железные руки, державшие её.       Сукуна не дал ей упасть. Он держал её на ногах, его хватка была безжалостной, не позволяющей потерять сознание или спрятаться от содеянного. Его взгляд скользнул с её побелевшего лица на багровые пятна на снегу, и в нём вспыхнула новая искра интереса.       — Никогда не преклоняй колени из-за своей слабости, — его голос прозвучал прямо у её уха, тихий и властный. — Ты только что сделала первый шаг, чтобы перерасти её. Жалеть — удел скота.       Но почему? — пронеслось в его сознании, пока он наблюдал, как дрожит её тело. Почему вся её ненависть, вся эта ярость, направлена на меня? Почему не на отца, что скрывал её, не на братьев, что росли в роскоши, пока она была изгоем? Что такого сделал именно я?       Этот вопрос теперь горел в нём ярче прежнего простого любопытства. Он отпустил её, и она, шатаясь, всё же устояла, не в силах отвести взгляд от окровавленной фигуры Шоичи.       Её собственное сердце было разорвано на части, но её спина оставалась прямой. Цена урока, преподанного Королём Проклятий, была выжжена в её душе огнём и кровью. И она поняла, что обратного пути для неё больше не существует.       А Сукуна знал — ему во что бы то ни стало нужно найти ответ. Ответ, почему он стал центром её вселенной, построенной из ненависти.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Когда Ураумэ увёл окровавленного, но не сломленного Камо, двор замер в тишине. Сукуна оставался неподвижен, его четыре алых глаза пристально следили за Эмико. Он видел, как дрожь пробегает по её плечам, как её пальцы впиваются в ткань кимоно. Она не упала. Не закричала. Лишь стояла, сжавшись, как загнанный зверь в клетке, из которой нет выхода.       И это зрелище пробудило в нём нечто большее, чем простое развлечение. Это было похоже на вкус неизвестного плода — горького, но с послевкусием, от которого хочется откушать ещё.       Скрытая кровь Камо.       Вот в чём была её тайна. Не простая беглянка, а дитя одного из великих кланов, воспитанное в тени ненависти. Всё стало на свои места: её осанка, скрывающая стальную волю; её ярость, столь глубокая, что она предпочла искалечить отца, чтобы спасти его. Это был не порыв. Это был расчёт. Холодный и безжалостный.       Но больше всего его поразило другое. В тот миг, когда она отпустила контроль, он ощутил не просто технику. Он ощутил саму её суть.       Её проклятая энергия... Она не была похожа на грубую силу Камо. Она была иной. Глубокой, как воды подземного источника, и древней. В ней чувствовался холод веков и странный, сладковатый привкус, словно от ядовитого мёда. Её вкус обжигал и вызывал желание ощутить его снова.       И теперь, когда струна лопнула, из неё полилась музыка, от которой стыла кровь.       — Моя прекрасная, лживая Хана... — пронеслось в его сознании, и в груди, где давно не было ничего, кроме вечного покоя, шевельнулось нечто похожее на голод. — Ты не сорная трава. Ты — ядовитый плющ, что обвил подножие моего трона.       Он медленно развернулся и направился в свои покои, по спине его пробежала дрожь предвкушения. Игрушка оказалась куда интереснее, чем он думал. Загадка хранила в себе яд. Она солгала ему. Прямо в лицо. И вместо гнева это вызвало в нём тёмную, жуткую радость. Её ложь была так же искусна, как и всё, что она делала.       Теперь он знал. Она сможет развеять его скуку надолго. Он с наслаждением представлял, как будет медленно срывать с неё лепесток за лепестком. Как будет ломать её волю, растравливать раны, заставляя раскрывать одну тайну за другой — её силу, её боль, саму её душу. Пока от ядовитого цветка не останется лишь сломленный стебель, навеки прикованный к его руке.       И мысль об этом была слаще любого пира.       Когда тяжёлые двери покоев Сукуны закрылись, Ураумэ, почтительно склонив голову, нарушил тишину. Голос его был тише обычного, полным подобострастного любопытства.       — Извините мою дерзость, господин... но почему вы даровали жизнь этому червю Камо? Он осмелился лгать вам в лицо.       Сукуна, удобно расположившись на своих подушках, медленно повернул к нему голову. На его губах играла та же ужасная, хищная улыбка, что и во дворе.       — Убить его сейчас было бы слишком скучно, Ураумэ. Слишком... просто. — Он протянул одну из рук, будто ловя невидимую нить в воздухе. — Смерть — это милость. Краткий миг боли, а затем покой. Я же даровал нечто куда более ценное. Надежду.       — Надежду? — переспросил Ураумэ, брови чуть приподнялись.       — Они думают, что обманули меня. Что их жалкая ложь купила им время. — Глаза Сукуны сверкнули алым огнём. — Эта девчонка... сейчас она чувствует себя героиней. Она пожертвовала, она страдала, но спасла своего «отца». Эта мысль согревает её, придаёт сил. Это топливо для её ненависти ко мне.       Он замолчал, наслаждаясь картиной, что рождалась в его воображении.       — Но что будет с этой ненавистью, когда она узнает, что всё это было бессмысленно? Когда я прикажу ей самой принести мне голову Шоичи? Или его жены? Или этого юного Тадаши? — Его голос стал тише, но от этого лишь страшнее. — Она будет убивать их одного за другим. Своими руками. По моему приказу. И с каждым ударом её клинка её душа будет разрушаться.       Сукуна откинулся назад, и его улыбка стала поистине чудовищной.       — Вот тогда она будет по-настоящему уничтожена. И наблюдать за этим... будет величайшим развлечением. Смерть Камо сейчас — это всего лишь смерть. Его смерть от её руки позже — это шедевр. Она останется ни с чем. У моих ног. Сломленная и прекрасная.       Ураумэ замер, и на его обычно бесстрастном лице на мгновение мелькнуло леденящее понимание. Он склонился в почтительном поклоне, скрывая дрожь восхищения, пробежавшую по его спине.       — Вы поистине безграничны в своей мудрости, господин.