🌒 Глава 11. Асура

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

伏見の雪

— Снег Фусими

(На вид чистый, но под ним скрывается грязь.)

      Дни текли, как густая, чёрная патока — медленно, липко и безвкусно. После той встречи с Сукуной в чайном домике Эмико больше не пускали на кухню. Её мир, и без того крошечный, съёжился до размеров новых покоев: роскошных но бездушных. Она стала похожа на дорогую вазу, поставленную на полку, красивая, но не имеющая иного назначения, кроме как быть зримым свидетельством могущества хозяина.       Она сидела у раздвижных дверей на террасу, глядя, как серый свет зимнего дня медленно угасает за ветвями сосен в саду. Руки её, лежащие на коленях, были неподвижны, поза отточенная годами воспитания, но теперь лишённая всякого внутреннего напряжения, лишь пустая выдержка, а может просто привычка. Воздух в комнате пах лаком для дерева, воском свечей и тонкой, едва уловимой горчинкой полыни, которую Томо, по её старой привычке, продолжал раскладывать у изголовья футона, хотя кошмары уже не приходили. Их место заняла иная, более страшная реальность. Состояние бодрствующего оцепенения.       Она плохо ела. Пища, которую приносил Томо, казалась ей безвкусной, как влажная бумага. Она жевала медленно, механически, ощущая, как каждый кусок оседает в желудке тяжёлым, холодным камнем. Иногда, только ради того, чтобы унять тревожный, полный немого укора взгляд мальчика, она заставляла себя проглотить ещё одну ложку. Её тело, всегда подтянутое и сильное от нескольких лет тренировок, начало терять очертания, плечи стали острее, ключицы выступили рельефнее под тонкой кожей, тень под глазами углубилась, приобретя синеватый, болезненный оттенок.       Сон был ещё хуже. Он не приходил вовсе или приходил урывками, поверхностными, тревожными дрёмами, в которых не было ни сновидений, ни покоя. Она лежала в темноте, слушая, как за стенами гудит ветер, как скрипят половицы в старом здании, как где-то вдали, в женских покоях шепчутся наложницы. Её сознание, лишённое внешних стимулов, начало копаться внутри себя, и это было хуже любой пытки. Часто всплывали обрывки воспоминаний: Дядя катающий её на плечах, улыбка отца, вкус еды приготовленной бабушкой, причитания няни, шутовские поклоны стражи, смех Мамору, тепло руки Мичико на её щеке, суровый, но тёплый взгляд Шоичи… а затем — хруст костей под её маленькими ногами, алые брызги на снегу, низкий, довольный смех Сукуны и обещание засевшее в горле комом. Эти картинки накладывались друг на друга, создавая калейдоскоп ужаса и ностальгии, от которого хотелось выть, но голос не слушался. Горло было всегда сжато тугой, невидимой удавкой ожидания.       Томо стал её единственной связью с миром, и эта связь была мучительной для них обоих. Мальчик, сам напуганный до оцепенения своим новым положением, смотрел на неё большими, тёмными глазами, в которых читался немой вопрос: “Что мне делать? Как помочь?”. Его старания были трогательны и так же беспомощны: он перестилал футон дважды в день, менял воду в вазах с цветами, пытался растопить камин, хотя дрова были сырыми и только дымили. Иногда он замирал у двери, наблюдая, как она часами сидит неподвижно, и его тонкие плечи бессильно опускались.       И вот, в один из таких серых, безвременных дней, когда Эмико, как обычно, сидела у террасы, в её покоях без стука появился Ураумэ.       Он вошёл бесшумно, ледяная энергия всегда следовавшая за этим человеком, тут же заполнила тяжёлый, застоявшийся воздух комнаты. В руках он нёс свёрток, нечто большое, плоское, аккуратно упакованное в ткань из грубого, неотбелённого полотна. За ним шли двое слуг, неся на подносах ещё несколько предметов, покрытых такими же тканями.       Эмико не повернулась. Она лишь почувствовала, как мышцы спины напряглись сами собой, немая реакция организма на хищника.       Ураумэ сделал короткий, отрывистый жест. Слуги опустили подносы на пол в центре комнаты, низко поклонились и так же бесшумно удалились, закрыв за собой сёдзи. Он остался один. Его светлые, безжизненные глаза окинули её сидящую фигуру, скользнули по нетронутой еде на низком столике, по идеальной, мёртвой чистоте комнаты. На его лице не дрогнул ни один мускул.       Он подошёл к подносам и, одним резким движением, сорвал с них грубые покровы.       На полу лежали подарки.       Первое — кимоно. Кристально белое, из шёлка такой плотности и чистоты, что он отливал голубоватым, ледяным сиянием даже в тусклом свете комнаты. Но оно не было простым. Это было формальное, парадное кимоно высшего порядка, которое носили в самых торжественных случаях: на свадьбах, церемониях представления ко двору, больших ритуалах. Его покрой был безупречен, рукава невероятно длинными, а ткань абсолютно лишённой какого-либо узора. Чистейшая, первозданная белизна.       Траурная белизна.       Поверх него лежала накидка. Изделие из плотного меха. Шкура была белой, без единой тёмной волосинки. Длинный, густой мех, обработанный с мастерством, достойным императорской сокровищницы, мягко переливался в свете, сохраняя естественную форму зверя, можно было даже разглядеть очертания лап и положение головы. Северный волк-альбинос, существо редкое, почти мифическое и достать его было практически невозможно. Мех его был тёплым, он казался живым и в то же время в нём была мёртвая, первобытная мощь.       И на самом верху этой стопки безмолвного великолепия лежала она.       Катана.       Её ножны, были сделаны не из лакированного дерева или кожи. Они были выточены из кости. Из белой, идеально отполированной кости, что отливала холодным блеском. На ней не было ни инкрустации, ни узора, лишь гладкая, гибельная чистота. Рукоять, была обмотана белым шёлковым шнуром, а гарда, представляла собой простой круг из отполированной белой стали, на котором был выгравирован лишь один символ — метка Рёмена.       Ураумэ выпрямился, его высокая, худая фигура нависла над этим странным алтарём. Он перевёл взгляд на Эмико. Она всё ещё не смотрела на подносы. Она смотрела в сад, но зрачки её были расширены и неподвижны.       — Ты должна надеть это, — произнёс он. Его голос был сухим, безжизненным, как скрип старого дерева. Когда она так и не ответила, он продолжил, — Надеюсь, ты не забыла приказ господина. Не наноси макияж. И не собирай волосы. Его Величество Император и весь двор уже ожидают. Не заставляй господина ждать.       Сказав это, он развернулся и вышел. Сёдзи закрылись за ним с тихим, окончательным шуршанием.       Эмико осталась сидеть. Прошли секунды. Минута. Две. Десять. В комнате было тихо, лишь слышалось её собственное ровное дыхание и далёкий крик вороны в саду.       Потом она медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, повернула голову.       Её взгляд упал на белую стопку.       Белое кимоно. Белая волчья шкура. Белая катана.       Цвет чистоты. Цвет траура. Цвет снега, под которым скрывается грязь и кровь.       Она смотрела на них, и в её груди не было ни гнева, ни страха, ни даже отвращения. Была лишь глубокая, всепоглощающая пустота, большего размера, чем прежде. Это было похоже на то, как если бы её душу вывернули наизнанку, выскребли дочиста, а потом показали ей эту пустую оболочку и сказали: «Вот твоя новая форма. Наполни её».       Она поднялась. Подошла к подносам, опустилась на колени перед ними. Её тонкие пальцы, протянулись и коснулись шёлка кимоно. Ткань была невероятно гладкой и холодной, как лёд. Касание меха волка было иным, он был тёплым, живым на ощупь, и от этого ещё более жутким.       Эмико раздевалась медленно, игнорируя указания Ураумэ не заставлять господина ждать. Сначала сняла простое домашнее кимоно, оставив лишь тонкий нижний слой под ним. Потом принялась одеваться в подаренное. Процесс был сложным, в такие одежды должны были помогать облачаться слуги, но она не позвала их. Заворачивала его полы сама, одна поверх другой,слева на право, как полагается только для мёртвых. Потому что именно так себя ощущала Эмико. Мёртвой. Туго затягивала оби — широкий, жёсткий пояс, тоже белый. Каждое движение было точным, будто она делала это тысячу раз.       Эмико не смотрела в зеркало. Глаза её были опущены в пол.       Потом накинула волчью шкуру. Мех лёг ей на плечи тяжёлым, тёплым грузом. Длинные пряди белого волоса смешались с её собственными каштаново-седыми прядями, спадающими до бёдер.       И, наконец, взяла в руки катану. Оружие было идеально сбалансированным. Красивым. Подушечка указательного пальца коснулась острого лезвия, глаза проследили за алой каплей крови, выступившей на нежной коже и запачкавшей это пока ещё нетронутое совершенство. Она пристегнула ножны к оби слева, как и положено воину.       Только тогда Эмико подняла глаза и подошла к большому зеркалу в резной раме.       В отражении на неё смотрело привидение.       Существо из белого шёлка и белого меха, с лицом бледным, как лунный свет, и глазами — двумя бездонными озёрами в этом снежном пейзаже. Единственным ярким пятном во всей этой композиции были её ещё тёмные волосы, последние следы краски, последние намёки на ту Эмико, что была когда-то. Теперь они казались неуместными, как кляксы чернил на чистом свитке. Но на долго ли?       Она была красива. Жутко, потусторонне красива. Как снежная королева из старых сказок, что замораживает сердца. Как дух зимы, сошедший с гор, чтобы забрать душу. Как невеста, готовящаяся к свадьбе со смертью.       В этом отражении не было ни гнева, ни страха, ни боли. Было лишь абсолютное, ледяное опустошение. Дорогая ткань, тёплый мех, совершенное оружие и абсолютно пустая оболочка внутри.       В коридоре послышались шаги.       Они были не похожи на шаги Ураумэ, лёгкие и бесшумные. Это были тяжёлые, мерные, властные шаги, от которых, казалось, слегка вибрировали половицы. Шаги, которые знала вся усадьба. Шаги хозяина.       Сёдзи с громким, резким звуком отъехали в сторону.       На пороге замер Сукуна.       Он был облачён в свои обычные светлые одежды, но сегодня на нём был поверх кимоно чёрный хаори с вышитыми золотом драконами, что делало его фигуру ещё более массивной и пугающей. Его четыре алых глаза, привыкшие к полумраку коридора, мгновенно нашли её в комнате, залитой рассеянным светом.       Эмико не обернулась. Она лишь медленно перевела взгляд с собственного отражения на его.       И увидела.       Увидела, как в его четырёх глазах, всегда таких насмешливых, холодных или скучающих, сверкнуло нечто. Не гнев. Не удивление. Даже не обычное любопытство.       Удовлетворение. Глубокое, безмолвное, хищное удовлетворение мастера, который наконец-то увидел свой замысел воплощённым в совершенной, окончательной форме. Как будто он годами вырезал из мрамора статую и вот — отбросил последние щепки, и перед ним предстало именно то, что он задумал: не живая женщина, а воплощение идеи. Идеи власти. Идеи обладания. Идеи превращения живого, дышащего существа в безупречный, холодный артефакт его воли.       Его губы, полные и выразительные, медленно растянулись. Хищная, торжествующая ухмылка существа, которое только что поставило жирную точку в некоем внутреннем споре с самим собой. Он нашёл для неё идеальную форму.       Не говоря ни слова, он протянул одну из своих верхних рук. Широкую ладонь с длинными пальцами, покрытыми чёрными метками. Жест был повелительным, но лишённым грубости, скорее, он приглашал, звал, подтверждал её новую роль.       Молчаливый приказ был ясен: “Подойди.”       Эмико замерла на миг, глядя на эту руку в зеркале. Глядя на своё собственное отражение, бледное привидение в белом. Глядя на его лицо с этой ужасающей, удовлетворённой улыбкой.       И затем, так же медленно и безмолвно, она развернулась. Движения плавные и бесшумные. Мех волка мягко колыхнулся. Длинные волосы скользнули по шёлку кимоно. Она не опустила глаз. Она подняла подбородок, и её взгляд, пустой и ясный, встретился с его алым взором.       Она сделала шаг. Потом ещё один. Подошла к порогу, где он стоял, нависая, как гора.       Остановилась в двух шагах от него, сохраняя дистанцию, но уже внутри его подавляющего присутствия. Запах его — крови, мощи, древней пыли и чего-то пряного — ударил ей в ноздри.       Она не поклонилась. Она просто стояла, смотря прямо перед собой, чуть выше его плеча, приняв позу ожидания. Позу вассала? Позу орудия? Позу жертвы, которая уже перестала ею быть, потому что мёртвых не убивают дважды?       Сукуна опустил руку. Его ухмылка стала чуть шире, но в ней появился новый оттенок, вспышка искренней, почти детской забавы. Его четыре алых глаза прищурились, изучая её лицо, её прямой, открытый взгляд, который не потупился, не убежал в сторону, а встретился с его собственным без тени подобострастия.       — Смело, — произнёс он, и его голос прозвучал низко, с лёгкой, опасной игрой. — Очень смело. — Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до ничтожной. Эмико ощутила исходящий от него жар, словно от раскалённой печи. — Интересно, это твоя натура? Или глупость?       Он не ждал ответа. Вместо этого одна из его нижних рук молниеносно взметнулась и легла ей на затылок, поворачивая её обратно к зеркалу. Другая рука легла на её плечо, разворачивая и всё тело. Эмико не сопротивлялась, позволив ему развернуть себя спиной к его широкой груди. В зеркале теперь отражались они оба: его огромная, четырёхрукая фигура в чёрно-золотом хаори, нависающая над её хрупким, белым силуэтом, как тёмная гора над снежным полем.       — Но смелость — роскошь лишь для тех, кто может её себе позволить, — продолжил он, голос стал тише, интимнее, звуча прямо у неё над головой. Из складок его одежды другой парой рук он извлёк предмет.       Маска.       Она была вырезана из светлого, песочного дерева, покрытого слоем матовой, белой лаковой краски, но не полностью. Вокруг узких, хищно-скошенных прорезей для глаз были нанесены тонкие, изящные завитки киноварно-красного лака, повторяющие форму лисьих глаз — хитрых, насмешливых, вечно бдящих. Нижняя часть маски, прикрывающая нос и рот, была гладкой, беззубой, но сама её форма, заострённая к подбородку, дышала дикой, животной грацией. Маска кицунэ — духа-обманщика, существа, славящегося умом, коварством и способностью принимать любой облик.       Сукуна поднёс маску к её лицу. Его пальцы, тёплые и точные, скользнули по её вискам, закрепили шнуровку на затылке. Дерево пахло сандалом и чем-то горьковатым. Маска легла идеально, скрыв верхнюю часть её лица, оставив лишь бледный, безвольный рот и подбородок. В зеркале теперь смотрело на неё существо — уже не человек и не призрак, а нечто иное. Белая лиса в волчьей шкуре. Символ обмана, облачённый в символ силы. Её собственные глаза, видимые сквозь узкие прорези, казались ещё темнее, ещё глубже, словно спрятанные в пещере.       Он не отпускал её. Его руки снова легли на её плечи, но теперь уже не чтобы развернуть, а чтобы утвердить обладание. Большие пальцы провели по линии её ключиц поверх шёлка и меха, движение почти ласковое, но в нём чувствовалась тяжесть собственника, проверяющего качество своей вещи. Затем он склонился, и его губы оказались в сантиметре от её уха, скрытого завесой волос.       — Прекрасно, — прошептал он. Его шёпот был густым, вибрирующим, как гул подземного толчка. В нём не было ни лести, ни восхищения красотой. — Абсолютно.       Он выпрямился, его руки наконец отпустили её плечи. В зеркале его отражение улыбалось — широко, открыто, с демонстративной, почти театральной гордостью.       — Пойдём, — сказал он уже громче, поворачиваясь к выходу. — Пора показать тебя миру.       Эмико осталась стоять перед зеркалом ещё на мгновение, глядя на своё новое отражение. На маску-лису. На красные, хищные глаза, нарисованные поверх её собственных. Белый шёлк, белый мех, белая маска. И только эти алые узоры и тёмные прорези для глаз нарушали монохромность, словно намёк на кровь под снегом, на истинную сущность под личиной.       Она медленно повернулась и последовала за ним, её шаги беззвучны, а лицо скрыто за улыбкой деревянной лисы. Теперь её тайна, её боль, её месть — всё было спрятано ещё на один слой глубже. За маской. За белизной. За ролью, которую ей навязали.       Но в узких щелях для глаз, сквозь красные узоры, её взгляд, встретившись с его спиной впереди, был ясен и холоден, как лезвие той самой белой катаны у её пояса.       — Носи свою маску, Король Проклятий, — думала она, идя за ним к выходу, где ждали повозки и весь его устрашающий кортеж. — Носи маску всемогущего бога, которому всё позволено. А я надену свою — маску послушной игрушки, белой лисицы в твоей коллекции.       И посмотрим, чья личина окажется прочнее, когда настанет время её сорвать.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Дворец Императора в Хэйан-кё был огромным. Высеченный из кедра, клена и человеческого трепета. Он парил над городом на каменном основании, его длинные, изогнутые крыши из серой черепицы, словно крылья спящей птицы, упирались в низкое, свинцовое небо. Выбеленные стены отражали скупой зимний свет, а резные решётки на окнах отбрасывали на внутренние галереи сложные, как кружево, тени. Воздух здесь, даже за высокими стенами, казалось, был иным — разрежённым, пропитанным запахом векового ладана, дорогих чернил, воска и ледяного, непоколебимого страха перед властью, которая обитала внутри.       Путь от массивных внешних ворот до главного зала для аудиенций был долгим лабиринтом крытых галерей. Полы из полированного дерева звенели под ногами, отражая, как тёмные зеркала, трепещущее пламя факелов в железных бра. Стены были расписаны фресками, изображавшими мирные пейзажи, сцены из классической поэзии, божеств и драконов — идиллический мир, который казался насмешкой над тем, кто сейчас шел по этим коридорам.       Слуги, одетые в строгие тёмно-серые и коричневые кимоно, встречали кортеж Сукуны у каждых новых ворот. Их лица были масками из белого грима и чёрных линий бровей, предписанными церемониалом, но под этим гримом можно было разглядеть нечто настоящее: панический, животный ужас. Они падали ниц, касаясь лбами холодного дерева, их спины вздрагивали мелкой дрожью. Они не смели поднять взгляд выше пояса Сукуны, но их глаза, украдкой, с маниакальным любопытством, страхом и отвращением, цеплялись за белую фигуру, что шла за ним. Шепот догадок, ползучий, как холодный туман, опережал их.       Эмико шла в шаге позади Сукуны, её белое кимоно и волчья шкура были ярким, призрачным пятном в полумраке коридоров. Она чувствовала на себе эти взгляды как сотни невидимых игл. Она слышала сдавленные вздохи, шорох отползающих в стороны тел. И это был именно тот эффект, которого хотел Сукуна.       Наконец они подошли к последним дверям гигантских размеров, выполненные из тёмного, почти чёрного дерева, покрытые сложнейшей резьбой: сплетениями пионов и хризантем, летящих журавлей и извивающихся драконов, символов долголетия, власти и благоденствия. За ними лежало сердце империи — зал Сёриндэн, Зал Государственных Советов.       Два стража в лакированных доспехах и шлемах с устрашающими масками-мэнами стояли по бокам. Увидев Сукуну, они, нарушив все правила церемониала, склонили головы и отпрянули на шаг, давая дорогу. Их пальцы судорожно сжались на рукоятках длинных алебард, но это был жест не готовности к бою, а беспомощной попытки ухватиться хоть за что-то.       Сукуна не замедлил шаг. Он подошёл к дверям, и, будто повинуясь его воле, они беззвучно распахнулись вовнутрь, движимые невидимыми слугами изнутри.       Именно тогда всё звуки исчезли.       Шёпот, звяканье украшений, шелест шёлка, тихий перебор струн кото, доносившийся из глубины зала, — всё это было сметено одной мощной, беззвучной волной. Волной присутствия Короля проклятий.       Эмико, переступив порог, остановилась на мгновение, её взгляд скользнул по пространству зала под маской.       Сёриндэн был огромен. Высоченные кедровые колонны, цвета мёда и тёмного золота, поддерживали сводчатый потолок, расписанный золотыми звёздами на лазурном фоне. Воздух был густым от аромата алойного дерева, курящегося в массивных бронзовых курильницах, и сладковатого запаха рисовых лепёшек и сакэ. Пол был застлан сотнями циновок татами, сливавшихся в один бежевый, безупречный ковёр.       И на этом ковре, расставленные строго по рангу, сидели они.       Вся знать Японии. Вся её мощь, гордость и страх.       Ближе всего к возвышению, на котором стоял императорский трон, сидели Фудзивара. Мужчины в тёмно-фиолетовых и синих одеяниях, символах высшей гражданской власти, лица маски учтивого высокомерия, но сейчас в их глазах, прищуренных от дыма благовоний, читалась ледяная настороженность и среди них выделялась одна фигура. Девушка. Ёродзу. Наследница главной ветви клана. Она сидела с безупречной осанкой, её чёрные, блестящие волосы были убраны в сложнейшую причёску, украшенную нефритовыми шпильками в форме цветов сливы. Её лицо, покрытое белым гримом, было прекрасным и абсолютно непроницаемым, словно из фарфора. Но её глаза… её янтарные, хищные глаза, лишённые сейчас всякой слащавости и притворства, горели холодным, ясным пламенем. Она смотрела не на Сукуну. Она смотрела прямо на Эмико. И в её взгляде не было страха или осуждения. Было нечто иное — острая, ревнивая оценка. Оценка новой игрушки в коллекции того, кого она считала своей исключительной привилегией. Её тонкие, подкрашенные кармином губы были сжаты в едва заметную, презрительную линию.       Дальше сидели Сугавара, клан учёных и поэтов, в более скромных, но изысканных одеждах. А чуть поодаль, словно нарочито дистанцируясь, сидели Абе, маги-заклинатели и толкователи небес, их облачения были украшены звёздами и символами инь-ян, а взгляды были острыми, аналитическими, сканирующими вновь прибывших с профессиональной, холодной оценкой угрозы.       И затем взгляд, против её воли, нашёл их.       Камо.       Они сидели боком, как и положено могущественному воинскому клану. Шоичи впереди, его спина была прямой, как клинок, лицо повёрнуто к возвышению, но Эмико всё равно разглядела повязку скрывающую один глаз. Рядом с ним Мичико, в великолепном многослойном кимоно цвета опавшей листвы, её лицо было белым от грима и внутреннего напряжения, а пальцы, сложенные на коленях, сжимались так, что ногти впивались в ладони. Мамору сидел позади отца, его крупная фигура была неподвижна, но взгляд, тёмный и тяжёлый, был прикован к ней, к Эмико, с такой силой, что она почувствовала его, словно физическое давление. И Тадаши… Тадаши сидел на самом краю, лицо его было опущено, он смотрел в татами перед собой, но плечи его были неестественно напряжены.       А чуть в стороне, почти напротив Камо, восседали Годжо. Высокие, светловолосые, с гордыми, холодными лицами, они казались высеченными из мрамора под снегом. Их патриарх, человек с седыми усами и взглядом, способным сминать сталь, смотрел на Сукуну без страха, но с глубочайшей, непроницаемой настороженностью. Рядом с ним сидели двое молодых людей, явно его сыновья и наследники. Старший — мужчина лет тридцати, с лицом аристократической резкости, коротко стриженными светлыми волосами и пронзительными голубыми глазами. Он изучал Сукуну и Эмико с холодным, безжалостным любопытством стратега, оценивающего вражеские фигуры на доске. Младший — подросток лет шестнадцати, с более мягкими, почти женственными чертами и невероятно пышными, белокурыми волосами, собранными в небрежный хвост, сидел рядом с красивой такой же беловолосой женщиной.       И ещё десятки, сотни лиц. Мелкие кланы, придворные, чиновники, военачальники. Море шёлка, парчи, нефрита и запрятанных кинжалов. И все они теперь смотрели в одну точку — на вход, где стоял Король Проклятий и его Белая Тень.       Сукуна не спешил. Он позволил тишине повиснуть, натянуться, как тетива, готовясь лопнуть. Он наслаждался этим немым ужасом, этим застывшим миром, замершим в ожидании его воли. Затем он лениво ступил вперёд, и Эмико, словно привязанная невидимой нитью, последовала за ним.       Они прошли по центральному проходу, разделяющему море аристократии. Звяканье костяных ножен катаны Эмико о её оби было единственным звуком, нарушающим гробовую тишину. Она чувствовала, как тысячи глаз прожигают её насквозь, сканируя каждую складку одежды, каждое движение. Но продолжала идти глядя прямо перед собой, на золотой занавес за троном, за которым должен был появиться император.       Они остановились в десяти шагах от возвышения. По протоколу, все, включая глав кланов, должны были совершить глубокий, почтительный поклон при приближении к этому месту.       Эмико, по инерции и врождённого достоинства, начала движение, её колени чуть подогнулись, спина начала склоняться в изящном, почтительном сайкэйрэй.       И тут взгляд Сукуны упал на неё. Взгляд, полный такой леденящей, абсолютной власти, что он физически ощущался в воздухе, как внезапный мороз.       Он не сказал ни слова. Не сделал ни одного жеста. Он просто смотрел.       И её тело замерло на полпути. Мускулы спины, уже начавшие движение, застыли. Колени не согнулись до конца. Её поклон был прерван, оставшись неуклюжим, незавершённым полупоклоном, позой не уважения, а внезапного паралича. Оскорбительной, вызывающей позой.       В зале пронёсся тихий, единый выдох — смесь шока и ужаса. Камо побледнели ещё больше. Фудзивара обменялись красноречивыми взглядами.       В этот момент золотой занавес дрогнул и раздвинулся. На возвышении появился Тэнно, Император Японии.       Он был невысоким, худощавым человеком уже преклонных лет, одетым в тяжелейшие, многослойные одеяния тёмно-фиолетового и золотистых цветов. Его лицо, как и у всех придворных, было покрыто белым гримом, чёрные брови нарисованы высоко на лбу, а губы подкрашены. Он был воплощением и символом власти, божественной пешкой на доске небес. Но глаза… глаза выдали всё. Они были широко раскрыты, в них плескался чистый, неприкрытый, животный страх. Он смотрел на Сукуну, и его пальцы, сложенные в официальной позе, дрожали так, что шелестели рукава.       Сукуна, наконец, пошевелился. Он не поклонился, лишь слегка склонил голову на бок, движение настолько незначительное и снисходительное, что было хуже любого прямого оскорбления. Затем он улыбнулся. Широко, открыто, обнажая идеально ровные зубы с острыми клыками.       — Ваше Императорское Величие, — произнёс он, и его голос, глубокий и бархатный, наполнил огромный зал, легко перекрывая тишину. — Вы же не в обиде за моё опоздание? Путь из моих владений был… занятным. Пришлось устранить несколько мелких неудобств на дороге. Надеюсь, празднество не пострадало от моего отсутствия?       Он сделал паузу, давая словам повиснуть. Его взгляд скользнул по императору, и в нём читалось нечто вроде жалости к этому маленькому, перепуганному человеку в золотых одеждах.       Император открыл рот, но несколько секунд не мог издать и звука. Его горло судорожно сжималось, а кадык подскакивал. Наконец, он прокашлялся, и голос, тонкий и неуверенный, прозвучал слишком пискляво:       — В-возражений нет, Рёмен-доно. Твоё п-присутствие… само по себе честь для нашего скромного праздника. Мы… мы рады тебя видеть.       Его глаза метались от Сукуны к белой, замаскированной фигуре позади него и обратно, не зная, на чём остановиться.       Сукуна кивнул, будто принимая дань от вассала.       — Прекрасно. Тогда, с Вашего позволения, мы займём своё место. — Он не стал ждать формального разрешения. Уверенно повернулся, и его взгляд снова на миг встретился с Эмико, приказывая следовать.       Не представив её императору, игнорируя все правила, насмехаясь над ними, Сукуна направился к специально оставленному для него месту, не среди других кланов, а в особой ложе справа от императорского возвышения, откуда открывался вид на весь зал. Место, с которого можно было наблюдать за всеми. И быть видимым всеми.       Эмико последовала за ним, её белое кимоно колыхалось, лисья маска скрывала всё, кроме немого, ледяного спокойствия, которое было её единственной броней. Она чувствовала, как взгляды Камо жгут ей спину. Чувствовала, как клинки ненависти, осуждения, страха и любопытства со всех сторон впиваются в неё.       Эмико опустилась на подушку позади Сукуны, как того требовал этикет для спутниц. Её место было в тени, но её белизна и маска делали её ярче любого присутствующего. Она была живым центром бури, которая только что вошла в зал. И буря эта только начиналась.       Празднество возобновилось. Заиграла музыка, придворные танцовщицы в ослепительных одеяниях вышли в центр зала. Но воздух будто подрагивал. В нём висел тяжёлый, сладковатый страх и невысказанный вопрос, обращённый к белой фигуре с лицом лисы:       Кто ты? И что ты принесёшь нам вслед за своим хозяином?

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Эмико смиренно сидела на тонкой шёлковой подушке позади Сукуны, её поза была идеальным воплощением покорности — спина прямая, но не напряжённая, руки сложены на коленях, взгляд опущен вниз, на край татами перед собой, где ложилась тень его широких плеч. Она была статуей. Белой, безмолвной статуей, призванной украшать собой его могущество. Шум празднества обтекал её, не касаясь: смешанные голоса, переливы музыки, звон бронзовых чаш, шуршание шёлков, тихие переговоры людей. Она не видела ничего, кроме этого клочка пола. Не позволяла себе видеть.       Сукуна же, напротив, казался расслабленным, почти благосклонным. Он полулежал на своём возвышении, опираясь на одну из нижних рук, в то время как другие две руки лениво перебирали яства на низком столике перед ним. Он откусывал кусочки нежнейшего фугу, приготовленного лучшими поварами двора, пробовал засахаренные лепестки хризантемы, делал медленные глотки из чаши с сакэ, настолько редким и выдержанным, что его аромат наполнял воздух вокруг него нотами абрикоса и старого дерева. Он был богом на пиру, снизошедшим до смертных, и его слегка скучающее выражение лица говорило о том, что спектакль его пока не впечатляет.       Именно в этот момент актёр взошёл на сцену.       Старший сын клана Годжо, Тэнширо Годжо, поднялся со своего места.       Он сделал это с холодной, отточенной грацией. Его движение привлекло внимание, музыканты тут же прекратили играть, а танцовщицы неловко замерли. Годы тренировок и ответственности высекли из его светловолосой, аристократичной красоты нечто неуязвимое и острое. Шаги по центральному проходу были мерными, уверенными, полными невысказанной претензии. Он остановился ровно посередине зала, в кольце света от высоких бронзовых канделябров, и повернулся лицом к возвышению Сукуны.       Затем он широко, почти вызывающе улыбнулся. Хотя улыбка не добралась до его ледяных голубых глаз.       — Сукуна Рёмен! — его голос, громкий и чёткий, как удар колокола, разрезал гул зала, заставив умолкнуть все шепчущиеся голоса. — Не желаешь ли скрасить этот чинный вечер и сразиться со мной? Конечно, лишь в тренировочном бою. — Он слегка подчеркнул последние слова, делая их одновременно вызовом и формальностью, за которую невозможно было бы официально осудить.       В зале наступила мертвенная тишина.       Глава клана Годжо, Ясуо Годжо, вскочил на ноги так резко, что опрокинул свой столик. Звякнула посуда, разлилось сакэ. Его седые усы затрепетали от ярости и… страха. Страха не за себя, а за безрассудного сына.       — Тэнширо! — его голос прогремел, низкий и хриплый от сдерживаемого гнева. — Немедленно возьми свои слова обратно и вернись на место! Ты нарушаешь покой Его Величества и достоинство собрания!       Но Тэнширо даже не взглянул на отца. Его взгляд, холодный и насмешливый, был прикован к Сукуне.       А Король Проклятий в этот момент как раз делал очередной глоток сакэ. Он медленно, с наслаждением проглотил напиток и поставил чашу на стол с тихим звоном. И только потом поднял на молодого Годжо свои четыре алых глаза. На его губах расползлась улыбка. Не ответная улыбка на вызов. А хищная, радостная ухмылка охотника, которому только что под ноги выпрыгнул особенно наглый и жирный заяц.       — Тренировочный бой… — протянул Сукуна, его голос был задумчивым, бархатным. Он потер подбородок одним из пальцев. — Какая скука. Нет. Я не участвую в подобных детских забавах.       Он сделал паузу, давая унизительным словам впитаться, наблюдая, как по лицу Тэнширо пробегает тень ярости. А затем Сукуна лениво повернул голову, взгляд его скользнул через плечо, назад, туда, где сидела белая, безмолвная фигура.       — Но… — продолжил он, и в его тоне появилась игривая, смертельно опасная нотка, — как насчёт того, чтобы для начала сразиться с моей… спутницей?       Эмико замерла.       Тело оставалось неподвижным. Но внутри всё сжалось в ледяной, недвижимый ком. Мысли, чувства, дыхание — всё остановилось. Весь зал, казалось, ахнул одним гигантским, беззвучным выдохом. Даже император на своём троне подавился глотком воздуха.       Тэнширо Годжо медленно, перевёл взгляд с Сукуны на Эмико. Его брови, светлые и чёткие, сошлись в глубокой, оскорблённой складке. Его губы, ещё секунду назад растянутые в вызове, искривились в гримасу чистого, невероятного презрения.       — С… женщиной? — выдохнул он, и это было даже не возмущение. Едкое отвращение. Как если бы ему предложили сразиться с грязной тряпкой или больным животным.       Сукуна рассмеялся. Звучно, раскатисто, с искренним весельем. Он откинул голову назад, а потом снова склонил её, подперев подбородок кулаком. Его алые глаза сверкали злорадным огнём.       — Именно так. С моей белой лисичкой. — Он жестом одной из верхних рук указал на Эмико, как фокусник указывает на клетку с дрессированным зверьком. — Правила простые, юный Годжо. Победишь её… — он сделал театральную паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием, — …и я, так уж и быть, снизойду до твоего “тренировочного” боя. Сражусь с тобой сам.       Эти слова прозвучали как приговор и как невероятная, унизительная милость одновременно. Сукуна не просто выставлял её на бой. Он ставил её как ворота, как стражу, которую нужно было преодолеть, чтобы удостоиться чести быть раздавленным им самим. Это было оскорблением для Годжо, игрой для Сукуны и смертным приговором для неё.       Тэнширо стоял несколько секунд, переваривая это. Потом его лицо медленно расслабилось. Оскорбление уступило место холодной, расчётливой ярости и… удобству. Убить наглую куклу Короля Проклятий, пусть и косвенно унизив его, а затем заставить самого Рёмена выйти на бой — это был даже более эффектный путь. Он усмехнулся, коротко и беззвучно.       Его рука опустилась к бедру, к рукояти своей катаны в чёрных лакированных ножнах, настоящего боевого оружия, а не церемониальной безделушки. Лезвие с тихим, зловещим шипением покинуло ножны, сверкнув в свете факелов холодной, голубоватой сталью.       — Ты слышала своего господина, — бросил он через пространство зала, его голос был ровным, полным ледяного презрения. Он даже не смотрел на неё, как не смотрят на бродяжку в грязи где нибудь на улице. — Поднимайся. Или твой хозяин так плохо выдрессировал свою лисицу, что она не понимает приказов?       Все взгляды в зале, тысячи глаз, полных ужаса, любопытства, злорадства и надежды, устремились на белую фигуру, сидящую в тени. Но Камо… Шоичи сидел, окаменев. Мичико прикрыла рот рукой, её плечи дрожали. Мамору смотрел на Тэнширо Годжо так, будто готов разорвать его на куски. А Тадаши наконец поднял голову, лицо его исказила смесь ненависти и чего-то, похожего на отчаянную надежду.       Эмико подняла глаза.       Медленно, будто её шея была сделана из ржавых шестерён. Её взгляд из-под белой лисьей маски скользнул сначала на спину Сукуны, на его расслабленные плечи. Потом перешёл на Тэнширо Годжо, стоящего с обнажённым клинком, на его уверенную, насмешливую позу. И наконец, на долю секунды, встретился со взглядом Сукуны, который наблюдал за ней с тем же хищным, забавляющимся интересом, с каким смотрел на всё происходящее.       В его глазах не было приказа. Не было угрозы. Было лишь ожидание. Ожидание того, как поведёт себя его новое приобретение под давлением. Будет ли биться? Умрёт ли? Или сделает что-то… неожиданное? Интересное, что-то что развеет его скуку.       Эмико медленно, плавно поднялась с подушки. Она не спешила. Не выказала страха или ярости. Она просто встала.       Её рука опустилась к левому боку, к ножнам из белой кости. Пальцы, тонкие и бледные, обхватили рукоять её катаны, обмотанную белым шнуром. Звук, с которым клинок покинул ножны, был не звенящим как у Годжо, а глухим, как шелест крыльев большой белой птицы. Сталь её меча была не голубоватой, как у Годжо, а матово-серебристой, почти белой, будто выкованной из лунного света или инея. Она держала его не в агрессивной боевой стойке, а опустив остриё вниз, вдоль ноги — начальная позиция многих школ иайдо, позиция ожидания и скрытой угрозы.       Она сделала шаг вперёд, обходя сидящего Сукуну, и сошла с возвышения на главный проход зала. Шаги были бесшумными. Длинные рукава и волосы слегка колыхались. Лисья маска скрывала всё, кроме направления её взгляда, который теперь был прикован к Тэнширо Годжо.       Она остановилась в десяти шагах от него. Белое привидение с белым мечом против гордого наследника в синих одеждах с клинком цвета зимнего неба.       Тишина в зале была такой густой, что казалось в ней звенело напряжение. Даже император забыл как дышать.       Сукуна откинулся на подушки, взял свою чашу с сакэ и сделал ленивый глоток. Его улыбка стала шире.       — Ну что ж, — сказал он, и его голос, казалось, был слышен в самом дальнем углу зала. — Начинайте. Развлеките меня.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Тишина стала плотной, осязаемой субстанцией, в которой только и был слышен лёгкий свист дыхания и потрескивание факелов. Между белой призрачной фигурой и наследником Годжо лежало пространство зала, превращённое в арену.       Тэнширо Годжо не стал ждать формального сигнала. Уверенность его была непоколебимой, как скала. В его глазах мелькнуло презрение, и он двинулся вперёд. Первая атака не была изысканным фехтовальным приёмом. Это был мощный, сокрушительный вертикальный удар сверху вниз, направленный не на парирование, а на то, чтобы раздавить, сломать, унизить. Его клинок, заряженный проклятой энергией, оставил в воздухе голубоватый яркий след.       Эмико плавно сдвинулась в бок. Её тело, казалось, не сопротивлялось силе удара, а растворилось в ней, уходя в сторону. Её катана мягко коснулась его лезвия под углом, чуть выше гарды, в точке наименьшего сопротивления, и направила чудовищную силу мимо себя, в пустоту. Звук столкновения их клинков эхом прокатился по залу.       Тэнширо, не сбавляя темпа, тут же перешёл в горизонтальный режущий удар. Но Эмико отклонила корпус назад, её позвоночник выгнулся изящной дугой, кончик его клинка прошёл в сантиметре от белого шёлка её кимоно на уровне талии.       Так начался их странный, гипнотический танец.       Тэнширо атаковал жёстко. Он был бурей. Его удары, быстрая серия колющих выпадов, сливающихся в одно серебристо-голубое пятно, накатывали на неё словно волны разбушевавшегося моря. Диагональный удар с разворота, способный разрубить коня пополам, не задел даже волосинки. И каждый его выпад был смертелен. Каждый удар был наполнен проклятой энергией, создававшей вокруг его клинка искажающее воздух сияние.       Но Эмико… Эмико была не бурей. Она была туманом. Она была отражением в воде, которое колышется, рассеивается но не разбивается. Её стиль не был агрессивным. Он был абсолютно оборонительным, выверенным до безумия. Она не наносила ударов. Она лишь парировала лёгкими, почти невесомыми касаниями, направляя его силу мимо себя. Она скользила между ударами, её шаги были плавными перетеканиями из одной стойки в другую, словно она двигалась не по татами, а по поверхности пруда. Её длинные белые рукава и волосы развевались, создавая призрачный, ускользающий силуэт. Волчья шкура на её плечах мешала движениям, и в одном из уклонов, когда лезвие Тэнширо прошло так близко, что всё таки срезало несколько белых волосков меха, она одним резким движением сбросила её. Мех упал на пол бесшумным грузом. Теперь она была лишь в белом кимоно и лисьей маске — ещё более хрупкой, ещё более нереальной.       Зал замер, заворожённый. Сначала на лицах зрителей было ожидание быстрой, кровавой развязки. Потом — недоумение. Потом — растущее изумление. Фудзивара перешёптывались, их лица, обычно бесстрастные, отражали профессиональный интерес к невиданной технике. Абе щурились, пытаясь аналитически разложить её движения на составляющие, но не находя знакомых школ. Император же сглотнул, его пальцы вцепились в подлокотники трона с нервным ожиданием, чем же закончится этот бой.       Но самые сильные эмоции бушевали у Камо.       Шоичи смотрел на Эмико, и в его единственном глазу горел странный огонь — горькая гордость, смешанная с леденящим ужасом. Он узнавал каждое движение. Это была выжимка всего, чему он и сэнсэй Ёшида учили её: терпение, экономия движения, чтение противника, использование его силы против него же. Но доведённое до какого-то запредельного, почти феноменального уровня.       Мичико перестала дышать. Она смотрела на ту, что когда-то была её неловкой, ранимой девочкой, а теперь двигалась с грацией и смертоносной точностью божества войны.       Мамору не моргал. Каждый её шаг, каждый лёгкий щелчок клинков отзывался в его груди ударом сердца. Лицо Тадши было искажено жгучей, невыносимой досадой и… восхищением, которое он ненавидел в себе.       А Тэнширо Годжо к тому времени уже начинал злиться.       Его уверенность сменилась раздражением, а затем нарастающей, белой яростью. Он, наследник величайшего клана магов, не может задеть какую-то женщину? Её уклончивость, её холодная, безошибочная защита, всё это было оскорблением для него. Его удары становились резче, грубее, сильнее. Он рубил, пытаясь сломать её защиту грубой силой. Проклятая энергия вокруг его клинка гудела, как разгневанный шершень.       И тогда Эмико внезапно изменила темп.       В паузе между его яростным ударом, она не отступила, а сделала короткий, резкий шаг вперёд. Её клинок, до этого лишь парирующий и отклоняющий, вспыхнул вперёд молниеносным, точечным уколом в предплечье его вооружённой руки, чуть выше запястья.       Сталь коснулась кожи, разрезала ткань и оставила тонкую, неглубокую, но ярко-алую линию.       Тэнширо отпрянул, не от боли, а от шока. Он посмотрел на свою руку, на капли крови, упавшие на татами. И не мог поверить в то что видел. По залу прокатился сдержанный гул. Она ранила его. Его.       Ярость в его глазах вспыхнула ослепительным, холодным пламенем. Все аристократические манеры, весь расчёт, всё это испарились. Его лицо исказила чистая, неконтролируемая злоба.       — Довольно игр, тварь! — прошипел он.       Он отступил на шаг, его катана описала в воздухе сложную дугу. Проклятая энергия сгустилась вокруг клинка, превратившись в вихрь сверкающих, осколков, похожих на сколотый алмаз. Воздух в зале резко похолодел.       — Техника Годжо: Яки-Хёран! — выкрикнул он.       Это не была “Техника Шести Глаз” — этот редчайший дар, как все знали, проявился у его младшего, ещё незрелого брата и тщательно оберегался. Тэнширо досталась родовая техника Годжо — манипуляция пространством и силой притяжения на микроуровне, создающая области невероятного давления и ледяного холода. Вихрь ледяных осколков воздуха летел искривляя пространство вокруг себя, разрывающие всё на своём пути. Поток устремился к Эмико, заполняя собой половину зала, не оставляя места для уклонения.       Эмико побежала прямо на Тэнширо и разогнавшись проскользнула под самым низом ледяного вихря, там, где искажение пространства было слабее всего. Белое кимоно зацепилось за ледяные осколки, порвалось в нескольких местах, обнажив бледную кожу с тонкими царапинами. Но она не пострадала так, как того хотел Годжо. Резко вскочив, Эмико оказалась прямо перед ошеломлённым Тэнширо.       Она не использовала проклятую технику. Хотя могла бы. Сейчас у неё была только катана. И ярость. Холодная, молчаливая, копившаяся годами ярость.       Её белый клинок запел в воздухе короткой, смертоносной песней. Диагональный рубящий удар он парировал, но она тут же крутанулась, и её лезвие вновь находит его плечо. Удар в макушку он снова отбил, но это была ловушка, её нога, обутая в простую белую таби, ударила ему по колену, заставляя пошатнуться.       Он отступал. В его глазах ярость сменилась паникой, а затем животным ужасом. Он больше не видел женщину. Он видел смерть в белых одеждах с лицом лисы. Его техники требовали концентрации и дистанции, а она не давала ему ни того, ни другого. Она была везде. В его слепой зоне. На краю его периферийного зрения. Её клинок был повсюду.       И тогда она сделала это. В кульминации своего натиска, используя его же инерцию от парирования, она нанесла прямой приём обезоруживания. Катана описала сложную петлю вокруг его запястья, сверкнула, и оружие Тэнширо Годжо с оглушительным звоном вылетело из его пальцев и, описав дугу, вонзилось в деревянную колонну в десяти шагах от них.       Он стоял безоружный, дыша, как загнанный зверь, его роскошное кимоно было изорвано и залито кровью из дюжины мелких, но унизительных ран. Пошатнувшись он упал на колени прямо перед ней.       Кончик её белой катаны коснулся его горла. Холод стали заставил его застыть. В его глазах бушевала целая буря эмоций, ярость, стыд, неверие и, наконец, примитивный, всепоглощающий страх смерти.       — Я… — его голос сорвался, он сглотнул, чувствуя, как лезвие впивается в кожу. — Я сдаюсь.       Слова прозвучали тихо, но в гробовой тишине зала они прогремели, как гром. Наследник Годжо. Побеждён. Унижен. Признал поражение.       Казалось, всё кончено. Даже Тэнширо, сквозь стыд, почувствовал слабый луч надежды. Поражение — позор, но не смерть. Он останется жив.       И в этот момент, из ложи, где полулежал Сукуна, раздался его голос. Спокойный и задумчивый.       — Скажи мне, Эмико Камо. — по залу прокатился вздох удивления смешанного с осуждением и ужасом. — Можно ли даровать, этому никчёмному выскочке пощаду? — протянул Король Проклятий, делая очередной глоток сакэ.       Его слова повисли в воздухе. Он не отдал прямого приказа. Лишь напоминание. О правилах игры, которую установил он сам. Напоминание о том, чем заканчиваются вызовы, брошенные Королю Проклятий. Напоминание, что милость — не в его природе.       Эмико замерла, по позвоночнику скатился липкий пот. Он унизил клан Камо раскрыв всему двору их “грязный” секрет. Взгляд её из-под маски метнулся к Сукуне. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ни гнева, ни поощрения. Была лишь холодная, экспериментаторская любознательность.

“Что ты выберешь, моя лиса? Непослушание? Или окончательное погружение в мой мир?”

      Доли секунды. Вечность.       Пальцы Тэнширо дёрнулись, он открыл рот, чтобы закричать, умолять, проклясть.       Но было поздно.       Клинок Эмико взметнулся в короткой, молниеносной, страшной в своей эффективной простоте дуге, но на сей раз завершённой, полной и сокрушительной.       Влажный, тупой хрус, был ужасающе громким в тишине.       Голова Тэнширо Годжо на миг задержалась на плечах, а затем скатилась с них и упала на татами с мягким, отвратительным стуком. Тело, из которого хлынул фонтан тёплой, алой крови, грузно рухнуло рядом.       В зале наступила мертвая тишина на один удар сердца.       А потом её разорвали крики. Не мужские рыки ярости Ясуо Годжо, вскакивающего с места с лицом, искажённым горем и безумием. Женские. Ошеломлённые, раздирающие визги придворных дам, которые, наконец, осознали, что видят не поединок, а ритуальную казнь. Император в ужасе отпрянул на троне. Но громче всех звучал пронзительный крик той самой красивой, светловолосой женщины. Матери Тэнширо Годжо.       Младший сын вцепился в её плечи, расширенными в ужасе глазами глядя на тело брата. Но женщина вырывалась и завывала, повторяя имя сына.       А Эмико стояла, не двигаясь, посреди растущей лужи крови. Её белое кимоно, от пояса до подола, мгновенно пропиталось багрянцем. Брызги покрыли её руки, грудь, плечи. Отдельные капли ударили по лисьей маске, стекая по белому лаку алыми ручейками. Её белая катана, теперь алая до самой гарды, всё ещё была занесена в завершении удара.       Она стояла, вся в крови, в центре круга ужаса и отвращения, и с её маски, с её одежд, с кончика её меча капало. Капало. Капало.       И только её глаза, видимые сквозь узкие прорези, оставались сухими, пустыми и невероятно, леденяще холодными. Как два осколка зимнего неба, взирающие на мир, который она только что навсегда изменила одним взмахом клинка.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Крик Ясуо Годжо застрял у него в горле, превратившись в хриплый, беззвучный вой. Его тело дёрнулось вперёд, инстинкт отца и воина требовал мести, броситься на убийцу его первенца, разорвать её, растоптать. Но более холодная, животная часть его существа — часть, которая выжила и вознесла клан Годжо на вершину, заморозила его на месте.       Он видел. Видел не только окровавленную девушку с мечом. Он видел его. Сукуну. Короля Проклятий, который, казалось, лишь сейчас оторвался от своей чаши, наблюдая за происходящим с горящим интересом. Любой выпад в сторону его игрушки сейчас означал бы мгновенную, тотальную гибель всего клана прямо здесь, в императорском зале. Ярость в жилах Ясуо вскипела, смешалась с ядом бессилия и остыла, превратившись в ледяную глыбу ненависти, что навеки легла в основание его души. Он не сдвинулся с места когда его жена всё же вырвалась из цепкой хватки младшего сына и подбежала к телу своего первенца. Вцепившись в его окрававленное кимоно она подняла взгляд сначала на Эмико, а после повернула голову к Камо.       — ШОИЧИ КАМО! Я ПРОКЛИНАЮ ТЕБЯ! ДА ПРОКЛЯНУТ БОГИ ВЕСЬ ТВОЙ РОД! — её голос неожиданно сильный и звонкий разнёсся по залу рокотом грома. — А ты… — вновь вернув безумный взгляд к Эмико, прошептала она. — Ты будешь страдать. До конца своих дней будешь страдать…       Тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами и шумом в ушах Эмико, длилась несколько вечных секунд.       И тогда поднялся он.       Сукуна отложил чашу. Не спеша, с томной грацией огромного хищника, встал с подушек. Его движения были медленными, ленивыми, но каждый мускул в его четырёхруком теле дышал такой абсолютной, неоспоримой властью, что воздух в зале снова сгустился, но теперь от иного страха, страха перед тем, что он сделает дальше.       Он спустился с возвышения и направился к Эмико. Ясуо молниеносно оказался рядом с женой уводя её с пути Короля проклятий. Шаги Сукуны гулко отдавались по окровавленным татами. Он подошёл к ней сзади и положил две свои нижние руки ей на плечи. Прикосновение было твёрдым, властным, но не грубым, скорее, утверждающим обладание, как хозяин кладёт руку на загривок прирученного, но опасного зверя. Он мягко, но неумолимо развернул её от тела Тэнширо, от лужи крови, к залу. К сотням бледных, искажённых ужасом и отвращением лиц.       Всё её существо было залито кровью Годжо. Белое кимоно стало багровым, волосы слиплись, на лице, скрытом маской, должны были быть брызги. Она стояла, всё ещё сжимая окровавленную катану, её спина под его руками была прямой, как клинок, но внутри всё было пусто, выжжено дотла.       Затем одна из его верхних рук поднялась к её лицу. Длинные, идеальные пальцы с острыми ногтями нашли завязки лисьей маски. Медленно, с насмешливой театральной неспешностью, он развязал их.       Маска соскользнула.       Он держал её перед собой, перед её лицом, ещё мгновение, будто позволяя всем рассмотреть это деревянное, хищное лицо, теперь заляпанное кровью. А потом его пальцы сжались.       Дерево, покрытое лаком, треснуло. Раздался короткий, сухой хруст, и маска рассыпалась на десятки острых, белых щепок. Один крупный, зазубренный осколок, словно выпущенный с невероятной силой дротик, чиркнул по её щеке, чуть ниже скулы, оставив тонкую, неглубокую, но мгновенно заалевшую царапину.       Эмико даже не вздрогнула. Не моргнула. Лишь тонкая плёнка слезы, вызванная резкой болью, на мгновение затуманила её взгляд, но тут же исчезла.       Сукуна выбросил остатки маски, и они, как белый пепел, упали в кровь у её ног. Его палец с неожиданной, противоестественной нежностью коснулся ранки на её щеке. Он провёл по ней подушечкой, размазывая выступившую каплю крови, растягивая алый мазок по её бледной, испачканной коже. Жест был интимным, ласковым, и от этого в тысячу раз более чудовищным.       Его голос, низкий и бархатный, поднялся над залом, легко перекрывая сдавленные рыдания и шёпоты. В нём не было злорадства. Не было ярости. В нём сочилось глубокое, сладострастное удовлетворение.       — Запомните это лицо.       Он сказал это тихо, но каждое слово падало, как отчеканенная монета, в гробовую тишину. Его рука, окровавленная теперь и её кровью, легла ей на плечо снова, утверждая связь.       — Отныне… — он сделал паузу, давая всем в зале напрячься, ожидая удара. — Будете звать её Асурой Камо.       Имя повисло в воздухе, обрастая смыслами, страшнее любого клинка.       Асура. Не человек.       Асура — демон войны из буддийских преданий. Существо, вечно пьянеющее от ярости и жажды битвы, чья суть нескончаемый, бессмысленный конфликт и чужие страдания. Демон с тремя лицами и шестью руками, олицетворение неукротимой, разрушительной ярости. Ирония была настолько горькой, что вызывала тошноту: он дал ей имя многорукого демона, будучи сам четырёхруким богом разрушения.       Камо. Фамилия. Но не как знак принадлежности к клану. А как клеймо. Как насмешка. Как публичное заявление их позора.       — Мой личный палач, — вновь произнёс он, и в этих словах была окончательная точка.       Затем он отпустил её плечо и, не глядя больше ни на кого, развернулся и медленно пошёл обратно к своему месту, оставив её стоять одну в центре зала, под шквалом взглядов.       Эмико… Асура… медленно подняла глаза. От кровавых татами, от осколков разбитой маски, она перевела взгляд на лица людей.       На Годжо. На Ясуо, чьи глаза были двумя бездонными колодцами ненависти, обещавшими расплату не ей — её он, возможно, уже не считал человеком, а ему, Сукуне. На младшего брата, который смотрел на неё с таким смятением и ужасом, будто видел само воплощение кошмара. И на беловолосую женщину с пустыми глазами.       На Фудзивара, на Ёродзу, чьё прекрасное, непроницаемое лицо наконец дрогнуло. В её янтарных глазах не было больше ревности. Был холодный, пересчитывающий ужас и… странное понимание. Она видела, во что он превращает тех, кто оказывается рядом. И наверно как никто другой знала, чем это закончится.       На Абе и всех остальных, на смесь страха, отвращения и жадного, похотливого любопытства к новой диковинке в коллекции Короля Проклятий.       И наконец, на Камо.       На Шоичи. Его лицо было пепельно-серым. В его единственном глазу не было слёз. Была лишь пустота. Пустота человека, который увидел, как самое страшное его опасение… нет, хуже, самое страшное его подсознательное желание воплотилось в реальность самым чудовищным образом. Его “дочь”, его надежда, его тайная инвестиция… была публично переименована в демона и объявлена палачом.       На Мичико. Она не плакала. Она смотрела на окровавленную фигуру, и в её глазах было что-то сломленное, окончательно и бесповоротно. Как будто последний цветок в её саду не просто завял, а был вырван с корнем, растоптан и выставлен на всеобщее обозрение.       На Мамору. Его тёмные глаза были неподвижны, в них бушевала буря, ярость, боль, но также и ужасающее, леденящее признание. Он оружие, которое она теперь носит в себе. И он понимал, что дороги назад для неё больше нет. На Тадаши. Его лицо было искажено такой ненавистью, к Сукуне, к ней, к себе, ко всему миру, что оно казалось ей чужим. Губы его беззвучно шевелились, повторяя это новое, чудовищное имя.       Хах.       Глухая, беззвучная усмешка зародилась где-то в самой глубине её выжженной души исказила губы.

Асура. Воин-демон. Безжалостный. Злобный. Неукротимый.

      Он отнял у неё всё. Имя. Прошлое. Будущее. Человечность. И дал взамен прозвище. Прозвище монстра. Палача. Твари, которой будут бояться и которую будут презирать.       Она стояла, вся в чужой крови, с новой, кровавой меткой на щеке и с новым, демоническим именем, вбитым в сознание каждого присутствующего.       Она больше не Эмико Сэтцу, давшая клятву мести.       Она больше не жемчуженка, приёмная дочь Камо.       Она просто Асура.       И первая кровь, пролитая этим именем, уже остывала у её ног.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      В оглушительной тишине, густой как кровь на татами, Эмико молча вернулась на свою подушку. Её движения были механическими, лишёнными всякой грации. Она опустилась, и багряное кимоно расплылось вокруг неё, словно новое, ужасное озеро. Вся от пояса до колен, она была пропитана тёплой, липкой влагой, лишь начинавшей остывать и стягивать кожу. Запах медный, густой, слегка сладковатый наполнял её ноздри, забивая собой ароматы ладана и еды.       Сукуна уже восседал на своём месте, облокотившись на руку. Он даже не взглянул на неё, возвращаясь. Его алые глаза, затуманенные дымкой сатисфакции, были прикованы к императору. Тэнно всё ещё сидел на троне, будто парализованный, его пальцы вцепились в подлокотники так, что костяшки побелели.       — Ну же, Ваше Величество, — голос Сукуны прозвучал мягко, почти ласково, отчего по спине у каждого в зале пробежал ледяной пот. — Разве празднество окончено? Музыка, кажется, стихла. А ваши танцовщицы замерли, словно испуганные мыши.       Он сделал ленивый жест одной из верхних рук. Император вздрогнул, словно от удара хлыстом, и его собственная рука, тонкая и дрожащая, отрывисто махнула в сторону музыкантов.       Музыка зазвучала снова надтреснуто и фальшиво, словно её играли покалеченные инвалиды. Танцовщицы, в своих ослепительных одеждах, двинулись в пляс, но движения были скованными, механическими, глаза широко открыты от ужаса и избегали смотреть в центр зала, где багровым пятном на идеальном беже татами лежало то, что осталось от старшего наследника Годжо. Голова смотрела стеклянными глазами в потолок, рот приоткрыт в немом крике. Лужа крови медленно растекалась, достигая краёв циновок.       Сукуна будто не замечал этого. Он повернулся к Эмико, и на его лице появилось странное, задумчивое выражение. Он взял щипцами кусочек идеально прозрачного фугу, украшенный золотым листом, и протянул ей. Она молча открыла рот, позволив ему положить пищу на её язык. После взял чашу с сакэ и поднёс к её губам. Она сделала глоток, не чувствуя вкуса, лишь ощущая жгучий путь жидкости по горлу. Он кормил её, как дрессировщик кормит опасного зверя после трюка, поощряя, утверждая связь между действием и наградой. Она глотала всё, что он давал: засахаренные лепестки, тушёное мясо, солёные водоросли. Её желудок, пустой и сжатый в тугой узел, протестовал, но тело подчинялось, выполняло команду “есть”. Это был последний остаток дисциплины в мире, где всё остальное рухнуло.       Так прошёл час. Вечность. Сцена сюрреалистичного кошмара: изящная музыка, танцы, пир и посреди этого, как самое отвратительное цукумоно, — окровавленный труп, и Король Проклятий, ласково кормящий своего окровавленного палача.       Наконец, по незыблемым законам этикета, наступил момент, когда празднество должно было завершиться. Император поднялся. Его ноги подкосились, и ему пришлось опереться на трон. Вся знать, бледная, потрясённая, поднялась следом, как один организм, и низко, почти до пола, склонилась в поклоне правителю. Ритуал был безупречен. Безупречен и пуст.       Лишь двое остались сидеть. Сукуна и Эмико.       Император, не смея даже взглянуть в их сторону, быстро, почти бегом, покинул зал через боковую дверь, окружённый дрожащими слугами. За ним, стараясь не смотреть по сторонам, устремились Фудзивара, Абе, мелкие кланы. Последними, медленно, как будто неся на плечах невидимый гроб, уходили Камо и Годжо. Шоичи прошёл, глядя прямо перед собой, его лицо было маской из камня. Мамору бросил на неё последний взгляд, взгляд, в котором не было уже ни надежды, ни боли, лишь пустое, ледяное прощание. Ясуо Годжо, поддерживая жену, прошёл мимо тела сына, не останавливаясь. Его спина была прямой, но каждый шаг отдавался в тишине звуком ломающейся души родителя потерявшего ребёнка.       Двери главного входа закрылись за последним человеком с тихим, но окончательным стуком. Гулкий зал опустел. Остались только они, три тела — одно живое и два мёртвых — и разлитая повсюду кровь.       Музыка стихла. Танцовщицы сбежали. Тишина вернулась, но теперь она была иной, тяжёлой, липкой, наполненной запахом смерти и терпким ароматом сакэ.       Сукуна отложил чашу. Звук показался оглушительным в тишине. Он медленно выпрямился, его суставы хрустнули. Он повернул голову и взглянул на Эмико. В его четырёх глазах больше не было ни ласки, ни поощрения. Там бушевал иной огонь. Глухой, тлеющий, животный. Ярость, смешанная с чем-то другим, с плотским, неистовым желанием, разожжённым видом крови и власти.       Одним плавным, мощным движением он наклонился, и его пальцы, сильные как стальные клещи, впились в её запястье там, где ткань кимоно была пропитана кровью Годжо. Боль, острая и неожиданная, пронзила её онемевшую кожу.       Её тело, лёгкое и хрупкое после недель полуголода, взмыло в воздух, как щепка. Она не успела даже вскрикнуть. Мир завертелся, мелькнули кедровые балки потолка, золотые звёзды, а затем её спина и бёдра с оглушительным, болезненным стуком ударились о татами. Сила броска была чудовищной. Она прокатилась по гладкому полу, её окровавленное кимоно закрутилось вокруг ног, пока она не остановилась, врезавшись плечом во что-то мягкое и холодное.       Воздух с силой вырвался из её лёгких, оставив после себя острую, режущую пустоту. Она задыхалась, судорожно хватая ртом густой, кровавый воздух. Глаза застилали слёзы от удара. Когда мир перестал плыть, она приподнялась на локтях, и её взгляд упал на то, во что она уперлась.       Это была нога Тэнширо Годжо. Безжизненная, одетая в синий шёлк, уже холодная. Её лицо оказалось в сантиметрах от его отрубленной головы. Глаза мертвеца, стеклянные и пустые, смотрели прямо на неё. Из открытого рта сочилась тёмная кровь.       И тогда над ней нависла тень.       Сукуна подошёл неторопливо, его шаги были тяжёлыми и властными. Он остановился и, не сводя с неё своего горящего алого взгляда, поставил колени по обе стороны от её бёдер, широко и уверенно, загоняя её в ловушку своего тела. Его масса, его жар, его подавляющее присутствие придавили её к полу.       Одной парой рук он грубо разорвал собственный пояс, и чёрный хаори с золотыми драконами спал с его плеч. Другой парой рук он взялся за её кимоно. Он просто впился пальцами в пропитанный кровью шёлк у её горла и рванул на себя.       Раздался резкий, рвущийся звук. Драгоценная ткань, стоившая состояния, разошлась, как гнилая бумага, от ключицы до пояса, обнажив бледную, почти прозрачную кожу, испещрённую синяками от падения и тонкими царапинами от ледяных осколков. Холодный воздух ударил по обнажённой груди, и её соски болезненно затвердели. Она инстинктивно дёрнулась, её руки взметнулись вверх, пытаясь прикрыться, оттолкнуть его.       Но пальцы наткнулись на его запястья. Они были горячими, как раскалённый металл, и невероятно сильными. Он даже не дрогнул. Её ногти впились в его кожу, оставляя алые полосы. Всё это было лишь сопротивление мотылька, бьющегося о стекло.       — Можешь ли ты представить… — его голос прозвучал прямо у неё над лицом, низкий, хриплый, с густым, животным придыханием. Он пах кровью, сакэ и чистой, необузданной силой. — …насколько сильно разожгла во мне желание в тот момент, когда отрубила голову этому мальчишке?       Сукуна рассмеялся. Нечеловеческий звук, грубый, гортанный, полный похоти и торжества. Он продолжил раздевать её, его пальцы, теперь уже обеих нижних рук, скользнули под разорванный шёлк, обхватили её тонкие бёдра и рванули вниз, сдирая с неё остатки окровавленного кимоно и нижнюю нательную одежду. Она лежала обнажённой на холодном татами, в луже чужой крови, под его испещрённым метками телом, в нескольких сантиметрах от отрубленной головы того, кого только что убила.       Эмико зажмурилась, пытаясь отступить вглубь себя, в ту пустоту, что была её последним убежищем. Но он не позволил.       Его свободная верхняя рука схватила её за подбородок. Пальцы впились в челюсть с такой силой, что кости затрещали. Он повернул её лицо, заставив смотреть не на него, и даже в потолок, а прямо в сторону.       Прямо в мёртвые, остекленевшие глаза Тэнширо Годжо.       — Смотри, — прошипел он, и его голос стал тише, интимнее, опаснее. — Смотри на то, что ты сделала. На твою первую жертву под своим новым именем.       Его горячее дыхание обожгло кожу её шеи. Он провёл широким, шершавым языком от впадины ключицы вверх, по шее, к мочке уха. Движение было медленным, влажным, исследующим, как будто он пробовал на вкус не только её кожу, её пот, а ту самую сущность, которая только что лишила жизни наследника великого клана. Он вдохнул запах её волос, смешанный с запахом крови, и издал низкое, одобрительное ворчание.       Эмико лежала неподвижно. Всё её тело напряглось до дрожи. Страх, холодный и острый, как лезвие, наконец пробился сквозь онемение. Не страх боли, с болью она сжилась. Страх осквернения. Страх того, что он сейчас войдёт в неё, смешает её невинность с этой бойней, навсегда соединит акт убийства с актом обладания.       Его руки скользнули ниже, исследуя её бёдра, её живот, грубо, без намёка на нежность. Она чувствовала через тонкую ткань хакама его возбуждение, двойное, массивное, пульсирующее животной силой. Миф о его двуполости был правдой. Ужасающей, физической правдой.       Он приподнялся на мгновение, одной парой рук расправляя свою одежду. Его алые глаза горели в полумраке, изучая её лицо, её тело, раскинутое перед ним как жертва на алтаре. И в них читалась борьба между желанием проявить всю свою чудовищную природу и… каким-то другим, более холодным расчётом.       — Ты была хороша сегодня, моя Асура, — произнёс он, и его голос снова стал бархатным, почти ласковым, отчего стало ещё страшнее. — Исполнительна. Чиста в своём насилии. За это… — он сделал паузу, его пальцы одной руки впились ей в бедро, оставляя болезненый синяк, — ты заслуживаешь… снисхождения.       Он не стал раздеваться полностью. Одним резким движением он обнажил пах. Этого было достаточно.       Он не стал готовить её. Не было поцелуев, ласк, намёка на возбуждение с её стороны. Её тело было холодным, скованным страхом и отвращением. Он просто приподнял её бёдра своими нижними руками, грубо раздвинул её ноги и вошёл, всунув между её бёдер нижний член, оставив верхний скользить по лобку.       Боль была огненной и разрывающей.       Эмико вскрикнула громко, резко, как подраненная птица. Чистый звук тела, испытывающего насильственное вторжение. Её ногти, всё ещё цеплявшиеся за его запястья, впились так, что наконец пробили кожу, оставили глубокие кровавые борозды. Но он будто даже не заметил. Его лицо исказила гримаса наслаждения от абсолютного контроля, от обладания, от того, что он ломает, проникает, маркирует её как свою.       Он двигался внутри неё грубо, глубоко, без ритма, повинуясь лишь своему животному желанию. Каждый толчок отдавался в её костях, втискивая её в холодный, липкий от крови пол. Он не смотрел ей в глаза. Его взгляд был прикован к её лицу, к её сжатым от боли губам, к слезам, которые наконец вырвались наружу и покатились по вискам, смешиваясь с брызгами чужой крови. Ему нравилось это видеть. Нравилось наблюдать, как её невинность тонет в море ужаса, который он для неё создал.       Она лежала, стиснув зубы, пытаясь снова отступить в пустоту. Но боль была слишком реальной, слишком навязчивой. Она чувствовала каждый его дюйм, каждое движение, жар и чужеродность его внутри себя. Она чувствовала, как её собственная кровь теперь уже её, девственная, чистая, смешивается на её бёдрах с остывающей кровью Годжо. Ощущала скольжение и давление на чувствительную точку верхнего члена.       Дыхание Сукуны стало тяжелее, движения резче, беспорядочнее. Он одной рукой пригнул её голову к полу, заставляя её смотреть в мёртвые глаза Тэнширо, пока он насиловал её.       Его кульминация была не взрывом страсти, он замер на мгновение, всем телом прижимая её к полу, а затем медленно вышел.       Затем поднялся, поправил одежду. На его лице не было ни смущения, ни нежности, ни даже особой усталости. Было лишь удовлетворение от завершённого ритуала. Он посмотрел на неё, лежащую обнажённой, дрожащей, в луже смешанных кровей, её и Годжо.       — Вставай, — сказал Сукуна просто, его голос снова стал ровным, деловым. — Нам пора возвращаться.       Он повернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь, словно оставил после себя не изнасилованную девушку, а просто использованный инструмент, который теперь нужно убрать на место.       Эмико лежала, не двигаясь. Боль между бёдер пульсировала огненными волнами. Воздух в лёгких сжимался спазмами. Слёзы текли беззвучно, смывая с щеки кровавую полосу, которую он оставил осколком маски.       Она медленно подняла руку и посмотрела на свои пальцы, испачканные кровью. Потом её взгляд снова упал на голову Тэнширо.       — Асура, — прошелестело в её разуме. Палач. Демон. Тварь.       Она сделала глубокий, дрожащий вдох. Затем другой. Боль, стыд, ужас, всё это было огромным, всепоглощающим. Но в самой глубине, под всеми этими слоями агонии, что-то затвердело.       Решимость из осколков разбитой души. Решимость, выкованная в крови, боли и унижении. Она поднялась на дрожащих ногах, её тело протестовало каждой мышцей. Она не смотрела на тело Годжо. Она не смотрела на свою окровавленную наготу, но отчётливо ощущала липкость его семени и своей крови между бёдер.       Кимоно было безвозвратно испорчено. Хромая она дошла до валяющейся неподалёку шкуры и накинула на плечи. Потом её пальцы нащупали на полу катану. Затем, не глядя по сторонам, держась за низ живота и холодную рукоять меча, она пошлепала босыми ногами по кровавым татами, следуя за тенью своего хозяина.       Она была раненым зверем, которого только что пометили, искалечили и назвали демоном.       И где-то в этом новом, тёмном, пустом пространстве внутри, родилось новое, простое, неумолимое знание:

Однажды. Однажды я убью тебя. И это будет последнее, что я сделаю с этим именем.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Эмико вышла во двор, оставляя на белоснежном снегу алые следы.       Она шла вперёд, глядя в спину Королю проклятий и не замечала что в отдалении у самых ворот стояли Камо. Каждый из них впился взглядом в хрупкую, женскую фигуру. Они видели всё. Наготу едва прикрытую испачканным мехом. Кровь стекающую у неё по бёдрам. Кровь что теперь была и на её слипшихся, всклоченных волосах и бледном лице с гримассой боли.       Мичико потеряла сознание едва увидев её, Мамору подхватил мать рухнув с ней на колени, слёзы текли по его лицу. Шоичи отвернулся не в силах смотреть на Эмико. На сломленную, осквернённую девочку которую они вырастили. Лишь Тадаши не отводил от неё свой пустой взгляд.       — Я говорил. — хрипло прошептал он. — Она умрёт. И мы тоже.