🌖 Глава 12. Слово

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

魔に至るは心なり

(Ma ni mo itaru wa kokoro nari)

— Путь к демонам начинается в сердце

(о том, что истинное зло рождается из внутренних слабостей и амбиций человека)

      Двор императорского дворца застыл в мертвенном безмолвии, которое бывает только после великих трагедий. Снег, изрытый сотнями ног, здесь, у главного входа, казался грязным саваном. Последними это проклятое место покидали те, кто видел изнанку мира слишком долго, чтобы ужасаться крови.       Кэндзяку и Тэнген остановились посреди пустого пространства. Ветер лениво шевелил полы их одежд, а перед ними, отчетливой алой нитью на безупречной белизне, тянулась дорожка следов. Маленькие, босые ступни отпечатались в снегу так глубоко, словно каждый шаг давался этой девочке ценой неимоверных усилий. Кровь уже успела подмерзнуть, превратившись в темные, почти черные рубины.       — Ну, что скажешь? — Тэнген не оборачивалась. Её взгляд был прикован к тому месту, где следы обрывались, уходя вслед за тенью Короля Проклятий.       Кэндзяку медленно растянул губы в улыбке. Это не было добрым выражением лица; в уголках его глаз затаилось хищное, почти научное любопытство.       — Очень интересно… — прошептал он, смакуя каждое слово. Он прикрыл глаза, словно всё еще чувствовал в воздухе остаточный шлейф её крови — сладкий как засахаренные лепестки сакуры. — Не знаю, кто она на самом деле, но это создание точно не дочь клана Камо. В её жилах течет нечто куда более древнее и... порочное.       Тэнген тяжело, надсадно вздохнула. Она подняла лицо к хмурому небу, где серые тучи обещали новый буран, способный скрыть все грехи этой ночи.       — Знаю, — тихо отозвалась она, и в этом коротком слове слышалось смирение перед неизбежным.       Они двинулись прочь, оставляя за собой лишь тишину и багровые пятна на снегу, которые скоро поглотит зима.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      В поместье Камо время словно завязло в густой, липкой смоле. Запах благовоний, призванных успокаивать дух, перемешивался с тяжелым ароматом лекарственных трав.       Мичико уложили в покоях западного крыла. Она была бледнее простыней, на которых лежала, а её дыхание едва колебало тонкую ткань кимоно. Лекарь Нана, старая женщина с сухими, узловатыми пальцами, закончила осмотр и устало выпрямилась.       — Госпожа перенесла сильнейший шок, — негромко произнесла она, обращаясь к Шоичи, который застыл у окна темной тенью. — Я дала ей успокаивающую настойку, она проспит всю ночь.       Женщина смотрела на спину главы клана пару минут и так и не дождавшись ответа, поклонилась и тихо покинула комнату.       Тишина в комнате стала почти осязаемой, нарушаемая лишь сухим треском свечи. Шоичи сел у постели жены, нежно сжав в руках её ослабшую ладонь. Ужасные, чудовищные мысли бродили в его голове, пока глаза были прикованы к лицу Мичико.       Казалось вечность назад, он пошёл на поводу у любимой женщины, оставил в клане ту маленькую девочку…       Да, будет ложью перекинуть всю вину лишь на неё, ведь он и сам в какой-то момент привязался к Эмико, полюбил её как родную дочь. Возлагал надежды. Желал сберечь…       И где они сейчас?       Лишь под утро мужчина отошёл от постели жены и встал у окна, смотря как рассветные лучи прогоняют ночную тьму. Он так и не сомкнул глаз.       Мичико шевельнулась. Её веки дрогнули, и она медленно открыла глаза. Она не вскрикнула, не заплакала. Напротив, она мягко потянулась, словно после долгого и приятного отдыха, и, обернувшись, увидела мужа.       На её губах расцвела кроткая, удивительно теплая улыбка.       — Шоичи? Ты уже встал? — голос её звучал чисто, без единой хрипотцы.       Она уверенно поднялась с футона. Шоичи, чьё лицо за эти часы превратилось в суровую маску из морщин и боли, нахмурился. Он замер, наблюдая, как жена поправляет воротник причитая почему она не переоделась в домашние одежды и идет к выходу из комнаты. Её походка была легкой, целеустремленной.       — Мичико? — позвал он, и в его голосе прорезалась тревога.       Она не ответила. Словно его слова были лишь шумом ветра за стенами. Она вышла в коридор, и Шоичи, чувствуя, как внутри всё леденеет, последовал за ней. Он понял, куда она идет, за несколько секунд до того, как они достигли нужных сёдзи.       В коридоре им встретились сыновья. Мамору, чьи глаза опухли от слез, и Тадаши, застывший, как каменное изваяние. Мать ласково улыбнулась им, проходя мимо, и её рука коснулась деревянной рамы двери.       Она раздвинула сёдзи в комнату Эмико. Покои встретили их порядком и пустотой. На подставке всё так же лежало неоконченное шитье, в воздухе еще витал едва уловимый аромат её масляных духов, но самой хозяйки не было.       Мичико замерла на пороге. Она медленно обернулась к своей семье, и её лицо всё еще сияло той жуткой, безмятежной заботой.       — А где ваша сестра? — спросила она, переводя взгляд с одного сына на другого. Затем нахмурившись шагнула вперёд. — Вы снова подрались? Мамору, неужели ты плакал?       Мир вокруг них словно треснул. Мамору сделал несколько шагов назад, неверяще глядя на мать. Его губы задрожали.       — У Эмико скоро занятия, — продолжала Мичико, не замечая их ужаса. Она посмотрела на мужа. — Нужно сказать слугам, чтобы поскорее её нашли. Девочка, верно, заигралась в саду или снова пропадает в библиотеке. Нельзя заставлять учителей ждать.       Шоичи сглотнул. Комок в горле мешал дышать. Он сделал осторожный шаг вперед и протянул к жене дрожащую руку, стараясь говорить как можно мягче, как говорят с человеком, стоящим на краю пропасти.       — Мичико... Мичико, посмотри на меня. Эмико... Ты забыла что произошло?..       В ту же секунду реальность прорвала кокон отрицания.       Улыбка на лице Мичико осыпалась пеплом. Зрачки расширились, затопив радужку чернотой, а лицо исказилось в такой гримасе боли, какую не может вынести человеческое существо. Она вспомнила. Вспомнила окровавленную дочь, ледяной взгляд Сукуны и алые следы на снегу.       — НЕТ! — крик разорвал тишину поместья, болезненный и дикий. — НЕТ, НЕТ! НЕТ!       Она начала оседать на пол, заламывая руки, цепляясь за волосы, вырывая клочья, словно пыталась вырвать из себя эту память. Шоичи, выругавшись сквозь зубы, подлетел к ней и крепко прижал к себе, пытаясь удержать, успокоить, не дать навредить себе, хотя сам разваливался на части.       Мамору, не выдержав, сполз по стене. Он закрыл уши руками и зажмурился, пытаясь отгородиться от этого нечеловеческого воя и криков. И лишь Тадаши стоял неподвижно.       Его взгляд был пустым, лишенным искры жизни. Он смотрел на бьющуюся в истерике мать, умоляющую спасти их Эмико, и внутри него, в этой звенящей пустоте, что-то окончательно и бесповоротно умирало, превращаясь в холодный, черный лед.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Эмико выпала из повозки, словно у марионетки разом перерезали все нити. Снег, перемешанный с грязью, обжег разбитую кожу, но она почти не почувствовала этого. Тело было чужим, тяжелым, налитым свинцовой усталостью. Слипшиеся от багряной влаги волосы упали на лицо липкой, непроницаемой завесой, скрывая от мира её пустые глаза. Сукуна, уже покинувший повозку, на мгновение замер. Он обернулся, лениво скользнув взглядом по этой жалкой, сжавшейся в комок фигурке. В его глазах не было ни капли сочувствия — лишь холодное созерцание сломанной вещи.       — Отведи её в покои, — бросил он подоспевшему Ураумэ.       Голос Рёмена прозвучал обыденно, почти скучающе. Он уже развернулся, намереваясь пройти через ворота поместья, когда Ураумэ, молчаливо поклонившись, приблизился к девушке. Слуга протянул руку, грубо перехватывая её тонкое предплечье чуть выше локтя, чтобы вздернуть вверх, заставить идти.       — Не прикасайся ко мне! — Крик Эмико не был похож на человеческий голос. Это был хрип раненого зверя, в котором сквозила такая запредельная ненависть и боль, что воздух вокруг натянулся, как струна.       В ту же секунду по двору прокатилась оглушительная волна проклятой энергии. Она была физически ощутимой, тяжелой, как рухнувший потолок. Каменная кладка под её ногами пошла глубокими трещинами, стены поместья задрожали, а с крыш лавиной посыпался снег.       Сукуна резко остановился. На его лице промелькнула тень интереса, когда он медленно обернулся.       Ураумэ, чьё лицо исказилось от недовольства, прошипел сквозь зубы:       — Не упрямься, девчонка.       Он снова потянулся к ней, намереваясь усмирить её силой, но Эмико закричала вновь, ударяя руками по земле, разбивая костяшки в кровь. На этот раз это был не просто выброс сырой энергии. Воздух вокруг неё мгновенно стал колючим, невыносимо холодным. С глухим, утробным рокотом тело Ураумэ оторвалось от земли и, пролетев добрых десять метров вглубь сада, с оглушительным треском врезалось в резной мостик.       Тишина, воцарившаяся после, была страшнее крика.       Земля во дворе в одно мгновение превратилась в сплошной ледяной каток. Иней стремительно полз по стенам, превращая кустарники и деревья в хрупкие хрустальные изваяния. Несколько слуг, оказавшихся слишком близко, застыли на месте, превратившись в безмолвные ледяные статуи с застывшим ужасом на лицах.       Эмико, тяжело дыша, подняла к лицу дрожащие ладони. Кончики её пальцев посинели, словно она сама долгое время пробыла в объятиях смерти.       Хруст.       Четкий, размеренный хруст ломающегося льда заставил её вздрогнуть. Сукуна шел к ней. Он не обращал внимания на хаос вокруг, на поднимающегося из руин моста Ураумэ, с ошеломлённым выражением лица. Его глаза горели — не гневом, а подлинным, пугающим восхищением. Это был взгляд коллекционера, обнаружившего новые грани и возможности своей игрушки.       Он остановился рядом и, не говоря ни слова, резко склонился. Его пальцы, широкие и безжалостные, впились в её тонкую шею. Одним рывком он поднял её над землей.       Эмико инстинктивно вцепилась в его предплечье, тщетно пытаясь разжать этот стальной захват. Воздух перестал поступать в легкие, из горла вырвался лишь жалкий хрип. Тяжелая меховая шкура, соскользнув с плеч, упала на лед, обнажив её голое, покрытое синяками и следами недавнего безумия тело. В лунном свете она казалась фарфоровой куклой, которую мастер решил разбить вдребезги.       Сукуна растянул губы в хищной ухмылке и склонил голову набок, разглядывая её.       — У тебя есть техника копирования… — его голос звучал опасно тихо, вибрируя прямо в её груди. — Ты не знала об этом? Или так умело скрывала?       Перед глазами Эмико поплыли тёмные пятна. Сознание начало ускользать, оставляя лишь ощущение ледяного ветра и жара, исходящего от него.       — Прекрасно… — донеслось до неё уже на самой грани забытья. — Есть ли у тебя ещё секреты, о которых ты молчишь, моя лживая Хана?       Тьма накрыла её окончательно, лишая боли и чувств, а Сукуна изучая её лицо ещё секунду, удивительно бережно перехватил её тело и сам понёс в поместье.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Мамору казалось, что небеса окончательно рухнули, и они все, не заметив момента смерти, попали в ад. Дни и ночи слились в одно безумное, ужасающее полотно, сотканное из шепотов слуг, запаха горьких лекарств и липкого, парализующего страха. И никто из них не знал, как выбраться из этого лабиринта, потому что выход охраняло безумие.       Разум Мичико раскололся, как драгоценный фарфор, брошенный на камни. На протяжении последних нескольких дней она застревала в клетке собственного сознания, где время текло вспять. Утром она могла проснуться с кроткой улыбкой, напевая старую колыбельную, и звать служанок, чтобы те подготовили лучшие кимоно для Эмико. Она забывала. Забывала проклятый снег, забывала холодный взгляд Короля Проклятий и то, как её дочь уходила прочь, оставляя за собой кровавый след.       Но забвение было лишь временной передышкой. Воспоминания возвращались так же внезапно и безжалостно, как удар меча. В один миг тихий смех сменялся оглушительной, нечеловеческой истерикой. Мичико кричала так, что казалось, будто сами стены поместья содрогаются от её муки. В эти моменты она теряла контроль над собой: ногтями раздирала в кровь собственное лицо и шею, пытаясь смыть невидимую грязь, или бросалась к окнам, стремясь вырваться наружу, в ту самую ночь, которая её погубила.       Кто-то из мужчин клана — Шоичи или сыновья — был обязан постоянно находиться рядом. Они держали её за руки, когда она билась в судорогах, и слушали её бессвязный бред. Лучшие лекари страны, присланные даже из императорского дворца, лишь бессильно разводили руками. Это не был недуг тела. Это была выжженная пустота там, где раньше находилась душа матери.       Мамору стоял на широкой террасе, овеваемой ледяным ночным ветром. Его всегда статная фигура, теперь была сгорбленна, а пальцы до белизны сжимали перила. Он резко обернулся на сухой, режущий тишину звук раздвигаемых сёдзи.       Тадаши замер на пороге лишь на мгновение. Его лицо было бледным, но пугающе спокойным, словно высеченным из холодного камня. Он сделал шаг вперед, становясь рядом с братом, его бездушный, почти скучающий взгляд скользнул по покрасневшим, влажным от слез глазам Мамору, по его рукам, которые теперь постоянно подрагивали. Губы Тадаши тронула едва заметная, горькая и циничная усмешка.       Мамору, словно получив пощечину, дернулся всем телом. Боль, терзавшая его изнутри, мгновенно переросла в слепую, неконтролируемую ярость. Он рванулся вперед, сминая пальцами дорогой шелк ворота кимоно младшего брата, и с силой встряхнул его, едва не сорвав с петель собственного самообладания.       — Тебе смешно?! — закричал Мамору, и его голос, сорвавшийся на хрип, эхом разнесся по притихшему, пахнущему болезнью поместью. — Наша мать лишилась рассудка, наш дом проклят, Эмико… Эмико в руках этого чудовища! А ты стоишь здесь и скалишься?!       Тадаши даже не попытался убрать руки брата. Он смотрел прямо в расширенные зрачки Мамору, и в его глазах не было ни капли сочувствия — только ледяная пустота, в которой отражалась вся низость их нынешнего положения.       — А чему мне удивляться, брат? — тихо, почти ласково произнес Тадаши, и от этого тона Мамору стало тошно. — Тому, что всё закончилось именно так? Это всегда было её судьбой. С того самого дня, когда она, будучи совсем ребенком, сжимала кулаки и твердила о мести. Она была сломана еще тогда, в тот самый миг, когда ты принёс её в этот дом.       Мамору снова встряхнул его, едва не сбивая с ног.       — Замолчи! Ты не смеешь! Ты не имеешь права так говорить о ней!       — Нет, послушай, — Тадаши вдруг перехватил запястья брата, и его хватка была подобна стальным оковам. Его голос стал жестким, как хруст льда. — Помнишь, как она хотела сбежать? — он замолчал и взгляд его стал безумным. — Может быть, было бы лучше, если бы ты тогда её не остановил…. Умри она тогда — маленькой, чистой девочкой, верной своей боли — ничего из этого бы не случилось. Клан Годжо был бы цел. Мать бы не кричала сейчас там, за стеной, сдирая с себя кожу. А мы… мы бы просто оплакивали сестру, а не монстра, который стер наше имя в пыль. Она — проклятие, которое мы сами взрастили.       Мамору отшатнулся, ошарашенный этими словами, словно его ударили под дых тяжелым кованым сапогом. Он смотрел на брата так, будто видел перед собой демона. Весь мир, в котором они жили, вся их семейная идиллия и благородство клана Камо рассыпались, обнажая гнилое, червивое нутро.       — О чем ты говоришь… — прошептал Мамору, хватая ртом холодный, колючий воздух. — Как ты можешь такое произносить? А как же твоя любовь к ней?! Ты ведь… ты ведь души в ней не чаял! Ты хотел защитить её!       Тадаши медленно поправил воротник, разглаживая складки кимоно с методичностью человека, которому больше нечего терять. Он подошел к самому краю террасы, туда, где за чертой перил начиналась непроглядная тьма зимнего сада.       — А твоя? — очень тихо и спокойно спросил он, не оборачиваясь.       Этот вопрос повис в воздухе тяжелым, удушающим саваном. Мамору открыл рот, чтобы возразить, чтобы закричать о своей преданности и братском долге, но слова застряли в горле горьким комом. В этом тихом вопросе Тадаши было слишком много правды — той самой ядовитой правды, которую они оба боялись признать, глядя на пустые, холодные покои сестры.       Любили ли они её... или ту роль, которую она играла в их жизни?

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Шелест разворачиваемого свитка в тишине павильона прозвучал подобно удару меча. Глава клана Фудзивара долго смотрел на печать — глубокий синий воск с оттиском клана Годжо. В этом жесте не было привычного высокомерия. Скорее, это был крик утопающего, облеченный в каллиграфические строки.

“Сукуна Рёмен — это не просто угроза нашим границам. Это конец пути для каждого, кто носит имя великих семей. Мы должны стать единым целым, или нас сотрут из памяти времен”.

      Ясуо Годжо не просил — он предрекал. Фудзивара, обычно медлительный в своих политических играх, в этот раз лишь коротко кивнул стоящему в тени секретарю. Ответ был готов еще до того, как высохла тушь на призыве Годжо. Согласие. Безоговорочное и немедленное. В небе над Хэйан-кё начали сгущаться тучи, которые не сулили дождя — только пепел.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Залы для совещаний утопали в густом дыме благовоний, призванных унять дрожь в руках старейшин. Перед лидерами двух величайших фамилий — Сугавара и Абе — лежал тот же текст. Слова Ясуо Годжо жгли им глаза.       — Он утверждает, что у нас нет выбора, — голос главы Абе был сухим, как старый пергамент.       — Он утверждает, что Двуликий придет за каждым, — отозвался лидер Сугавара, сжимая края стола.       В воздухе висело тяжелое, осязаемое сомнение. Но когда взгляды мастеров магии встретились, в них отразился один и тот же первобытный ужас перед Королем Проклятий. После долгих часов споров, в тишине залов раздалось общее решение: альянс будет создан. Если в этом мире и осталась сила, способная остановить “Природное бедствие”, то это — совокупная мощь всех кланов, идущих под одним знаменем. Надежда, зыбкая и холодная, впервые коснулась их сердец.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Шоичи смотрел на письмо, и буквы расплывались перед его глазами. Призыв к войне. Громкие слова о спасении мира. Для него они казались пустым звуком, эхом из другой жизни. Он медленно поднес край бумаги к пламени свечи. Огонь жадно слизнул имя Ясуо Годжо, превращая пафосные призывы в серую хлопьевидную пыль.       Его мир уже был разрушен. Ему не нужно было ждать прихода Сукуны, чтобы узнать, что такое конец света.       За спиной раздался шорох. Шоичи обернулся. Его жена лежала на постели, бледная, почти прозрачная в лунном свете. Последнюю неделю реальность для нее стала зыбким болотом. В эти минуты забвения на ее лице играла слабая, пугающая улыбка. Она звала дочь, просила принести ей чаю или поправить подушку.       Но стоило памяти вернуться — и дом содрогался от ее криков. Она впадала в неистовство, раздирая ногтями простыни, захлебываясь в истерике, как только осознавала: Эмико больше нет. Эмико — монстр. Эмико — убийца наследника Годжо.       Шоичи прислонился лбом к стене, прикрыв глаза. Кланы собирались на войну. Маги точили клинки. А он стоял среди руин собственного имени, понимая, что самая страшная битва уже проиграна в стенах этого дома.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Тадаши стоял перед массивными воротами, и его фигура, облаченная в дорогой шелк, казалась здесь чужеродным пятном. У него не было с собой ничего: ни оружия, ни свитков, ни охраны. Только слово, которое он считал своим величайшим сокровищем.       Путь ему преградил Ураумэ. Помощник Короля Проклятий застыл изваянием из льда и бледности, и в его глазах-щелках не было ничего, кроме бездонного высокомерия.       — Ты смел, младший из Камо, раз пришел к этим дверям без приглашения, — голос Ураумэ прозвучал как хруст кости под сапогом. — Зачем ты здесь?       Тадаши выпрямился, стараясь унять дрожь в коленях. Он верил, что эта правда купит ему новую жизнь, место по правую руку от бога, который стер в пыль его клан.       — У меня есть информация, — твердо произнес он. — Информация об истинной природе той, кого вы забрали. Я должен сказать это лично Королю Проклятий.       Ураумэ даже не шелохнулся. Воздух вокруг него начал вибрировать от холода, и иней мгновенно покрыл воротник кимоно Тадаши.       — Господин не принимает подношения от крыс, которые торгуют кровью своих сестер, — Ураумэ подался вперед, и его аура едва не сбила Тадаши с ног. — Говори сейчас. Покажи, что твоя жизнь стоит хотя бы мгновения внимания моего господина. Или ты умрешь здесь, так и не открыв рта.       Тадаши почувствовал, как страх парализует легкие. Он понял: его не пропустят. Его ставка должна быть сделана сейчас. Сцепив зубы так, что послышался сухой скрежет, он почти выплюнул это имя в лицо Ураумэ:       — Сэтцу. Она не Камо. Эмико из клана Сэтцу.       Мир вокруг замер. На долю секунды Тадаши показалось, что он победил — зрачки Ураумэ расширились, а в глубине его взгляда промелькнуло нечто пугающее, похожее на древний, священный гнев. Но торжество длилось лишь миг.       Рука Ураумэ взметнулась быстрее, чем человеческий глаз мог уловить движение. Острый, идеально прозрачный ледяной шип с влажным хрустом пробил гортань Тадаши, пригвоздив его к обледенелой земле.       Младший наследник Камо упал навзничь. Снег под его головой мгновенно пропитался густой, дымящейся на морозе кровью. Тадаши пытался вдохнуть, но из растерзанного горла вырывался лишь клокочущий, хриплый звук. Его взгляд, полный абсолютного непонимания и застывшего ужаса, был прикован к лицу Ураумэ.       Помощник Сукуны смотрел на него сверху вниз со странным, почти скорбным выражением, которое тут же сменилось ледяным безразличием.       — Эти слова… умрут вместе с тобой, — тихо произнес Ураумэ.       Когда последний блик жизни угас в глазах Тадаши, Ураумэ брезгливо кивнул подошедшим теням слуг:       — Выбросьте этот мусор в овраг. Подальше от взора господина.       Ураумэ вошел в главный зал, где в полумраке, на возвышении из костей и шелка, возлежал Сукуна. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом крови и чистой силы.       — Что за шум снаружи? — лениво спросил Король Проклятий, не открывая глаз. Он даже не обернулся, его мысли явно были заняты чем-то более захватывающим, чем визит очередного смертного.       — Младший сын Камо, господин, — Ураумэ склонился в безупречном поклоне. Его голос был ровным, как гладь замерзшего озера. — Мальчишка, ослепленный глупостью. Пытался напасть, возомнив, что сможет спасти сестру и смыть позор с имени своего отца.       Сукуна издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли сочувствия — только скука.       — Спасти? — он махнул рукой, отгоняя эту мысль, как назойливое насекомое. — Какая нелепая трата жизни. Глупцу не стоило так поступать. Впрочем, одним Камо меньше — мир станет чуть чище.       Король Проклятий снова погрузился в свои думы, даже не подозревая, какую правду Ураумэ только что запечатал смертью.       А за пределами поместья, в темном овраге, где снег был перемешан с грязью и гнилыми листьями, лежало тело Тадаши. Его лицо сохранило выражение предсмертного недоумения.       Из теней деревьев, словно сама тьма обрела плоть, показалась фигура. Кэндзяку шел неспешно, его шаги не оставляли звука на мерзлой земле. Он остановился над трупом и склонил голову набок, рассматривая тонкие черты лица наследника Камо.       — Какая ирония, Тадаши-кун, — прошептал он, и его пальцы коснулись еще теплой кожи лба покойного. — Ты так жаждал выжить и возвыситься, что сам подготовил для меня этот сосуд. Кровь Камо, техника наследования и... полная тишина в ответ на твою смерть. Никто не станет тебя искать глупый щенок.       Кэндзяку улыбнулся. Это была улыбка кукловода, который наконец нашел свою идеальную марионетку. Его руки легли на голову Тадаши, и в тишине зимнего леса раздался влажный, тошнотворный звук — верхняя часть черепа начала медленно отделяться, открывая путь для нового разума.       — Теперь мы поиграем по-настоящему.