🌘 Часть II. Пролог

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

母の恩は海よりも深く、山よりも高い

(Haha no on wa umi yori mo fukaku, yama yori mo takai)

«Материнский долг (любовь) глубже океана и выше гор».

31 декабря 1977 год. Поместье клана Дзенин.

      Зима в том году была суровой, метели протяжно завывали с грохотом долбясь в древние стены поместья, проверяя их на прочность. Тяжёлые, пушистые хлопья снега бесконечным потоком падали на землю, укрывая сады ослепительно белым, безмолвным саваном. Мир за пределами комнаты казался застывшим, замершим в ожидании чего-то великого или пугающего. Но внутри флигеля, отведенного семье Ичиро, было жарко от огня жаровни и напряжения, которое, казалось, можно было потрогать руками.       Саёри тяжело дышала, вцепившись пальцами в край футона. Каждая схватка была подобна удару молота, раскалывающему её тело изнутри. Её лоб был усыпан каплями холодного пота, а губы, искусанные в кровь, едва слышно шептали молитвы богам, которые в этом доме редко прислушивались к слабым.       — Ещё немного, госпожа Саёри, ещё совсем чуть-чуть, — ворчала старая повитуха, то и дело поправляя тазы с горячей водой.       Внезапно тяжёлая дверь-сёдзи с грохотом отъехала в сторону, впуская в натопленную комнату струю ледяного воздуха и снежную пыль. На пороге стоял Ичиро. Его дыхание было рваным, а на плечах ещё лежал нерастаявший снег.       — Ичиро-сан! — вскрикнула повитуха, всплеснув руками. — Вам нельзя здесь находиться! По законам клана, присутствие мужчины при родах запрещено! Это оскверняет...       — К черту законы, — отрезал Ичиро, даже не взглянув на старуху.       Его голос, обычно спокойный и властный, сейчас дрожал от сдерживаемого волнения. Он быстро пересёк комнату и опустился на колени у изголовья жены. Его крепкие, мозолистые ладони воина бережно, словно величайшую драгоценность, обхватили маленькую, дрожащую руку Саёри.       — Я здесь, — выдохнул он, склонившись к самому её уху. — Слышишь? Я никуда не уйду.       Саёри приоткрыла глаза, затуманенные болью. Увидев лицо мужа, его искренний, полный любви взгляд, она ощутила, как страх, ледяной коркой сжимавший её сердце, начал таять. Ичиро прижал её ладонь к своим губам, покрывая пальцы быстрыми, горячими поцелуями.       — Ты справишься, любовь моя. Ты сильнее всех магов этого проклятого клана. Я рядом, я держу тебя.       Повитуха, ворча что-то о “неминуемом гневе предков”, поняла, что спорить бесполезно. Она сосредоточилась на Саёри, чей крик вновь разорвал тишину комнаты.       — Тужься! Теперь изо всех сил!       Саёри выгнулась, отдавая последние крупицы жизненной энергии этому финальному рывку. Мир вокруг неё взорвался мириадами искр, боль достигла своего апогея, а затем... наступила тишина. Тишина, которую через мгновение прорезал первый, звонкий и требовательный крик младенца.       Саёри в изнеможении откинула голову на подушку. Её веки отяжелели, а тело наполнилось свинцовой усталостью, но на губах играла слабая, измождённая улыбка. Она почувствовала мягкий, трепетный поцелуй мужа на своем лбу.       — Спасибо, Саёри... — его голос звучал необычайно нежно, почти благоговейно. — Ты подарила мне сына.       Приоткрыв глаза, она увидела Ичиро, который уже принимал из рук повитухи сверток из белоснежной пеленки. Он держал малыша так осторожно, будто боялся сломать. Саёри смотрела на своего первенца и чувствовала, как её сердце трепещет от невыразимой любви. Тёмный пушок волос на макушке, крошечные, ещё плотно сжатые кулачки и нежные, пухлые щёчки, настоящее чудо, рожденное среди холода и камня клана Дзенин.       Ичиро испустил негромкий, искренний смешок. Его глаза, часто суровые, сейчас светились неподдельным восторгом. Он поднял одну руку и позволил крошечным пальчикам сына обхватить свой палец.       — А он силён! — Ичиро посмотрел на жену, и в его взгляде Саёри увидела гордость, способную затмить солнце. — Посмотри, как крепко держит. Настоящий Дзенин.       Саёри тихо рассмеялась, хотя каждый вдох давался ей с трудом. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась мягких волос мальчика.       — Конечно, — прошептала она, не сводя глаз с младенца. — Это же твой сын, Ичиро. Наш… наш…       Ичиро бережно склонился к малышу, чьи крошечные ладошки всё ещё крепко сжимали его палец. Он коснулся губами бархатистого лба ребенка, в этом жесте было не только тепло отца, но и непоколебимая клятва защитника.       — Тоджи, — произнес он низким, торжественным голосом, словно пробуя имя на вкус и объявляя его всему миру. — Твое имя — Тоджи.       Мальчик, будто услышав голос отца, приоткрыл глаза и замер на мгновение, в комнате воцарилась священная тишина.       За окном продолжал падать снег, укрывая мир чистотой и безмолвием, пытаясь защитить этот хрупкий островок тепла и незамутнённой радости от того будущего, которое уже начало плести свои липкие сети.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

Япония, префектура Киото.

Поместье клана Дзенин. Апрель, 1984 год.

      Весна в поместье всегда была пропитана запахом старых традиций и цветущей вишни. Но для Саёри, вдовы Ичиро Дзенина, этот аромат был удушающим. После гибели мужа три года назад она осталась один на один с монолитом клана, где ценность человека измерялась лишь объёмом его проклятой энергии.       В маленькой, отдаленной комнате, куда их сослали после смерти Ичиро, было тихо. Саёри сидела на татами, сосредоточенно склонившись над тарелкой. Она аккуратно вытаскивала тонкие косточки из нежного мяса дорады. Тихий жест любви, последний оплот чего то нормального в доме, который их ненавидел.       — Ешь, Тоджи, — мягко произнесла она, пододвигая тарелку к шестилетнему сыну.       Мальчик кивнул, принимаясь за еду. Он рос крепким, на удивление ловким и внимательным, но в его глазах не было того отблеска, который искали старейшины. Он смотрел на мир, видел птиц, деревья и мать, но он был слеп к тому другому миру, что кишел вокруг них в виде проклятых духов.       Саёри замерла, наблюдая, как он ест. В каждом его движении была жизнь, первобытная сила, но для Дзенинов он был лишь дефектом. Она знала, что Наобито и остальные уже шепчутся за её спиной, решая судьбу ребёнка без техники. Она видела “Яму” — место, куда бросают неугодных, и мысль о том, что её маленького Тоджи ждет это унижение, выжигало её изнутри.       Слеза, тяжёлая и горячая, упала на её ладонь. Саёри не успела её смахнуть.       Тоджи замер, перестав жевать. Он нахмурился, в его взгляде промелькнуло недетское беспокойство. Он всегда был слишком чувствителен к её боли.       — Мама? — он отложил палочки. — Почему ты снова плачешь? У тебя что-то болит?       Саёри всхлипнула, не в силах больше сдерживаться. Она притянула его к себе, зарываясь лицом в его тёмные волосы. Её руки дрожали, пока она гладила его по голове, пытаясь запомнить каждый волосок, каждое биение его сердца.       — Ничего, милый... ничего не болит, — прошептала она, хотя душа её разрывалась на части.       В этот момент, чувствуя хрупкое тепло его тела, она окончательно поняла: она бессильна. Она не могла защитить его от Наобито, не могла подарить ему зрение мага, не могла забрать его из этого проклятого места, где он навсегда останется пустым местом. Её любовь была огромной, но в этом клане любовь была самой слабой валютой.       Она знала, что за дверью весна раскрашивает сад в розовый цвет. И она знала, что завтра её сына заберут для первых испытаний, которые он обречён провалить.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Рассвет только начинал просачиваться сквозь тонкую бумагу сёдзи, окрашивая комнату в бледные, безжизненные тона. Тоджи проснулся от странного ощущения холода. Маленькая ладонь привычно потянулась к соседнему футону, но нащупала лишь остывшую ткань.       Мальчик сел, протирая заспанные глаза. В комнате царила неестественная, звонкая тишина. На аккуратно застеленной постели матери белел небольшой клочок бумаги. Тоджи протянул руку и взял его. Саёри не была мастером слова, она была всего лишь женщиной, чью волю раздавили камни чужого величия. Поэтому записка была короткой, строчки дрожали, словно испуганные тени:

      «Прости меня. Прости, что оставляю тебя в этом аду»

      Сердце шестилетнего ребенка пропустило удар. Он не до конца понимал смысл слов, но липкий, первобытный страх уже сжал его горло. Скомкав записку в крохотном кулаке, Тоджи вскочил на ноги. Босиком, едва касаясь пятками холодного пола, он выбежал из комнаты.       — Мама? — его голос, тихий и надтреснутый, утонул в бесконечных коридорах поместья.       Он бежал, ведомый странным чутьём, которое позже назовут его главным даром. Мимо застывших слуг, мимо закрытых дверей, пока не распахнул створки, ведущие в старый сад.       Сад Дзенинов в это утро был как никогда прекрасен. Розовое море цветущей вишни затапливало пространство, лепестки медленно кружились в воздухе, ложась на землю мягким ковром. И среди этой безмятежной красоты высилось старое дерево.       Тоджи замер. Дыхание оборвалось.       Саёри висела на толстой ветке, спиной к восходящему солнцу. Её красивое кимоно, то самое, которое она надевала лишь по праздникам, тяжело обвисло. Ветер едва заметно раскачивал её тело, и этот ритмичный звук — скрип веревки о кору — стал для мальчика единственным звуком во вселенной.       Мир шестилетнего Тоджи схлопнулся до одной точки. Не было больше ни клана, ни тоски по отцу, ни голода, ни обид. Была только тишина и мама, которая больше не прижмёт его к себе, не погладит его по волосам.       Но судьба не знает жалости. Даже в смерти близкого здесь не было места трауру.       — Эй, ты, — раздался за спиной холодный, рокочущий голос, от которого веяло перегаром и высокомерием.       Тоджи медленно обернулся. Перед ним стоял Наобито Дзенин, нынешний глава, а рядом с ним его супруга, прикрывающая рот веером с выражением брезгливости на лице.       — Приберись здесь немедленно, — Наобито даже не посмотрел на племянника, его взгляд был прикован к висящему телу. — Это портит нам вид. Скоро прибудут гости, а в саду такой беспорядок.       — Определённо, портит, — эхом отозвалась женщина, сузив глаза. — Как неэстетично. Могла бы выбрать место за пределами поместья, если так хотелось умереть.       Это было единственной мыслью, пронёсшейся в голове Тоджи в тот миг: для них она была не человеком, а пятном на прекрасном пейзаже.       Наобито, не меняясь в лице, выудил из-за пояса небольшой короткий кинжал и небрежно бросил его к ногам мальчика. Сталь звякнула о камни, словно вынося окончательный приговор. Глава развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставив ребёнка наедине с его ношей.       Тоджи подошёл к кинжалу. Его пальцы сомкнулись на рукояти. В сознании стоял странный гул, похожий на шум океана. Он подошёл к дереву. Каждый шаг давался с трудом, словно воздух превратился в свинец.       Мальчик взобрался на нижнюю ветку и, закусив губу до крови, перерезал грубую верёвку. Тело Саёри глухо, с тяжелым звуком упало на ковер из розовых лепестков.       Тоджи спрыгнул вниз и опустился перед ней на колени. Лицо матери было серым, на шее багровели страшные синяки и кровоподтёки от узла. Но самое невыносимое было в её глазах, широко открытых, застывших, в которых всё ещё поблескивали невысохшие слёзы последнего отчаяния.       Он не плакал. Внутри него что-то перегорело, оставив лишь пепел и холодную, как лёд, пустоту. Маленькими руками он обхватил её остывшее тело и тяжело дыша от натуги потащил вглубь кланового кладбища, туда, где хоронили “неудачников” и слуг, в самую тень, подальше от пышных склепов мастеров техник.       Там, в сырой земле, он вырыл могилу. Сам. Пока ногти не начали кровоточить, а спина не онемела от усталости. Когда последняя горсть земли легла на могильный холм, Тоджи выпрямился.       Он посмотрел на свои окровавленные грязные руки, затем на поместье Дзенин, возвышающееся над ним. В этот день он потерял единственное, что связывало его с человечностью. Он остался один в мире, где вид из окна был важнее жизни матери. Чудовища ушли, но на их месте выросли новые, в дорогих кимоно и с именами великих кланов. И Тоджи, стоя над свежей могилой, понял: чтобы выжить среди них, он должен стать самым страшным из всех.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      После того как земля на кладбище окончательно скрыла единственного человека, который любил Тоджи, стены поместья сомкнулись вокруг него, словно челюсти капкана.       Смерть Саёри не вызвала у старейшин ни капли сочувствия; напротив, она стала поводом для ещё более глубокого презрения. В глазах клана мальчик стал не просто дефектом, а обузой, которую следовало либо сломать, либо заставить служить самым чёрным целям.       Его детство закончилось в тот момент, когда его, шестилетнего ребенка, швырнули на тренировочную площадку отряда Кукуру — подразделения Дзенинов для тех, кто лишён проклятых техник. Но Тоджи был особенным даже среди них: в нём не было ни капли проклятой энергии, он был абсолютной пустотой. Или пустышкой, как шептались за спиной.       Тренировки начались сразу, без пощады и скидок на возраст. Дни превратились в бесконечный цикл боли и изнурения. Рассвет Тоджи встречал на полигоне, где старшие маги, скучающие от рутины, использовали его как живой манекен.       — Вставай, щенок! — ледяной голос инструктора хлестал больнее, чем деревянный меч.       Мальчика заставляли бегать до тех пор, пока лёгкие не начинали гореть огнём, а в глазах не темнело от нехватки кислорода. Его заставляли сражаться с подростками вдвое старше него. Удары градом сыпались на его худые плечи и рёбра, оставляя иссиня-чёрные пятна, которые не успевали заживать. Но Тоджи был пугающе выносливым. Его тело, лишённое магии, словно компенсировало это животной силой и невероятной скоростью реакции.       Однако ни сила, ни ловкость не приносили ему признания. Клан был слеп к физическому совершенству, если оно не подкреплялось проклятой силой.       — Посмотрите на него, — шептались маги, проходя мимо площадки, где Тоджи в очередной раз пытался подняться после сокрушительного удара. — Ни грамма энергии. Просто животное. Даже удивительно, как Ичиро мог породить такое ничтожество.       Ичиро недолго пробыл во главе клана, но его имя до сих пор произносили с оттенком невольного благоговения и затаённого страха. Он был воплощением идеала Дзенинов: его проклятая энергия была подобна бушующему океану, а техника безупречной и беспощадной. Он сокрушал врагов казалось бы всегда легко и без забот. В нём физическая сила и магический дар. Все ждали, что его первенец станет истинным наследником этого величия, живым оружием, которое закрепит власть клана на столетия.       Но природа сыграла с Дзенинами злую шутку.       Тоджи стал живым разочарованием. В мире, где родословная была священна, его существование считалось оскорблением памяти отца. Клан смотрел на мальчика и видел не ребёнка, а насмешку над легендарным Ичиро. Как в теле, порождённом таким титаном, могла оказаться абсолютная пустота?       Чем больше Тоджи демонстрировал свою выносливость и грубую силу, тем сильнее росло их презрение. В их глазах он был лишь бракованной оболочкой, жалкой пародией на великого отца, у которой отняли самое главное — искру божественной власти. Они ненавидели его за то, что он не стал тем, кем “должен был быть”, и за то, что в его лице они каждый день видели крах своих надежд на идеального наследника.       Величие Ичиро оборвалось так же внезапно и кроваво, как и всё в этом мире. Это не была героическая битва, вошедшая в легенды, о которых слагают песни. Лишь обычная будничная, грязная смерть мага.       Когда Тоджи исполнилось три года, Ичиро отправили на изгнание проклятия первого уровня, которое внезапно мутировало в нечто гораздо более опасное, поглотив палец Сукуны. Он не должен был погибнуть, его мастерства хватило бы на десятерых, но в тот день удача отвернулась от него. Ошибка в расчетах вспомогательных магов, неверно выставленная завеса и секундное промедление из-за старой раны. Проклятый дух буквально разорвал его пополам, прежде чем Ичиро успел активировать свою финальную технику.       Его тело привезли в поместье в закрытом ящике, на который Саёри не позволили даже взглянуть. С этого момента всё изменилось. В тот день, когда Ичиро перестал дышать, он перестал быть для клана героем. Он стал покойником, который оставил после себя лишь “бракованное” наследство. Весь тот страх и уважение, которые маги питали к отцу, мгновенно превратились в ядовитую ненависть к его сыну.       Они не могли отомстить смерти, поэтому решили отомстить Тоджи. За то, что он выжил, пока его великий отец гнил в земле. За то, что он посмел родиться пустым, лишив клан Дзенин новой опоры. Смерть Ичиро развязала руки старейшинам: теперь между маленьким ребёнком и беспощадной мощью клана не осталось никакой преграды, кроме хрупкой и такой недолгой обесцененной любви матери.       Это презрение было удушающим. Если днём его истязали тренировками, то ночами его ждало абсолютное, звенящее одиночество. Он возвращался в пустую, холодную комнату, где ещё сохранился едва уловимый запах матери. Тоджи ложился на жёсткие татами, прижимая к груди кулаки, которыми он днём до крови разбивал деревянные столбы. Его тело ныло от усталости, но разум оставался ясным и холодным.       Иногда его заставляли тренироваться с отрядом Кукуру днём и ночью, до полного изнеможения. Оставляли на полигоне под проливным дождём или ледяным ветром, приказав отрабатывать один и тот же удар тысячу, две тысячи раз. Кровь на его руках смешивалась с грязью и дождевой водой, но он не издавал ни звука. Слёзы Саёри, которые он видел в день её смерти, стали последними слезами, которые он знал.       Клан хотел его сломить, превратить в покорного пса, который будет знать свое место у ног истинных магов. Но Дзенины совершили ошибку: они не заметили, как в этой тишине и одиночестве, в горниле жестоких тренировок, закалялась сталь, способная в будущем снести их собственные головы с плеч.       Тоджи Дзенин стал пустотой, которую невозможно заполнить, и тишиной, которая предшествует самой страшной буре. Он был один против всех, и в этой изоляции он обрел силу, которую никто из наделенных энергией магов не мог понять — и тем более предсказать.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

Поместье клана Дзенин. Апрель, 1986 год.

      Тренировочная площадка была залита беспощадным солнцем, но для Тоджи мир сузился до размеров одного противника. Его кулаки, сбитые в кровь, раз за разом обрушивались на сверстника из отряда Кукуру. В каждом ударе, в каждом движении мальчика сквозила холодная, первобытная ярость, единственное, что заменяло ему проклятую энергию. Он замахнулся и ударил соперника, не останавливаясь даже тогда, когда тот перестал сопротивляться.       Позади раздались тяжёлые, размеренные шаги, но Тоджи не обернулся. Гул в ушах заглушал всё, кроме жажды разрушения. Лишь когда в бок прилетел мощный пинок, выбивший воздух из лёгких, мальчик рухнул на колени.       — Эй. Пойдёшь со мной, — презрительный, ледяной голос заставил Тоджи поднять голову. — Сегодня у тебя особая тренировка.       Наобито Дзенин стоял над ним, глядя сверху вниз с таким выражением, словно перед ним была не плоть и кровь его брата, а досадная помеха на пути. Глава клана придавил мальчика к земле ногой, вдавливая его лицо в пыльную, раскаленную площадку. Тоджи задыхался, чувствуя вкус песка и собственной крови на губах. Наобито с силой совершил последнее движение, словно гасил окурок, а затем убрал ногу и, не оборачиваясь, направился вглубь поместья.       Тоджи пришлось подняться. Пошатываясь, стирая пыль с лица, он последовал за дядей по бесконечным, давящим коридорам Дзенин.       — Когда Джиничи был твоего возраста, чем же он занимался, как думаешь? — внезапно спросил Наобито, его голос гулко отдавался от деревянных стен.       Тоджи промолчал. Он продолжал смотреть под ноги, считая шаги и пытаясь унять дрожь в руках.       — Он ходил на миссии с другими заклинателями. И теперь может справиться с простыми задачами один, — продолжил Наобито с едва уловимой издевкой.       Они остановились у массивных колонн, за которыми виднелся зев входа в глубокую, лишенную света комнату.       — Я слышал, что на прошлой неделе он сам изгнал проклятье второго уровня.       Тяжёлая рука Наобито опустилась на плечо мальчика и с силой сжала кость.       — Проклятый дух второго уровня... Можешь ли ты вообще представить, насколько оно сильное?       В следующую секунду рывок сорвал Тоджи с места. Наобито швырнул его внутрь темноты, словно паршивого котёнка, от которого решили избавиться. Мальчик скатился вниз по каменным ступеням, ахнув, когда весь воздух выбило из лёгких при ударе о ледяной пол.       Он попытался приподняться, всматриваясь в кромешную мглу. Тишина комнаты была неестественной, тяжёлой. Тоджи не видел ничего, но его обострившиеся чувства кричали об опасности.       Удар прилетел неожиданно. Что-то невидимое и склизкое с силой врезалось ему в челюсть, откидывая голову назад. Тоджи не успел даже вскрикнуть, как следующий удар пришёлся в живот, сминая ребра. Он был слеп. В мире магов он был калекой, запертым в клетке с монстрами, которых он не мог даже осознать.       Невидимые атаки посыпались со всех сторон. Это не было похоже на привычный тренировочный бой, удары наносились под невозможными углами, когтистые лапы разрывали ткань кимоно и кожу, а холодное дыхание проклятий обжигало уши. Тоджи метался в темноте, выбрасывая кулаки наугад, но его руки лишь рассекали пустоту. Проклятия издевались над ним, избивая до полусмерти того, кто даже не мог на них посмотреть.       Он падал, поднимался и снова падал под градом невидимых ударов, захлебываясь от собственной немощи, крови и ярости, пока тьма вокруг не поглотила его целиком.       Длинная тень легла на ступени, когда спустя пять часов Наобито остановился на вершине лестницы, глядя вниз на распростёртое, но живое тело на холодном каменном полу. Избитый, изломанный ребенок лежал в луже собственной крови, но его грудная клетка всё ещё мерно поднималась и опускалась.       — Что же это? — удивлённо воскликнул глава клана, и в его голосе не было ни капли жалости, лишь холодное любопытство исследователя, препарирующего насекомое. — Ещё не подох? Чем скорее ты перестанешь бороться с неизбежным, тем тебе же будет легче. Если и собираешься что-то проклясть, то начни со своего же дурацкого крепкого тела, чёртова мартышка.       Тоджи приоткрыл один глаз, мутный от боли, но не пошевелился. Слова Наобито доносились словно из-под толщи воды, но их яд проникал глубоко под кожу. В голове, словно вспышки молнии в грозовом небе, проскочили мысли: “Я ни черта не могу проклясть. У меня в любом случае нет проклятой энергии. Ублюдок”.       Веки стали невыносимо тяжёлыми, и сознание, не выдержав перегрузки, вновь погрузилось в спасительную тьму.       Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем разум снова выплыл на поверхность.       Первым, что он почувствовал, была вонь медикаментов и давящее чувство во всем теле.       Тоджи лежал на своей постели в той самой крошечной комнате, где когда-то пахло благовониями и материнским теплом. Теперь здесь пахло только смертью и пылью. На теле чувствовались тугие бинты, неприятно сжимающие кожу, ограничивая каждое движение.       — Тоджи?       Мальчик с трудом повернул голову. В дверном проеме, не решаясь войти, стоял один из учеников Кукуру, с которыми он тренировался до того, как Наобито швырнул его в яму.       — Ты наконец проснулся? Ты целых три дня был в отключке. Ты... в порядке?       Тоджи медленно поднялся, игнорируя вопрос, словно звук чужого голоса был лишь раздражающим шумом ветра. Каждое волокно его мышц протестовало, суставы скрипели, но лицо оставалось пугающе неподвижным. Откинув в сторону тонкое одеяло, он встал и, пошатываясь, прошёл в крошечную ванную.       Из зеркала на него смотрел чужак. Осунувшееся, бледное лицо подчёркивали глубокие тёмные тени под глазами, делая его взгляд старше на десятилетия. На краюшке рта белел пластырь, скрывающий глубокую рану от когтей проклятия. Провернув вентиль крана, он долго смотрел на утекающую воду, прежде чем вернуть глаза к зеркалу.       Его пальцы, всё ещё испачканные в запекшейся крови под ногтями, впились в край пластыря. Одним резким движением он сорвал его, не поморщившись.       Верхнюю губу теперь пересекал рваный шрам. Метка, оставленная невидимым монстром в темноте, где никто не пришел на помощь. Этот след стал окончательным клеймом Дзенинов на его лице, напоминанием о том, что в этом мире он всегда будет сражаться вслепую против тех, кто видит больше.       Тоджи коснулся шрама пальцем. Отвратительный рубец, навсегда отделивший его от маленького наивного мальчика.       Он один. Никто не придёт на помощь. И об него продолжат вытирать ноги, только если он не станет сильней. Чтобы однажды… однажды превзойти каждого, в ком течёт хоть капля проклятой энергии.