Глава 16

Спешно шагая по коридорам дворца, Какаши направлялся в свой кабинет. С момента разговора с Сакурой прошло уже несколько дней, но мужчина никак не мог выбросить его из головы.         — Почему ты так сильно хотела победить, Сакура? — спросил тогда Какаши, не сумев обуздать своё любопытство. — Сколько бы я у тебя ни спрашивал, что ты хочешь получить в качестве приза, ты всегда отнекивалась от вопроса, — положив свою ладонь поверх её, он продолжил. — Так ответь мне. Я могу исполнить твоё желание и без турнира.         — Это больше не имеет значения, ведь я проиграла, — Сакура взглянула на их сплетённые пальцы, и ей стало теплее на душе. — Не нужно идти на такие меры только ради меня, Ваше Высочество.         — Если не для тебя, то для кого вообще? — хмыкнул мужчина и поднес её руку к своим губам. — Только ты имеешь возможность получить такие привилегии.    Сказав это, Хатаке, не отводя взгляда, нежно поцеловал костяшку её руки. Сердце у девушки пропустило удар, а щёки покраснели. Харуно поспешила отвернуться, дабы избежать его прямого взгляда, который душил её своей страстью. Она всё гадала, когда же они перешли на этот этап отношений?         — На самом деле… — кротко начала девушка, так и не решившись взглянуть на него. — Я хотела своей победой заполучить права для женщин.         — Права женщин? — уточнил король.         — Да, я хотела, чтобы им разрешали выбирать, какой будет их жизнь, чтобы они тоже участвовали в митингах, имели возможность развестись, выбирали свой путь, где имели право отказаться от предложенного — всё это я хотела включить в своё желание. Я хотела, чтобы женщин считали частью общества, а не его дополнением.         — Сакура, ты ведь понимаешь, что одним только законом тут не управиться? Закостеневшие взгляды и обычаи — всё это настолько въелось в людях, что они просто-напросто не примут этот закон. Даже если по закону женщина сможет развестись, её обратно никто не примет. Всё её окружение будет осуждать за то, что та попыталась уйти, что не стерпела. Особенно это коснется старого поколения людей: ведь они же терпели.         — Я поэтому и хотела выиграть. Хотела воодушевить девушек и женщин. Показать, что они тоже могут выходить на сцену и уходить победителями, но я даже это не смогла! — вспыхнула от досады Харуно, сжав руку Какаши сильнее. Монарх на это лишь улыбнулся и, погладив большим пальцем её ладонь, сказал:         — Не волнуйся, с этим ты справилась превосходно. Остальное оставь на мне.   Тогда он ушел, не позволив девушке вставить и слова поперёк. Знал, что она начнёт возражать, поэтому покинул её в тот же миг, дав ей возможность обдумать его слова. С той поры они так и не встретились. Каждый был занят чем-то своим. Нужно было сделать слишком много после окончания турнира и для начала летнего фестиваля. Сейчас же он направлялся в свой кабинет, потому что там его дожидался важный гость, визит которого он не мог проигнорировать.   Стоило только зайти, как его тут же приветственно окликнул гость, уважительно поклонившись. Махнув рукой, он направился к своему письменному столу и дал разрешение для начала диалога. Гостем оказался не кто иной, как Неджи Хьюга. Он пришел, дабы попросить свою заслуженную награду.         — Ваше Высочество, — начал генерал с подчеркнутой вежливостью, но с холодной отстранённостью в голосе, — я пришёл, чтобы обсудить награду за победу в турнире.   Какаши поднял взгляд, сцепив пальцы перед собой.         — Не ожидал, что ты потребуешь свою награду столь формально.          — Вопрос серьёзный, — спокойно, но жёстко отозвался Неджи.         — Продолжай.       — Он касается состава ваших боевых рядов. Я требую отстранения Сакуры Харуно от участия в дальнейших военных операциях.   Какаши резко замер. Молчание повисло в воздухе, тяжёлое, почти ощутимое. Он даже не моргнул, но в его взгляде что-то едва заметно потемнело.         — Повтори, — тихо произнёс он.         — Я требую её отстранения, — повторил Неджи, явно не подозревая о грядущей буре. — Считаю её эмоционально нестабильной, непредсказуемой и, как минимум, сомнительным элементом среди командования.         — Это не приз, — отрезал Какаши. — Это — личная вендетта, завуалированная под стратегическое решение.   Неджи не дрогнул.         — Я действую в интересах армии. А вы сами дали мне право выбрать любую награду. Я выбираю эту.   Какаши медленно встал. Его лицо оставалось спокойным, но в этом спокойствии было нечто грозное. Как напряжённая тишина перед взрывом бомбы.         — Я дал тебе право на выбор, не на подлость, — голос был низким, почти угрожающим. — Ты мог бы попросить золото, титул, земли. Даже место в Совете. Но ты выбрал судьбу человека, даже не свою. Ты выбрал человека, который доказал преданность этой стране ценой крови и чести, — последние слова он сплюнул, как отраву во рту. — Я разочарован в тебе, Неджи Хьюга.   Неджи прищурился.         — Значит, она вне закона? Выше устава? — мерзкая ухмылка озарила лицо юнца. — Если бы знал, что Вашу благосклонность так легко получить, никогда бы не смог так преданно Вам служить.       — Что это значит? — опасно прищурился монарх. Он приблизился к своему подчиненному. Его хрипловатый голос мог бы стать предупреждением для Неджи, чья голова была полностью забита предубеждениями и непониманием, из-за чего тот так и не заметил звучащую угрозу.         — Я тут узнал, что перед тем, как стать воином она была вашей наложницей…   Закончить предложение не дал до скрипа сжатый кулак, что вцепился в его щеку. Густой хруст разрезал тишину, как выстрел. От силы удара генерал не устоял на месте и повалился на стол, из-за чего бумаги разлетелись со стола в тот же миг.  Он выпрямился, медленно касаясь щеки, по которой уже текла тонкая струйка крови. В глазах — удивление, нотки ярости и что-то ещё. Не страха, нет. То было уважение, что возникает только перед хищником, внезапно переставшим щадить.         — Повтори, — голос Какаши был низким, хриплым, вырванным из самой гортани. — Дерзни повторить.   Его глаза горели огнём защиты. Той, что встаёт на пути любого, кто посмеет прикасаться к священному. Его дыхание было ровным, но пальцы дрожали. Они дрожали отнюдь не от слабости, а от ярости, тщательно сдерживаемой слишком долго.         — Вы превысили свои полномочия, — процедил Неджи, сжав зубы, — и это знают все. Она…         — Она — воин, — перебил его Какаши. — Она — мой солдат. И она, в первую очередь, такой же человек. И явно сильнее, чем ты когда-либо был.   Он подошёл ближе, и его фигура заслонила свет от окна.         — Ещё одно слово в том же тоне и ты не только потеряешь моё доверие, Хьюга. Ты потеряешь место в этой армии. А, может быть, даже жизнь.   Неджи затаил дыхание. Нет, не так. Он задыхался от того давления, что исходило от монарха сейчас. Он забыл, каким может быть Какаши со своим врагом, ведь мужчина всегда показывал себя добродушным человеком со своими людьми. А врагом сейчас он считал Неджи, и от осознания этого табун мурашек пробежался по его коже. Тишина давила на уши, словно удар в самые перепонки. Он смотрел на Какаши, и впервые видел в нём не только короля, не только командира — но мужчину, что готов встать один против всех для той самой.         — Убирайся, — тихо бросил Хатаке. — Пока ты ещё можешь уйти на своих двоих.   Неджи выпрямился, повёл плечом и, не произнеся ни слова, вышел, захлопнув за собой дверь. Какаши же остался в тишине, сжав всё ещё пульсирующую ладонь. Он уважал Неджи, как солдата, как верного служащего, как аристократа его страны. Но те выброшенные слова из его уст стали той переменной, что изменит дальнейшую судьбу.    Человека? Нет. Целого королевства.   Он не жалел. И больше жалеть не станет. Никто не посмеет что-либо сказать Сакуре. Он этого не позволит.   Потому что слишком ясно помнил всё.   Каждое чувство, вонзившееся в него, как нож, когда он сидел на трибуне во время турнира, сдержанно, как подобает королю, но внутри он был скован цепями ярости и страха. Он помнил, как пальцы сжимались в подлокотниках трона, когда её имя выкрикивали под рев толпы. Как сердце пропускало удары, когда она выходила на арену, как воин. Одна, перед лицом зала, перед лицом опасности, перед лицом смерти.   Он помнил, как в какой-то момент перестал слышать шум: остался только стук её шагов, тяжёлых, твёрдых, и гул собственного сердца.   А потом — кровь. Так много крови. Он помнил её багровые разводы на светлой ткани, как эта ткань прилипала к коже, как её плечо обмякло после точного удара.   И тогда в груди что-то оборвалось.   Ужас — не тот, что испытывают на поле боя, не тот, что связан с потерями или угрозой державе. Нет. Это был личный, острый, бессильный ужас человека, который вдруг осознал: он может потерять ни воина, ни союзника, а ту, кто стала чем-то… неизмеримо большим.   Он вспомнил, как почти сорвался с места, как колени дрогнули, будто в его теле всё отказывалось повиноваться титулу, власти, обязанностям. Он был готов спрыгнуть с трибуны, не раздумывая, лишь бы оказаться рядом.   Каждый удар по ней отзывался в нём, будто наносился не ей — ему.   А когда она упала, когда хлынула кровь из её рта, и она осталась лежать, тяжело дыша, в Какаши впервые за долгие годы пробудился первобытный страх. Страх, в котором не было политики, не было звания, не было даже имени. Только одно желание: подбежать, прикрыть собой, схватить и унести прочь.    «Я должен спрятать её» — эта мысль тогда звенела в голове, отчаянная и дикая. Он не произнёс её вслух, но она выжглась в его сердце.   И сейчас, вспоминая это, он чувствовал ту же тяжесть на груди, ту же ярость — только теперь не от страха, а от решимости. С ним она будет в безопасности. И если ради этого придётся сражаться не только с врагами, но и со своими — он не станет колебаться.         — Скоро у меня будет слишком много работы, — устало выдохнул тот, но уже сгорал от нетерпения.   Это был её личный кошмар. Сакура и подумать не могла, что поражение в турнире принесёт ей такую… популярность. Парадоксальную, обжигающую, почти издевательскую.   Иногда казалось, что никто и не помнит имени самого победителя. Все разговоры — в тавернах, на улицах, в коридорах дворца — крутились только вокруг одного: как она держалась, как не упала раньше, как снова поднялась, как истекала кровью, но не сдалась. Она становилась легендой, но не как победитель, а как символ. И именно это было невыносимо. Не бой сделал её уязвимой, а то, что пришло после. Бесконечные взгляды. Пустые похвалы. Неуверенные прикосновения к плечу и лукавые усмешки.   Многие восхищались ею открыто. Хлопали по плечу, срывали с неё благодарные взгляды и лесть:       — Вы вдохновили мою дочь, госпожа Харуно.         — С таким духом вы бы и трона могли достичь!         — Не каждый мужчина выстоял бы так...   Другие, наоборот, злобно шипели за спиной:   — Видели, как она упала? А притворялась ведь героиней.         — Всё это — игра, показуха. Королю же нравятся драматические сцены.         — И где теперь её гордость? Отлеживается в постели, а шуму было — на полцарства.   Сакура шла по этим коридорам выпрямившись, сдержанно кивая, но внутри всё кипело. Каждое слово, каждый взгляд был иглой — не в тело, а в самую суть.  Она чувствовала себя не воином, а тенью, окружённой ожиданиями и слухами. Временами ей казалось, что она по-прежнему на арене: только бой стал тише, изощрённее. И кровоточат теперь не раны на коже, а в сердце. Сакура уже не чувствовала свободы в собственных движениях, будто каждый шаг, каждый жест теперь должен соответствовать какому-то ожиданию. Её сделали символом, а символ не имеет права быть живым. Символ не должен злиться. Символ не может плакать. Символ должен молчать и сиять.   Харуно знала вкус пыли на губах и тяжесть разбитых костей. Но в этом новом мире, где её прославляли за поражение, всё это казалось ненужным. Единственным, кто не смотрел на неё как на легенду или на повод для обсуждений, оставался Его Высочество. В его взгляде не было жалости. Не было пафоса. Только молчаливая, почти болезненная забота.   И в те редкие минуты, когда он рядом ненадолго забывал о короне, а она — о собственной тени, Сакура чувствовала себя живой.   Но стоило ему уйти — всё возвращалось. Всё, кроме него.   Поэтому в очередной день, когда нескончаемый поток приходящих к ней людей — с цветами, письмами, восхищением, завуалированными предложениями и невинными словами, за которыми стояли желания, власть и контроль — окончательно переполнил чашу, Сакура больше не выдержала.   Она просто сбежала.   Осторожно, почти на цыпочках, она прошла через боковую дверь своей комнаты, выскользнула в холодный полутёмный коридор, пахнущий камнем и воском, и пошла, ускоряя шаг. Она не знала, куда — просто прочь. Прочь от восхищенных глаз, от фальшивых улыбок, от того образа, в который её насильно втиснули.   Она хотела быть символом победителя, а не того, кто достойно проиграл.   Её сердце билось слишком громко. Шаги отдавались в висках. Было ощущение, будто она нарушает что-то важное, но только это и ощущалось живым.   И вдруг резкий рывок.   Чья-то рука схватила её за запястье и грубо, но точно, втянула в тень узкого прохода между колонной и каменной стеной. Её спина ударилась о холодную стену, но крик не сорвался: перед ней, так близко, что перехватило дыхание, стоял Какаши.   Его лицо было почти впритык. Половина скрыта в тени, и лишь глаза его сверкали в ней.         — Ты что, совсем безрассудная? — тихо процедил он, глядя прямо на неё. — Сбегаешь одна, средь бела дня, без охраны, без предупреждения. Что, если бы это был не я?         — Я просто… — нерешительно выдохнула она, вжимаясь спиной к стене только сильнее. Её голос дрожал, но не от страха, а от внутреннего надлома. — Мне хочется хотя бы раз дышать свободно. Хоть раз быть собой, а не их «легендой». Не «твоей воительницей», как они любят выражаться.         — Моей? — Какаши сделал шаг ближе, его рука всё ещё удерживала её запястье. — Сакура, ты никогда не была моей. И именно в этом твоя сила, — мужчина томно выдохнул, выдержав паузу, — и моя слабость.   Её губы дрогнули. Слова застряли где-то в горле. Она не знала, что ответить. Харуно хотела, чтобы он подошёл ближе. Хотела самой притянуть его к себе, почувствовать на себе эти манящие губы, скрытые за маской. Она желала, чтобы он остановил это зудящее чувство. Или позволил ей самой остановить всё это.         — Я… — она сжала пальцы в его ладони. — Какаши…мне страшно.         — Мне тоже, — прошептал он, и его лоб коснулся её лба. Их дыхание сплелось, а сердце стучало в груди, словно бешеное. Они бились в унисон. — Каждый раз, когда ты подвергаешь себя опасности. Когда ты молчишь. Когда ты улыбаешься, будто всё в порядке. Мне страшно, что однажды ты вот так улыбнешься и уйдешь. Навсегда.   Сакура прижалась лбом крепче. Она чувствовала, как быстро бьётся его сердце. Как его дрожащие руки обхватывают её лицо. Как его горячее дыхание обжигает её губы. Как он колеблется.   И вот, ещё немного… ещё миг, и его губы почти коснулись её.         — Какаши… — прошептала она, закрывая глаза и интуитивно опуская свободной рукой его маску. Она готова была раствориться в нём и в этом поцелуе. Наконец, прошлое её больше не сковывало. Но где-то за углом вдруг резко хлопнула дверь, послышались мужские голоса, выкрики чего-то ненужного. Они оба замерли. Она открыла глаза и увидела, как он отступает, как закрывается. Мужчина прочистил горло, и от Сакуры не укрылось, как тьма с его глаз постепенно отступала.   Неожиданно, но розоволосая почувствовала себя огорчённой и неудовлетворённой.         — Послушай, — глухо сказал он, отводя взгляд. — На самом деле я хотел пригласить тебя на фестиваль. Сегодня будут фейерверки, и я хотел бы посмотреть на них вместе с тобой.         — Это приглашение на свидание, — тут же расцвела девушка, и, чуть дрогнув, она протянула руку, но он не позволил дотянуться.         — Не здесь, — тихо, почти с болью. — Не сейчас.   Сакура медленно кивнула. Но улыбка не исчезла с её губ. Потому что даже если их поцелуй не состоялся — то, что между ними было, уже не рассеется. Оно горело. Жило. И с каждой секундой только крепло. Сакура сжала губы и, медленно выпрямившись, вышла из тени. Шаг за шагом — обратно в свой кошмар. В свой холод. В свою роль. Но сердце всё ещё стучало так, будто его коснулись изнутри. Она с нетерпением ждала сегодняшнего вечера.

***

В тишине кабинета единственным звуком был шелест бумаги, когда Шикамару писал отчёты. Он делал это размеренно и не спеша. В своём темпе. После утомительных встреч со стариками из совета парень едва передвигался сам. Про переустановку рабочих бумаг и речи быть не могло. Будь он честен, то признал бы, что турнир в этом году знатно его удивил. Девчонка Сакура знатно подняла ажиотаж. Наре было интересно наблюдать за чем-то новым, но то, что разгребать последствия должен был он, ему совсем не нравилось. Но самым забавным во всем этом хаосе, наверное, было наблюдать за выражением лица принцессы, где отражались одновременно и полный шок, и негодование, и душевная боль, и какая-то нелогичная гордость за Харуно. Принцесса, сидевшая рядом с ним во время турнира, всё время скучала, и стоило только объявиться девушке-воину, как та со всей страстью стала поддерживать оную.   Было так интересно наблюдать за ней: за этой противоречивой, вспыльчивой принцессой, вечно скучающей до зевоты, но неожиданно вспыхнувшей, будто сухой порох, стоило лишь Сакуре выйти на арену. Её пресловутые ямочки на щеках — обычно лениво скрытые за вуалью безразличия — теперь вспыхивали всякий раз, как Харуно делала выпад или поднималась с колен, и Шикамару невольно ловил себя на мысли, что не видел её такой живой никогда.    Чудаковатая улыбка на лице была чем-то новым. Настоящим. Не вызванной светским приличием, не натянутой, как всегда, перед послами. А настоящей. Даже дерзкой. В ней было что-то детское и в то же время опасное, как у тех, кто однажды посмотрел в пропасть и улыбнулся ей в ответ.   Шикамару поморщился и вернул взгляд в бумаги.         — Вот ведь, — пробормотал он, — вечно мне попадаются самые непредсказуемые женщины. Что мать, что она.   Он быстро дописал пару строк и, откинувшись в кресле, потёр виски. За окном смеркалось, и заледеневший свет позднего дня ложился на стол, вытягивая тени. Мысли снова вернулись к турниру, к лицу принцессы. Он встал, подошёл к окну и глянул на двор, где уже почти опустились сумерки. Там, где недавно кипел бой, теперь лежала серая пустота. Но тень от этого боя всё ещё жила — в пабах, в стратегических сводках и, конечно же, в их сердцах.   Особенно в её.         — Наруто был прав, — пробормотал Шикамару. — Она, чёрт возьми, как буря. И либо ты укроешься, либо сгоришь.   Он усмехнулся. А потом зябко поёжился. Потому что, кажется, укрыться уже не вышло. Громкий стук каблуков из коридора донёсся до его ушей. Звук отдался в черепе как набат. Он уже наперёд знал, кому они могли принадлежать. Не сумев сдержать усталый вздох, Нара подошел к столу и вновь уселся на свое место.   Дверь распахнулась без стука, словно сама по себе, но Нара не удивился: она никогда не считала нужным просить разрешения.         — Принцесса, Вас в своей стране манерам не учили? — спросил он, устремив на неё свой усталый взгляд. Она и так была постоянно в его мыслях, а сейчас ещё и на виду.   Темари вошла, как буря, в алом платье, с бумагами в одной руке и выражением лица, от которого у любого чиновника случился бы нервный тик. Она посмотрела на него с холодной решимостью и сразу пошла к столу.         — Учили, — бросила она коротко, швырнув перед ним свиток с сургучной печатью. — Нужно проверить. Я собираюсь отправить это брату до рассвета.   Шикамару мельком глянул на печать, потом на неё.         — Могли бы, по крайней мере, поздороваться.         — У нас нет времени на любезности, — резко ответила она, скрестив руки. — С каждым днём политическая обстановка в Вайлеме всё более шаткая. Мне нужно, чтобы это письмо ушло безупречно точным. Я не собираюсь рисковать, особенно если речь идёт о моём брате.         — С этим не поспоришь, — пробормотал он, разворачивая свиток. — Почерк у Вас, кстати, всё ещё как у злого лекаря.   Темари закатила глаза:         — Проверяй, а не умничай.   Он принялся читать, мельком всматриваясь в строки, но ощущая, как она смотрит на него. Не просто ждёт, сверлит взглядом, как всегда. В этом взгляде было всё: нетерпение, раздражение, скрытая тревога. От былой улыбки даже тени не осталось.   И что-то ещё. Невысказанное. Неразрешённое. Что-то, что повисло в воздухе между ними ещё с той самой ночи, когда они остались наедине на чердаке.         — Я бы внёс пару правок, — сказал он, наконец, не поднимая глаз. — Но в целом — написано чётко.         — Покажи.   Она наклонилась над его плечом, и её волосы упали ему на щеку. От неё пахло сухой полынью и чем-то тёплым, пряным. Брюнет затаил дыхание на долю секунды не поворачиваясь.         — Видишь вот здесь, — хрипло произнёс он, — фраза двусмысленная. Если король Вайлема решит прочесть это не как брат, а как дипломат, последствия будут...         — …непредсказуемыми, — закончила Темари, но голос её уже звучал тише.   Советник повернулся, и они на мгновение встретились глазами. Слишком близко. Слишком долго.   Сердце Шикамару дёрнулось, то ли от усталости, то ли от чего-то другого. Мысль еще не успела до конца сформироваться, как девушка тут же отвела взгляд.         — Ладно, — коротко бросила она, выпрямившись. — Исправь. И передай гонцу до заката.         — Как прикажете, принцесса, — Нара решил смирно подчиниться, хотя данный приказ не относился к его полномочиям.   Темари развернулась и вышла так же, как вошла: не глядя, не оборачиваясь.   Шикамару проводил взглядом её силуэт и усмехнулся:         — Как же всё это муторно…

***

Здесь было удивительно светло и по-домашнему уютно, несмотря на летнюю духоту. Тепло исходило не только от воздуха, но и от множества огоньков, гирлянд в виде бумажных лампочек, развешанных между деревьями, вдоль изгибов уличных арок, над навесами шатров. Они мерцали, как сотни крошечных звёзд, свисая с ветвей и перекрытий, отражаясь в небольших лужицах и глазах прохожих. Центральная улица, обычно сдержанная и строгая, теперь неузнаваемо преобразилась. Узкая каменная дорожка расширилась в широкую праздничную аллею, вымощенную деревянными настилами, с аккуратно поставленными лавочками и жаровнями, у которых толпились люди, беседуя между собой. По обе стороны выстроились шатры: нарядные, цветные, освещённые изнутри тёплым светом фонарей. Повсюду слышались смех, разговоры, восторженные выкрики. Торговцы зазывали прохожих громкими голосами и ароматами: с одного прилавка тянуло пряным вином и жареным мясом, с другого — сладкой выпечкой с корицей, хрустящими орешками в карамели, дымящейся лапшой в бумажных коробках. Где-то играла живая музыка — не слишком громко, но достаточно, чтобы ноги сами подрагивали в такт. Сакура шла среди всего этого живого великолепия с немного удивлённым, немного растерянным выражением лица. Щёки её порозовели от жары, но глаза сверкали, как будто сам воздух был заряжен магией праздника. Какаши, в своей неизменной тёмной одежде, шёл рядом, немного в стороне, невидимо прикрывая её спину. Он всё ещё не снимал маску, но в его глазах пряталась тень улыбки — едва заметная, но настоящая. Ими было принято решение сменить облик, дабы не выделиться среди горожан. Поэтому розовые волосы Сакуры скрылись за париком каштанового цвета, а Какаши и вовсе стал брюнетом ненадолго.       — Я даже не знала, что в столице умеют устраивать такое, — сказала Сакура, поднимая взгляд на лампочки над головой.       — Обычно не умеют, — отозвался он лениво. — Просто сейчас мирное время. Нет тяжелого чувства траура. Есть лишь его отголоски. Сегодня праздник. Или хотя бы его подобие. Недалеко виднелся тир, и Сакура замедлила шаг. Шатёр был почти пуст: пара подростков азартно метали деревянные дротики, смеясь и толкая друг друга плечами. Яркие мишени покачивались на тонких верёвках, деревянные призы сверкали под фонарями.       — Как же давно я не была в тире… — с улыбкой произнесла она, остановившись у входа. Последний раз был в далеком детстве, когда у неё еще была семья.       — Не думал, что ты любишь меткую стрельбу, — сказал Какаши, немного приподняв бровь.       — А ты не думал, что я могу быть лучше тебя? — весело бросила Сакура и шагнула внутрь. Они наконец могли общаться без всех этих ненужных фамильярностей. Сегодня была только свобода. Какаши усмехнулся. Он знал: сейчас будет спор, чувство азарта и брошенный вызов. А значит — живое, настоящее дыхание, которого так давно не хватало им обоим. И хоть на первый взгляд они были настроены решительно, никто не собирался биться всерьез. Им неважно было, кто победит, важна была лишь поддержка при броске и ликование при попадании по цели. Ну и конечно же, непрошенные и мимолетные прикосновения друг к другу. Выиграв игрушку — медвежонка, влюбленные продолжили прогулку. Жаркий воздух оставался наполненным сладковатым ароматом спелых фруктов, дымком с жаровен и чуть терпкой пылью, поднимающейся с дороги под лёгкими шагами. Всё вокруг дышало летом: нагретые доски под ногами отдавали солнечным теплом, а лёгкий вечерний ветер шевелил пёстрые флажки над шатрами и подхватывал звуки лютни где-то неподалёку. Фестиваль был в самом разгаре. Дети бегали босиком между палатками, с липкими от сладостей пальцами, взрослые отдыхали на лавках под светом гирлянд, отпивая охлаждённый фруктовый сидр из деревянных кружек. Повсюду витали запахи карамелизированного инжира, мёда, свежих лепёшек и жареной кукурузы.   Какаши был неимоверно рад. Его люди, наконец, могли быть расслабленными. Могли жить, а не выживать. Сакура подняла лицо к небу. Ночь уже вступала в свои права, но небо ещё не полностью потемнело. Оно оставалось блекло-синим, как выцветшая ткань. Первая звезда мерцала где-то над шатром, украшенным бумажными змеями.       — Лето… — пробормотала она. — Оно вечно проходит так быстро, будто боится задержаться.       — Потому что мы слишком редко даём себе остановиться и прочувствовать его, — отозвался Какаши, и в его голосе было нечто мягкое, задумчивое. Эхо старых воспоминаний. Она повернулась к нему и на мгновение просто посмотрела. Свет гирлянд играл в его волосах, а на виске, как всегда, непослушно торчала ныне черная прядь.       — Тогда давай остановимся, — сказала она тихо, и их руки сплелись воедино. Он кивнул, и они пошли дальше по улице не спеша, в своей тихой прогулке среди праздника. У самого края площади, среди шатров, замаячила еще одна игровая зона. Там, недалеко друг от друга, стояли небольшие палки, куда надо было кидать колечки. В жару он не привлекал много народу: ленивое летнее настроение не подталкивало к соперничеству, но именно эта полупустота и притягивала. Сакура решительно свернула к нему.       — Давай, — бросила она через плечо. — Если я попаду трижды — ты снимаешь маску. И будешь ходить без нее целый день. Какаши едва заметно усмехнулся, идя следом.       — А если выиграю я?       — Тогда я… — Харуно остановилась, решительно обдумывая свою часть сделки, — выполню любое твое желание!       — Вот оно как, — мужчина многозначительно хмыкнул, усевшись на край деревянной ограды. — Ладно. Принято. Только не забудь: в такие игры я не проигрываю.       — А я в них не играю. Я их выигрываю, — с вызовом сказала она и протянула руку за колечком. Их смех, лёгкий, живой, растворился среди фонарей, среди аромата спелых персиков и звона золотистого лета, которое, на какое-то мгновение, словно действительно замедлило свой бег — ради них. Сакура взяла колечко в ладонь, взвесила его, оценивающе щурясь на мишень. Простая деревянная палка, чуть выцветшая на солнце, колебалась на тёплом ветерке. Верхний край палки казался ближе, чем была на самом деле. И это всегда сбивало.       — Хм… Не так уж и далеко, — заметила она вслух, отступив на пару шагов. — Готов, Какаши?       — Конечно, — лениво отозвался он, прекрасно скрыв свой внутренний трепет от звука своего имени из её уст. Перекинув одну ногу через ограду, мужчина устроился поудобнее. Откинулся назад, оперевшись на руки, и внимательно посмотрел на неё. Взгляд тёмный, внимательный. В нем плясал лёгкий азарт. — Хотя, должен признать, это одна из тех ситуаций, где я даже буду не против проиграть. Сакура хмыкнула, но уголки её губ дрогнули. Она сосредоточилась. Один глубокий вдох, и первое колечко устремилось вперёд. Почти в центр. То со звоном упало рядом с палкой.       — Мм. Так себе начало, — с деланной небрежностью, где скрывалась досада, бросила она, хотя уголки ушей её залились розовым.       — Все хорошо. Попробуй еще раз, — поддержал её король. Второй бросок — прямо в центр, однако, из-за силы броска колечко снова отлетело. Сакура прикусила губу и взглянула на него через плечо. Он всё так же сидел расслабленно. Она ожидала увидеть в его взгляде предвкушающую победу, но там было лишь опасение, что ей станет грустно из-за проигрыша.       — Это оказалось сложнее, чем я думала, — сказала она, уже нацеливаясь на последний бросок.  Какаши наклонил голову чуть вбок, как бы задумавшись.       — Скорее это лишь потому, что ты играешь в неё впервые. С новичками всегда так, — Какаши на миг улыбнулся своим мыслям. — Ты бы видела лицо Наруто, когда он проиграл в первом раунде. Ты для первого раза очень даже хорошо справляешься. Это прозвучало так просто и буднично, но в уголках глаз от чего-то защемило. Какаши всегда находил самые нужные слова в самый подходящий момент. И ей так нравилось это качество в нём. Возможно, сказывалось то, что он уже долгие годы правит страной, где хорошие ораторские способности просто необходимость. А возможно,  это потому, что он думает о том, что нужно сказать именно ей. И какой-то частью сердца, самой жадной и эгоистичной частью, Харуно надеялась, что у мужчины именно второй вариант. Наконец, задержав дыхание, Сакура бросила предмет. Центр. Прямо в сердце мишени.       — Ха! — воскликнула она, не скрывая победной улыбки. — Видел?! Какаши не ответил сразу. Он смотрел не на мишень. Он смотрел только на неё.       — Впечатлён, — тихо произнёс он, и голос его чуть охрип. — Но теперь, похоже, очередь за мной. Возможно, Хатаке выглядел излишне самонадеянным, но показанный результат с тремя кружечками в палке говорили всё за него. Сакура не успела даже удивиться его ловкости и быстроте. Монарх уже подошёл ближе, не сводя с неё взгляда. Остановился вплотную — так, что между ними осталась лишь жаркая летняя ночь и сладкий аромат пыльцы с цветущих в садах деревьев.       — И что я должна сделать? — лишь прошептала она, пока сердце громко билось в груди. Какаши просто поднял руку, убрал с её щеки непослушную прядь, и девушка почувствовала, как его пальцы дрогнули, коснувшись кожи. Она сама стояла, как натянутая тетива. Напряженная. Готовая сорваться в любой момент.       — Моё желание говоришь… — прошептал он, — что же мне загадать… Сакура смотрела на него широко раскрытыми глазами. Его лицо было совсем рядом, а тёплое дыхание касалось её губ, будоража кожу. Всё внутри неё звенело, звало вперёд. Она не могла пошевелиться. Скорее, просто не хотела. Только сердце, казалось, билось за них обоих. Он наклонился ближе. Губы почти коснулись её… И вдруг — рядом, с противоположной стороны площади, раздался визгливый детский крик:       — Мама, смотри! Я попал! Я попа-а-а-л! Прозвучал громкий смех, аплодисменты, хлопки по спине. Толпа снова зажила своей жизнью, ворвавшись в их момент, как грубая волна. Какаши остановился, закрыл глаза и отступил на шаг. Вновь.  И это уже начинало раздражать. Толпа снова оживилась, закружилась вокруг них вихрем голосов, шагов, ароматов и света, но в Сакуре всё будто замерло. Она стояла в самом центре лета, света и жизни и смотрела в его глаза, едва сдерживая себя, чтобы не накинуться на него. Какаши не сказал ничего. Просто протянул руку, ладонью вверх. Проглотив свою ненасытность, Сакура молча вложила в неё свою. Он повёл её прочь от тира, прочь от шумных шатров, где смеялись дети и спорили торговцы. В сторону, где улицы уже становились тише, а дома — старее. Их шаги почти не слышались на камне. Летний воздух был густым и тёплым, с запахом нагретых трав и цветов, что росли в расщелинах между плитами.       — Куда ты меня уводишь? — поинтересовалась девушка. — И как же твоё желание?       — Как только доберёмся до нужного места, я его озвучу, — загадочно ответил мужчина, крепче сжимая её руку. У Харуно подкралась мысль, что король нервничает, а она никак не могла понять почему. Вскоре они вышли к площади, скрытой от центральной улицы аркой и двумя рядами платанов. Здесь было почти безлюдно. И в самом её конце возвышалась башня с часами — тёмная, будто вырезанная из ночи, украшенная резьбой и готическими арками.       — Здесь почти не бывает людей, — негромко сказал Какаши, когда они подошли ближе. — Даже в дни праздников.       — И ты решил привести меня туда, где скрываешься сам? — с усмешкой спросила она. Он взглянул на неё.       — На самой верхушке, куда мы сейчас пойдём, открывается прекрасный вид на весь город. Башня поднималась в небо, её каменные ступени змеились вверх, и Сакура без слов начала подниматься, слыша, как его шаги звучат следом. Чем выше они поднимались, тем дальше казалась ярмарка, и вот уже слышался только шелест листвы и потрескивание деревянных балок. На самом верху был небольшой открытый балкон, откуда открывался потрясающий вид на вечерний город. Огни гирлянд снизу казались звёздами, упавшими на землю. Ветер осторожно тронул её плечи. Летний воздух был прохладнее на высоте. Под властью момента они сняли с себя неудобные парики.       — Красиво… — прошептала она, подойдя к каменному парапету. — Это так красиво… — Сакура… Сакура обернулась. Услышав своё имя его томным голосом, девушка невольно затаила дыхание. Мужчина уже стоял совсем рядом. И в его глазах, под этими веками, уставшими от долгих лет сражений, не было ни тени усталости. Только она. Хатаке медленно, без резких движений, протянул к ней руку, другой рукой сняв маску. Сначала прикоснулся к её волосам. Потом к щеке. Хоть подушечки пальцев и были черствыми, но их тепло грело не только её лицо, но и душу. Она не отпрянула. Не дышала.       — Я не знаю, как это получилось, — прошептал он. — Но ты стала тем, во что я снова начал верить. Сакура осторожно смотрела в его тёмные очи.        — И я… — голос его дрогнул, но он так и не отвел взгляда, как и сама девушка. Город больше ничего не значит для них. Были только эти двое, — я боюсь, что если скажу хоть слово, ты исчезнешь. Как всё хорошее в моей жизни. Она чуть улыбнулась.       — Тогда не говори. Сказав это, Харуно почувствовала, как к её губам коснулось нечто тёплое. Сначала мягко. Почти осторожно. Будто Какаши боялся, что она передумает, и этим давал ей возможность оттолкнуть. А потом, не получив отказа, поцелуй стал глубже, увереннее. Его губы ни на миг не отлипали от её рта, целуя жадно, с голодным остервенением. Харуно чувствовала, что задыхалась от этого напора, и, как ни странно, ей это нравилось. Она жаждала задохнуться, утонуть в нём без остатка. Её пальцы давно уже запутались в его белоснежных волосах, перебирая и оттягивая их у корней. Сакура закрыла глаза, и всё исчезло: шум ярмарки, тени прошлого, страхи. Остались только он, его ладони, надёжно сжимающие её талию, и небо: бескрайнее, летнее, щедрое на звёзды. Сакура сгорала в этом пожаре, в который Какаши подкидывал дров каждым своим касанием, каждым хриплым выдохом в её губы, каждым стоном, поцелуем, переворачивавшим с ног на голову весь её мир. И впервые за долгое время всё казалось правильным. Настоящим. Именно здесь, под колоколом старой башни, среди запаха пыли и камня. Какаши отпустил её губы, но не отпустил её саму. Их дыхание было тяжёлым, прерывистым. После столь жаркого и ненасытного поцелуя хотелось большего. Но ему пришлось остановиться. Пришлось, чтобы сказать ей нечто очень важное. Всё в ней звенело от этой близости: от слов, что прозвучали, и тех, что повисли в воздухе, не смея прозвучать. Мужчина помедлил, и словно отпуская последний барьер, сделал шаг назад, не опуская глаз.       — Ты не обязана ничего говорить, — тихо, охрипшим голосом сказал он. — Не сейчас, по крайней мере. Но я долго думал над твоими словами, над тем, что ты хочешь изменить, и над тем, как я смог тебе помочь с этим.   Сакура молчала, кажется, и вовсе, затаив дыхание. А Какаши всё говорил.         — Я решил помочь тебе с этим и сделать всё от меня возможное. А поговорю с советом на эту тему и постараюсь всё решить, но Сакура…один я не справлюсь. Мне нужна будешь ты.   Сердце девушки начало отбивать бешеный ритм, словно чувствуя на интуитивном уровне, что тот скажет дальше.         — Так что, Сакура… ты пойдешь со мной? Не как наложница. Не как воин. А как та, с кем я хочу идти рядом против всех устоев. Против старого мира. Рука об руку.   Уверенный голос монарха смолк. Но лишь на секунду. Смолк, чтобы добить её окончательно:         — Ты выйдешь за меня, Сакура?