Глава 17

      — Ты выйдешь за меня? Харуно замерла, не сумев обмолвиться и словом. Она и подумать об этом не могла. Свадьба? Замужество, которое сгубило её мать? Да еще и с королем страны? Да, в детстве, как и все нормальные девочки её возраста, она мечтала о том, чтобы оказаться в том замке. Чтобы принц, встав на одно колено, сделал ей самое красивое и волшебное предложение. Но той мечтающей девочки больше нет. Её душу распотрошили вместе с телом матери. Все её мечты канули в её могилу. С того дня она больше не мечтала. Были лишь молитвы о небесной каре. Но и Бог не стремился ей помочь. Тогда и появилось одно лишь желание о мести. Это желание поглотило всё её естество. От головы до самых кончиков пальцев. И, конечно же, мысли о замужестве покинули её безвозвратно. Сакура видела, что взгляд мужчины преисполнен ожиданием и надеждой. Но Харуно не могла осуществить их. Просто боялась идти настолько глубоко. Быть королевой это тяжелая ноша. Для этого нужно иметь ответственность и сдержанность, быть тем, за кем захотят следовать люди. Сакура любила Какаши, как человека, и восхищалась им, как королем, но, откровенно говоря, никогда не видела себя рядом с ним. В глубине души девушка давно смирилась с тем, что однажды рядом с монархом будет другая. Достойная этого места. Достойная быть королевой. Та, кто родилась и кого растили, ради этого места. Рядом с ним должна стоять истинная дворянка. А она кто? Оборванка, что убила собственных родителей. Уличное отродье, умеющее только убивать.       — Я… — Харуно инстинктивно шагнула назад, боясь того, что сейчас скажет. Она знала, что её слова причинят ему боль, но всё её естество отвергало это предложение. Нет ничего более глубокого, но в то же время хрупкого как брак. И по правде, после случившегося с её семьей Сакура перестала верить в брак. Она действительно любила Какаши, но при взгляде поближе было видно, что даже если они и станут парой, то в итоге расстанутся. Первая любовь. Признание. Чувство юности. Даже если они красиво сверкают, как звезды на ночном небе, рано или поздно они исчезнут, как морская пена.       — Я, — слезы наворачивались на глазах от осознания, что у нее не хватает решимости, чтобы отвергнуть его. Но так будет лучше. Так почему же..! — Я… Теплая ладонь опустилась на её лицо, прикрывая веки, скрывая едва навернувшиеся слезы. И Сакура, наконец, замолчала, так и не справившись с этим узлом в горле, с этой невыносимой болью, что щемила под ребрами и не давала говорить. Все внутри знало: любое произнесённое вслух слово разрушит её до основания. Какаши тоже молчал, его ладонь по-прежнему лежала на её лице: теплая, уверенная, невероятно бережная. В этом прикосновении не было страсти или давления. Только глубокая, бесконечная тишина понимания, в котором единственное, что слышалось — было принятие. Он чувствовал её боль, страхи и не требовал объяснений.       — Не нужно себя заставлять, — сердце девушки пропустило удар от досады в его голосе. Сакура не видела его лица, но ясно чувствовала, как переменился его тон. — Я не требую ответа от тебя сейчас. Это важный вопрос, поэтому, пожалуйста, обдумай его как следует и только тогда ответь на него. Бережные губы сомкнулись на её лбу в нежном поцелуе. Он был тёплым и странно печальным, как прощание без слов, как признание без права на ответ. Он не требовал взаимности. Не просил ни обещаний, ни решений. В нём не было ни вожделения, ни страсти. Лишь глубокое чувство любви. Сакура зажмурилась, будто этот краткий миг мог длиться дольше, чем должен был. Но он отстранился: аккуратно, почти невесомо, словно боялся разбудить в ней то, к чему она ещё не была готова. Когда она открыла глаза, Какаши уже делал шаг назад. Его лицо всё ещё было спокойным, но взгляд...Он был другим. Лжи там не было. В нём читалась досада, сквозившая под привычной маской сдержанности. Не разочарование, а понимание, и от этого было ещё горше.       — Я оставлю тебя одну, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ты должна решить это сама. Без моей тени рядом. Харуно не ответила. Лишь кивнула одними ресницами. Какаши развернулся и шагнул к выходу. Его шаги были почти беззвучны, но каждый отдалял его от неё, и с каждым из них в груди нарастала пустота. Лестницы скрипнули, оповещая об его уходе. И только теперь, когда он ушёл, она позволила себе выдохнуть. Тихо, прерывисто. Уткнулась лбом в ладони и почувствовала, как дрожат пальцы. Какаши не давил и отнюдь не торопил. Он просто… подарил ей выбор. И это было самым тяжёлым.

***

Сакура не знала, сколько времени она вот так бездумно бродила по улицам Амантеса, не знала, как часто раздумывала над ответом. Но одно она знала точно: никакого ответа у нее не было. Всё, что она делала - это нахаживала круги, стирая ноги в кровь, и просто… просто думала. О чём? Она и сама не ведала. Мысли не имели чётких очертаний, они текли хаотично, перескакивали от одного к другому, но все неизменно возвращались к прошлому. Как река, что упрямо ищет своё русло. Сожаления всплывали одно за другим, будто застарелые раны, которые она так и не дала себе времени исцелить. Каждый её выбор, казалось, стоял перед ней живым напоминанием: где-то сломанное доверие, где-то чужая кровь, где-то собственное бессилие. Она помнила слишком многое. И каждое воспоминание имело вес. Она думала о том, сколько раз пыталась доказать себе, другим, всему миру, что достойна большего, чем отведённая ей роль. Но стоило ли это того, чтобы потерять себя на этом пути? Сколько сил она потратила, сколько ночей отдала бессонным размышлениям о том, кем должна быть, а не кем хотела стать? Её внутренние суждения становились всё строже, чем любой суд. В её мыслях не находилось места оправданиям. Лишь холодный анализ. Шаги и их последствия, слово и чья-то боль, выбор и очередная потеря. Она ловила себя на том, что всё больше склоняется к тому, будто жизнь её состояла из последовательности неправильных решений. Не потому, что она была слаба. А потому, что слишком часто руководствовалась сердцем там, где требовался расчёт. Или, наоборот, подавляла сердце, когда оно единственное подсказывало верно. И теперь… теперь, когда Какаши оставил её с этим вопросом, она впервые ясно ощутила, что дело не только в нём. Не только в его чувствах, не только в её страхе. Вопрос был глубже, он касался самой её сути.  

Кто она? Что она выберет? Не ради него, не ради долга, а ради себя.

И это пугало куда больше, чем любое сражение, которое она когда-либо вела. Слово «замуж», казалось, несло за собой целую лавину. Не просто союз. Не просто клятву. А выбор, который свяжет её судьбу неразрывно, окончательно. «Разве я готова? Разве имею право?» — мысленно бросала она себе вызовы. — «Сколько ошибок я сделала раньше? Сколько раз предавала собственное сердце? Сколько людей потеряла, потому что не знала, как выбрать правильно?» Она закрыла глаза и почувствовала, как грудь сжимает, словно от удушья. В памяти всплывали лица близких, врагов и тех, кого уже нет. Каждый выбор привел к утратам. И теперь от неё требовали снова выбирать. «Замуж за него… за короля. За Какаши. Не просто мужчину, который коснулся моего сердца, но властителя, чьё слово определяет судьбу целого королевства. И если я скажу «да»… это будет не только моё «да». Это будет шаг, который изменит всё вокруг. Я не имею права смотреть на это, как на простое желание женщины…» Она злилась на себя за то, что не могла ответить сразу. Злилась за слёзы, что так легко предали её. Злилась за то, что позволила его прикосновению: тёплому, осторожному, бережному, лишить себя воли хоть на миг. «Но если я скажу «нет»?» — эта мысль ударила сильнее, чем любая из ран. — «Что я потеряю тогда? Сохраню свою гордость ? Свою свободу? Или потеряю его… навсегда?» Внутри бушевало больнее любой раны: борьба между долгом и желанием, между прошлым и настоящим, между страхом и надеждой. Думая обо всём этом, Сакура и не заметила, как забрела в знакомый участок. Возможно, подсознательно её душа хотела думать обо всём этом в уютном и безопасном для себя месте. Поэтому ноги привели её сюда. В дом Наруто. И прежде чем она это осознала, то уже постучалась в дверь. Харуно подумала, что самое время сбежать, пока дверь не открыли, пока не станет действительно поздно. Генерал уже повернулась спиной от двери, как услышала щелчок, а затем скрип открывающейся двери.       — Госпожа Харуно? — услышала за спиной нежный, ласкающий голос Хинаты и повернулась.       — Не нужно формальностей, — неловко закашлявшись, Сакура обернулась. — Я решила заскочить и повидаться с вами. Надеюсь, не сильно помешала?       — Ну что вы, — тепло улыбнулась Хината, пропуская гостью домой. — Но Наруто нет дома. Ничего?       — Я пришла увидеться с вами и Боруто. Я ведь обещала! — нервно рассмеялась Сакура, заходя внутрь. Ей было неловко, и мысленно она уже тысячу раз прокляла себя за столь опрометчивый шаг. — Боруто ведь не спит?       — К сожалению, спит, — с досадой в голосе ответила Хината, тем временем направляясь на кухню. Харуно следовала за ней, как дитя, следовавшее за матерью в незнакомом месте. — Садитесь. Мы можем поболтать до его пробуждения. Сакура кивнула, усаживаясь возле кухонного стола.       — Налить вам чаю? — поинтересовалась хозяйка и, получив согласие, поставила чайник вариться. Сакура молчала. Не знала о чём говорить. Она лишь хотела провалиться под землю и там жить.       — Госпожа Хината… — начала была она, как её тут же прервали.         — Вы же сами просили меня не соблюдать формальностей, так почему же сами не прислушиваетесь к себе? — в её голосе не было укора, лишь материнское снисхождение. Похоже, Хината уже догадалась, что её что-то гложет, но не стала допытывать.       — Да. Ты права. Я просто… Просто не знаю, как себя вести. У меня никогда не было подруги своего возраста. Да и не своего тоже не было. В общем, я хочу сказать… э-э…. что… Несвязную речь розоволосой прервал тихий и мелодичный голос Хинаты. Она, элегантно прикрыв рот, смеялась. Сакура впервые слышала такой чистый и искренний смех. Он был легким, будто дуновение ветра, что рассеивает грозовые тучи, и в то же время звенел в ушах, как колокольчик, наполненный нежностью. В этом звуке не было ни тени насмешки. Лишь теплая, тихая радость, которая исходила из самой души. Харуно замерла, забыв на миг о собственных словах. Её грудь сжало странное чувство: весь мир вокруг стал мягче, светлее, уютнее, а её неловкость растворилась в этой доброй мелодии.       — Прости, Сакура, — мягко проговорила Хината, заметив её удивление. — Просто ты так искренне говоришь. Это самое ценное, что можно услышать. Сакура невольно коснулась кончиками пальцев волос у виска, смущенно отводя взгляд. Так по-доброму смеялась лишь её мама в том лугу, когда была еще счастлива.       — Тогда я буду первой.       — А? Что? — Сакура замерла, её брови дрогнули от непонимания. Она ожидала услышать всё что угодно: ещё один вопрос, осторожный намёк, даже укор. Но слова Хинаты прозвучали иначе, теплее, чем можно было подумать вначале.       — Я буду твоей первой подругой, — уточнила Хината, и её голос зазвенел так искренне, что у Сакуры сжалось горло.       — Подругой?.. — переспросила она, пробуя это слово на вкус, не веря, что оно может относиться к ней. Хината кивнула. Её улыбка осталась такой же мягкой, как и всегда. Она не знала, как ответить. Слова будто застряли, и Сакура лишь крепче сжала пальцами прядь у виска, стараясь удержаться за привычную сдержанность. Но в глубине души, там, где всегда было пусто и холодно, впервые за долгое время теплом отозвались чужие слова.       — Тогда… Позаботься обо мне, Хината. Девочки легко рассмеялись и принялись обсуждать насущные темы: о быте, об уходе за ребенком, об армии. Вдоволь проболтались о Наруто. Сакура хотела выведать у Хинаты все его минусы, но она, похоже, умрет раньше, чем скажет что-нибудь плохое в сторону своего мужа.       — Он был обычным рядовым и точно знал, что не сможет жениться на мне, дочери аристократа. Я убеждала его, что смогу убежать вместе с ним. Неважно куда – главное вместе. Но Наруто был непоколебим. Ему было важно дать мне всё самое лучшее, важно, чтобы моя родня одобрила наш брак. Чтобы мы были не беглецами, а достойными гражданами своей страны. Поэтому он дослужился до Генерала, получил немало заслуг за свои подвиги, прошел через ужасные испытания моего непробиваемого отца и, наконец, женился на мне. Нежная улыбка озарила её лицо во время рассказа. И хоть бывшая Хьюга рассказывала о тяжелых временах, казалось, для неё это были лишь хорошие воспоминания.       — Теперь всё это позади. У нас есть прекрасный сын, и мы счастливы. Так, как я могу отозваться о нём плохо, когда он сделал для меня столько, что слов не хватит.       — Действительно, — снисходительно выдохнула Сакура, — Такую любовь, как у вас, трудно будет сыскать.       — Почему же? — искренне удивилась Хината. — А как же твоя любовь с Его Высочеством? Сакура, казалось, споткнулась на ходу. Её глаза широко распахнулись, взгляд метнулся к Хинате, но тут же отшатнулся, словно наткнулся на что-то запретное.       — Ч… что? — выдохнула она слишком резко, почти сорвавшись. В висках зашумело, в груди вспыхнуло тревожное, непривычное тепло. Щёки мгновенно запылали, и Сакура в смущении отвернулась, прижимая ладонь к лицу, будто это смогло бы скрыть внезапный румянец.       — Н-не говори глупости, Хината! — торопливо заговорила она, и слова посыпались как горох.       — Это же… это же невозможно, я… я всего лишь… Он король, а я… ну, то есть… между нами вообще ничего нет! И не может быть! Да и… — она запуталась в собственных возражениях, ощущая, как каждое произнесённое слово только сильнее выдаёт её смятение. Сакура прикусила губу, зажмурилась, чтобы заставить себя замолчать. Но румянец не уходил, наоборот, только разгорался, выдавая всё, что она так старательно пыталась спрятать. Хината удивлённо приподняла брови, но её взгляд оставался мягким и тёплым. Она слушала сбивчивую тараторку Сакуры. И ей казалось, что Узумаки читала в ней больше, чем та сама готова была признать. Когда розоволосая наконец осеклась, прижимая ладонь к губам, Хината слегка склонила голову набок и улыбнулась светло и спокойно, с едва заметной тенью лукавства.       — Прости, — произнесла она тихо, её голос звучал так нежно, что не мог обидеть, — я не хотела смущать тебя. Просто… иногда со стороны видно больше. Сакура почувствовала, как щеки вспыхнули ещё сильнее, и замотала головой.       — Да… да ничего со стороны не видно! — поспешно возразила она, но голос дрогнул, а глаза упрямо ускользали в сторону.   Хината мягко рассмеялась, прикрыв рот ладонью. И тут хозяйка дома заметила, как атмосфера слегка изменилась. Совсем чуть-чуть. Практически не заметно. Однако Хината была женой и матерью, и такая незначительная вещь могла соскользнуть из чужих глаз, но только не её.       — Что-то произошло между вами? — осторожно спросила та. Сакура молча склонила голову и не стала отвечать. Хината её не торопила. Если та не будет готова рассказать, она знала, что не будет допытываться. И спустя некоторое время тишины Сакура заговорила, так и не подняв голову:       — Он… — голос Харуно дрогнул, словно на краю бездны, и она сжала ладони в коленях так сильно, что костяшки побелели. — Он задал мне вопрос… такой, на который я не знаю, как ответить. Слова вырывались из неё медленно, что, казалось, приходилось вытаскивать их изнутри силой. Горло пересохло, и дыхание сбивалось. Хината наклонила голову чуть ближе, но не приблизилась слишком близко, мягко позволяя Сакуре чувствовать её присутствие, не давя.       — Вопрос? — её голос прозвучал осторожно, с ноткой тихого участия. Сакура сжала губы, пытаясь не сорваться. Она боялась смотреть в глаза Хинате, потому что знала, что увидит там лишь спокойствие и принятие, а это может прорвать плотину, за которой она скрывала свои сомнения.       — Он… предложил… — голос почти сорвался, и ей пришлось на мгновение зажмуриться, — предложил подумать о браке. Сердце гулко ударило в груди, подтверждая значимость сказанного. Хината слегка распахнула глаза от удивления, но почти сразу вернула себе мягкое выражение лица. Она чувствовала, насколько хрупкой стала Сакура в этот момент, и не хотела ранить её поспешной реакцией.       — И ты… — тихо произнесла она, — не знаешь, что ответить. Сакура кивнула, всё ещё не поднимая головы. Внутри неё разрасталось что-то мучительное: смесь надежды и страха, тепла и сомнений. В груди тянуло, будто слова Какаши пустили в её сердце корни, и теперь они переплетались с каждой мыслью, с каждым воспоминанием.       — Я… — Сакура прикусила губу, сдерживая слёзы. — Я не знаю, заслуживаю ли я… его. И не знаю, имею ли право думать о себе, когда у меня есть долг перед столькими женщинами. Все, кого я когда-либо любила, тонули в болоте, словно… словно на мне родовое проклятье и я… я так боюсь, что потеряю еще и его. Но я боюсь не только этого. Мне страшна та ответственность, что лежит у него на плечах. Я боюсь, что став его женой, я не смогу удержать эту ношу. Боюсь, что она меня раздавит, и я разочарую Какаши. Её голос сломался, и она сжалась, пытаясь спрятаться от самой себя. Хината протянула руку и осторожно накрыла пальцы Сакуры своей ладонью. Тепло этого простого прикосновения рассеяло часть тьмы.       — Сакура, — сказала она мягко, — ты имеешь право на счастье. Даже если оно приходит не тогда, когда ты его ждёшь. Розоволосая всё же подняла глаза, и в её взгляде отразилось удивление и благодарность, но и беспокойство тоже, слишком сильное, чтобы исчезнуть от одних слов. Хината уловила это смятение и улыбнулась чуть теплее, чем прежде, пытаясь согреть этим холод, поселившийся в сердце Сакуры.       — Ты ведь чувствуешь, правда? — тихо спросила она, не отводя взгляда. — Чувствуешь к нему нечто большее, чем долг или благодарность. Сакура резко вдохнула. Казалось, эти слова сорвали покров с её мыслей. Щёки мгновенно вспыхнули, и она отшатнулась чуть назад, но пальцев Хинаты не отняла.       — Я… — слова застревали в горле. — Я не могу… не должна… Он король. А я… я слишком много ошибок сделала, чтобы позволить себе… Глаза Хинаты потеплели, и она мягко сжала её руку.       — Ошибки совершают все. Но именно поэтому мы и ищем того, кто сможет увидеть нас сквозь них, а не вместо них. Сакура закусила губу, боясь, что если скажет хоть слово, то сорвётся. Щёки пылали всё сильнее, а сердце неслось галопом. В голове крутились его слова, его взгляд, его поцелуй в лоб – слишком много всего, чтобы отвернуться, и слишком страшно, чтобы признать.       — Я… я чувствую… — наконец, выдохнула она, и голос её задрожал так, что, казалось, в этом признании было больше храбрости, чем во всех боях, что она прошла. — Но я боюсь, Хината. Боюсь, что если сделаю шаг, потеряю всё, за что боролась до этого.   В её глазах блеснули слёзы, и она отвернулась, стыдясь своей слабости.   Хината же не осудила, не перебила — лишь улыбнулась едва заметно и произнесла так, словно произносила заклинание:       — Иногда именно в том, чтобы сделать шаг, и есть твоя настоящая сила.   Сакура вздрогнула от этих слов. Они зазвенели в ней отголоском чего-то, чего она давно боялась признать. Она прижала ладонь к груди, где колотилось сердце, и впервые за долгое время позволила себе задуматься: а вдруг… она действительно имеет право на это чувство?  

***

 

Это было похоже на бескрайний сон. Дереализацией, где всё казалось ненастоящим. Впервые за очень долгие годы он оказался здесь. Вернулся туда, куда он и шагу бы не ступил. Но всё изменилось, стоило ей вторгнуться в его жизнь вновь. Это произошло в день турнира, куда он пошел ради чистого азарта. Простого любопытства. Однако Учиха и не ожидал, что простое, ничем не примечательное соревнование поселит столько смуты в его сердце.  Это всё было из-за неё.   Из-за этой чертовой девчонки Саске оказался здесь. В этой оружейной. Куда не ступала ничья нога уже многие годы. Пыль осела буквально везде. Куда ни глянь, всё было в сероватом оттенке. Неистово хотелось чихнуть, но он сдерживал этот порыв. Иначе это выглядело бы максимально нелепо.    «Бывший воин, гроза всех врагов, сейчас чихает, заходя в свою же оружейную».    Смех, да и только.   Особенно больно было при виде его верного кусанаги, полностью покрытого пылью и ржавчиной. Воистину, трагедия. Этот меч сопровождал его везде с двенадцати лет. Служил верой и правдой. И вот чем ему отплатили, навсегда закрыв его в темной и сырой комнате. Он достался ему от брата. Самый значимый его подарок. Его наследие. Сердце вновь защемило от боли, от груза ответственности и неоправданных ожиданий. Все накопленное вновь хотелось вырваться из его ядра, причиняя неописуемую боль. И всё, чего хотел Саске после этого — вновь закрыть эту чертову дверь на замок и больше никогда не пытаться ворошить эти травмы. Но он не мог больше всё оставить как есть. Сакура дала ему надежду. Шанс вернуться на прежний путь. Вернуться туда, где его всё еще ждали его брат и Наруто. Где ждала она. Крепче сжав руки в кулаки, Саске зашел за порог и приблизился к кусанаги, вывешенному на стене. Вытянутая рука дрожала, но упорно тянулась к нему. И, наконец, выхватив меч, брюнет крепче схватился за него и протянул к себе. Смотря на родной кусанаги в своих мозолистых руках, Саске с искренностью мог признаться в том, что он скучал. Как же скучал по этому ощущению тяжести на руках.       — Прости меня, кусанаги, что бросил тебя здесь. Прошептав признание, Учиха обнял свой меч, не думая, не считая, что это странно. Лишь сейчас, обнимая кусанаги, он чувствовал себя по-настоящему полноценным. И хоть мужчина еще не был готов вытащить меч из ножен, он уже понимал, что первый шаг к возвращению на прежний путь, уже сделан. Такой маленький, но такой важный шаг.       — Ты всё же вернулся к нему, — раздался сзади голос брата, заставив вздрогнуть, и резко обернуться в его сторону. — Долго же ты, Саске. Итачи улыбался. Глаза его, несмотря на обильные морщины возле них, блестели. Он улыбался так тепло, что сердце его в миг защемило.       — Итачи… — голос Саске прозвучал хрипло, будто за годы он разучился произносить это имя. Оно отозвалось в груди болью и теплом одновременно. Итачи сделал несколько медленных шагов вперёд, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Между ними повисла тишина: не неловкая, а густая, тяжёлая, наполненная всем тем, что когда-то было не озвучено. Столько лет они жили на противоположных берегах, бросая камни в воду, но ни разу не решаясь войти в неё, чтобы встретиться посередине. Саске почувствовал, как пересыхает горло. Он сжал рукоять кусанаги, чтобы та смогла удержать его от того, чтобы дрогнуть.       — Я вернусь, — начал он, но голос сорвался. — Обязательно вернусь и догоню тебя. Итачи тихо выдохнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталую нежность.       — Конечно, — ответил он просто. — И я помогу тебе в этом. Эти слова прорезали воздух, как первый луч света после долгой ночи. Саске не знал, как реагировать. Злиться, благодарить, отвернуться? Всё внутри было переплетено - вина, уважение, страх, любовь. Он стоял, не в силах поднять глаза, пока не ощутил лёгкое прикосновение. Итачи положил руку ему на плечо.       — Пока ты всё ещё способен сожалеть, значит, живёшь не напрасно, — произнёс старший брат тихо. — И хоть ты уже достаточно взрослый, в тебе всё ещё есть тот мальчишка, что когда-то тянулся ко мне, — он запнулся на секунду, будто не знал или, возможно, просто стеснялся донести свою мысль вслух. Всё же решившись, он вскинул голову и с нежностью в голосе произнес: — Я рад, что он жив. Старшему брату больше ничего и не нужно. Саске невольно вскинул взгляд. Итачи улыбался по-прежнему мягко, спокойно, с тем самым выражением, которое Саске помнил с детства. От этой улыбки, от которой раньше хотелось отвернуться, теперь пронзало насквозь.       — Ты… слишком легко прощаешь, — выдохнул он, и губы дрогнули. Саске отвернулся, дабы старший Учиха не заметил красноту его щёк. — Я не заслужил.       — Никто из нас не заслужил, — мягко ответил Итачи. — Но иногда нужно просто принять всё таким, каким оно есть. Они стояли в тишине. Два воина, два брата, два зеркала, отражающих друг друга сквозь годы боли. Между ними не было ни былого гнева, ни высоких слов — лишь усталость, понимание и странное, хрупкое чувство, которое, возможно, было тем самым, что всегда называли братской любовью. Саске впервые позволил себе не отводить взгляда.       — Спасибо, — прошептал он почти неслышно. Итачи кивнул, чуть коснувшись рукояти кусанаги.       — Благодари не меня. Благодари того, кто помог тебе вспомнить, зачем ты живёшь. На секунду Саске замер. Он понял, кого брат имеет в виду. В груди вспыхнуло знакомое тепло, и лицо Сакуры словно ожило перед глазами. Тогда, во время её сражения, где Неджи едва не убил её, единственной его мыслью было то, какая же она дура. Никогда не знает, когда надо остановиться, не понимает, где её место, что эту череду жизни не изменить. Его бесило её упорное сопротивление потоку, непослушание судьбе. Эти жалкие попытки что-то изменить в её жизни выворачивали его наизнанку. Возможно, он завидовал из-за того, что сам он был не способен изменить свою жизнь, что потерял эту возможность. А она, как дура, не имея страхов, шла напролом, не понимая, что судьба и её однажды настигнет и сотрёт. Уничтожит. Как уничтожила его. В те секунды, когда он действительно хотел этого, Саске ругал себя. Ненавидел, осознавая, сколько же желчи в нём есть. Он видел, как Неджи целенаправленно уничтожал её волю, он чувствовал блаженство, понимая, что на этом её ненужная борьба, наконец, закончится. А Саске вздохнет с облегчением от осознания, что он не единственный, кто сдался. Но та никак не сдавалась. Каждый раз вставала, как бы больно ей ни было, как бы её ни ранили, она упорно вставала вновь. И в тот миг, когда Сакура с дрожащими ногами и руками, едва удерживая меч и сознание, истекая кровью, встала в последний раз, в нём что-то неминуемо щелкнуло. Тогда брюнет еще не понимал, что это было. А сейчас, крепко сжимая меч в руках, кажется, догадывался.       — Я поблагодарю её лишь тогда, когда буду стоять перед ней с обнаженным, кровавым мечом, — не мигая, твердым голосом произнес Саске, сжимая рукоять кусанаги так, что побелели пальцы. — Лишь тогда я смогу отблагодарить её с честью.

***

Сакура стояла на вершине башни. Той самой, где несколько дней назад мир для неё перевернулся. Внизу медленно затихал город, шум улиц таял в вечернем воздухе, а солнце, словно уставший воин, клонилось к горизонту, оставляя за собой дорожку из золота и алого света. Закат был неярким, но густым, как растопленное вино. Небо переливалось мягкими оттенками розы, янтаря и фиолетовой тени. Ветер касался щек. Он был лёгким, почти ласковым, но с ноткой прохлады, предвещающей грядущую ночь. Он поднимал выбившиеся пряди её волос, и они тихо трепетали, ловя последние лучи умирающего солнца. Харуно облокотилась на холодный каменный парапет. Под пальцами чувствовалась шероховатость камня, пропитанного историей. А в ней, наоборот, всё было зыбко, живо, тревожно. Она ждала.   В груди жило странное чувство — смесь ожидания и тихого страха. Сердце то замирало, то начинало биться чаще, напоминая, что время идёт, а он всё не приходит. Сколько уже прошло? Пять минут? Десять? Или вечность? Её взгляд скользнул по линии горизонта. Туда, где небо встречалось с землёй, где в последний миг солнце боролось с надвигающейся тьмой. Этот закат был похож на неё: упрямый, противоречивый, полный света и печали. Она вспомнила, как стояла здесь, рядом с ним. Его голос звучал спокойно, однако в глубине чувствовалось то же самое волнение, что теперь жгло её. Его вопрос, тот самый, который перевернул её душу, до сих пор эхом отзывался в мыслях.  

«Ты выйдешь за меня?»

  С тех пор всё изменилось. Даже воздух здесь казался другим. Каждый вдох отдавался в груди тяжёлым, почти болезненным ожиданием. Сакура посмотрела вниз: город утопал в золотых бликах. Там, где-то среди теней, был он. Может, поднимется сейчас? Или… нет? И всё же она ждала.  Потому что в этом закате, в этом мгновении было всё: и её прошлое, и страх, и надежда, и то чувство, которое она боялась назвать любовью. Она стояла на краю света, между днём и ночью, между «да» и «нет», и ждала, когда тьма, либо он, сделают первый шаг.         — Долго ждала, Сакура? — послышался бархатный голос возле уха. Теплые руки крепко обвились на её талии. Удерживая так сильно, словно боялись, что девушка сбежит. Осознание этого вызвало мимолетную улыбку на её губах.    Сбегать сегодня она не собиралась.         — Какаши, ты любишь меня? — она почувствовала, как мужчина едва заметно вздрогнул от неожиданности вопроса, плотнее прижался к ней со спины и глубоко вздохнул запах её тела возле шеи. Не дожидаясь ответа от него, невзирая на похотливое удовольствие, она заговорила вновь. — Я вот люблю тебя до безумия. Настолько, что готова встать рядом с тобой на этом тернистом пути. Стать твоей королевой.    Губы, что блуждали по её тонкой шее, ушной раковине, резко остановились. Монарх неверяще уставился на неё. Отчаянно ухватившись за её плечи, Какаши повернул девушку лицом к нему и упрямо смотрел в её изумрудные очи. Наверное, ждал какого-то подвоха, розыгрыша, обмана.  Но их там не было. Лишь чистая правда, продиктованная из недр самого сердца.         — Я люблю тебя, Какаши. Я готова ради тебя и ради своих целей взобраться на трон, обрести власть и вместе с ней удушающую ответственность, — упрямо продолжала говорить та, не чувствуя боли на своих плечах.          — Сакура… — прошептал он, шагнув ближе. Голос его стал низким, хриплым, в нем дрожали едва сдерживаемые чувства.         — Но перед этим ты должен услышать одну историю обо мне и только тогда решить, ты хочешь взять в жёны такую грешницу, как я, — твердо произнесла Сакура. Взгляд не дрогнул под гнетом темных очей. Когда она заговорила о грехе, он едва заметно качнул головой.         — Мне не важно, что ты сделала в прошлом, чтобы это ни было. Я грешник не меньше тебя, Сакура. И если нам гореть в аду, то пусть сгорим вместе.   Она резко выдохнула. Эти слова выбили из нее весь воздух. Слезы защипали глаза, но Сакура сжала зубы, отказываясь позволить им пролиться.         — Послушай меня! — выкрикнула она с неожиданной силой, прерывая его. Голос, полный страха, гнева и отчаянного желания быть понятым, звенел. — Ты не понимаешь, Какаши! Это не просто ошибка, не слабость! Этот грех… он другой. Он не дает мне покоя. Он — часть меня, часть, за которую я ненавижу себя!   Какаши не двинулся. Лишь тихо выдохнул, опуская взгляд, борясь с собственными демонами. Потом снова поднял глаза, и в них Сакура увидела что-то, от чего вся её решимость дрогнула. Безусловную веру.         — Тогда расскажи, — сказал он почти шепотом. — Позволь мне быть рядом, даже если ты сама себе этого не прощаешь.   Она закрыла глаза. Сердце билось слишком громко. И где-то глубоко внутри, под слоями боли и вины, мелькнула крошечная искра. Надежда, что, возможно, после этой ночи она сможет впервые за долгое время дышать свободно.         — Это было после того, как окончив обучение, я ушла из армии.   Несколько лет тому назад   Будучи Хару, имея знания, полученные в армии, Сакуре не составило особого труда пробиться в наёмники. Трудно было другое: найти тех подонков, что уничтожили её жизнь, так же выполнять задания. А именно — убивать людей. В королевстве было много темных гильдий, занимающихся работорговлей, подпольными аукционами, наркоторговлей и самым распространенным — убийствами. Этот темный мир сильно отличался от того, что она привыкла видеть. Здесь правили алчность, жадность, корысть и бесчеловечность. Если ты милосерден, то этот мир не для тебя. С иронией на устах она думала о Наруто, который здесь не продержался бы ни дня.         «Оно и к лучшему» — думала она и отсекала все мысли о прошлом годе. Самом лучшем за последние несколько лет.   Сакура не смогла пробиться в одну из лучших гильдий из-за отсутствия опыта, что не могло не огорчать. Ведь там платили хорошо. Достаточно, чтобы она смогла воспользоваться услугами информационной гильдии и найти тех подонков. Поэтому, скрипя зубами, ей пришлось пойти туда, где платили более-менее приемлемо, чтобы набраться «опыта».  Задания, полученные там, были, как ни странно, сносными. Да, ей приходилось убивать, но убивала она лишь провинившихся: жадных, до омерзения похотливых уродов. Поэтому свое первое убийство ей не запомнилось. Да, ей было плохо от запаха свежей крови, от звука разорванной плоти, но от осознания, что она избавила мир от еще одного отброса, ей тут же становилось легче. Таким образом, марая руки о крови, она копила деньги. Деньги копились вместе с душами умерших, но пока она преследовала свою цель, ей это было неважно.         — Этих денег не хватит для твоего запроса, дорогуша, — голос незнакомца раздался словно сквозь ржавое лезвие, задевая слух, заставляя кожу покрываться мурашками. Он был неприятно вкрадчивым — не громким, не грубым, но таким, от которого хотелось отступить, спрятаться, заткнуть уши, лишь бы не слышать. — Твой запрос слишком сложный. Тяжело найти неизвестных людей, опираясь лишь на твоё описание. Ни имени, ни ранга — ничего.   Сакура непроизвольно напряглась. Сердце дернулось, узнав опасность раньше разума. Она медленно подняла взгляд  и встретилась с парой холодных, слишком внимательных глаз. В них не было ни злости, ни ярости, но что-то гораздо хуже. Там был расчет, интерес и едва уловимое удовольствие от её смущения.       — Тяжело найти или тяжело захотеть? — произнесла она, стараясь скрыть раздражение в голосе. Но оно все равно вскрылось: едва заметно, как натянутая струна.       — Ах, — упитанный мужчина усмехнулся, чуть склонив голову. — Вот теперь говоришь правильно. Только вот дело, боюсь, не в деньгах. Твоя просьба… требует несколько иного рода платы.   Он сделал шаг ближе. Мягкий, почти бесшумный, но воздух стал гуще, тяжелее. То ли это было от нехорошего предчувствия, то ли от мерзкого запаха гнили из его рта.         — Иного рода платы? — повторила она тихо, стараясь не выдать напряжения. — Что ты имеешь в виду?         — Всё просто, дорогуша, — протянул он, и голос его стал мягче, но от этого только страшнее. — Иногда, чтобы получить желаемое, нужно заплатить чем-то, чего не купишь золотом. Например… собой.   Внутри Сакуры что-то оборвалось. На секунду ей показалось, что время застыло, что всё вокруг потускнело. Только его голос остался шипящий, липкий, как яд.         — Но я же мужчина.         — И что? В нашем бизнесе не имеет значение пол. Главное хорошая дырка, которую можно безостановочно трахать. Да, и между нами, парнями, скажу, что парней трахать интереснее. У них задница сжимается лучше. А ты у нас еще и на девчонку смахиваешь, идеальное комбо, — сказав это, он провел своими скользкими от пота пальцами по её руке. И от этого Сакуру передёрнуло.   И всё же, несмотря на хищное давление этого голоса, она подняла подбородок и ответила холодно, сдержанно:         — Тогда тебе придется остаться без сделки. Моей души в твоем списке не будет.   Его усмешка стала чуть шире.         — Посмотрим, дорогуша. Иногда самые благородные обещания ломаются под нуждой. Но если ты так хочешь платить золотом, то так уж и быть, найду я твою цель за тридцать золотых.         — Тридцать?! – Ошарашенно вскрикнула Харуно, позабыв, что она притворяется мужчиной. — Да, я не наскребу эту цифру, даже если буду работать два года без продуху!         — Это уже не мои проблемы, — пожал плечами мужчина и уселся на свое потертое кресло. — Либо плати тридцать золотых, либо плати телом.    Её сердце билось в висках, но взгляд не дрогнул. Сакура знала: игра только началась.         — Хорошо, я достану эти деньги, — Сакура развернулась, чтобы выйти из этого затхлого помещения, как её вновь окликнули.         — Ты мне понравился, поэтому я тебе кое с чем помогу. Иди в гильдию «Стервятник» и скажи, что ты пришел по моей рекомендации. Кодовое имя — «Черный глаз».         — С чего такой жадный и расчетливый человек решился мне помочь? — подозрительно скосила на него глаза девушка.         — Простой азарт. Мне просто интересно, насколько далеко ты продвинешься, — злобно расхохотался мужчина. Он что-то еще хотел сказать, но Сакура поспешила выйти оттуда, направляясь в место, которое он назвал. И хоть эта тварь раздражала её даже больше, чем весь остальной мусор в её окружении, от подарка, что он ей предоставил, та не собиралась отказываться.   «Стервятник» — это лучшая наёмная гильдия в округе, и работать там могут лишь лучшие из лучших. Несколько заказов от этой гильдии и тридцать золотых у неё будут в кармане. Она уже год вариться в этом дерьме, пару заказов будут для неё сущим пустяком. Так она думала, по крайней мере. Вопреки ожиданию, услышав кодовое название, её действительно легко приняли. Однако предчувствие нечто зловещего преследовало её всё время, пока она находилась среди этих людей. Ей не нравилось это здание, эти люди, их насмешливые взгляды, непрекращающийся лепет о ней, как о новичке. Здесь было небезопасно, даже если ты был мужчиной.   Держа ухо востро, Сакура направилась прямиком к главному, чтобы получить задание. Ей не хотелось тянуть с этим. Хотелось поскорее найти этих ублюдков и убить их настолько мучительно, насколько позволит её душа.   Тогда, она еще не догадывалась, на что будет способна её истерзанная душа.   Зайдя в кабинет, предчувствие чего-то ужасного, накрыло её с головой. Держа руку на своем мече, она приблизилась ко столу, где сидел худощавый мужчина, лет пятидесяти. Правая половина его лица была полностью забинтована, а единственный глаз, направленный на неё, колол острее любого ножа. Его костлявые руки едва ли могли поднять меч, так чего же она боялась, что холодный пот тёк на её висках?         — Так ты и есть тот самый Хару, которого посоветовал тот жиртрест? — гадко усмехнулся мужчина, просканировав её одним глазом. — И зачем ты пришел?         — Как и все — заработать денег, — Сакура удивилась, что смогла скрыть дрожь в голосе. Ей было страшно находиться рядом с этим мужчиной. Животные инстинкты кричали ей бежать.         — Как и все? — ухмыльнулся мужчина, скрестив руки на груди. — Здесь лишь малая часть приходит ради денег. «Стервятник» — место самых отбитых отбросов, готовых взяться за самую грязную работу только ради забавы. Им нравится убивать, трахать и выпивать. Это всё ради чего они сюда приходят. Тебе, мальчишка, тут не место.         — Мне нужны деньги, а тут платят хорошо. Это всё, что меня интересует. Мне нужна лишь работа.         — Работа, говоришь? — хмыкнул тот.       — Дайте её мне, и дело с концом. Я не так плох, как вам кажется.         — Что ж, раз ты так настаиваешь, — хрипло произнес мужчина и поднялся с места. — Следуй за мной.   Не дожидаясь согласия, он вышел из своего кабинета через другую дверь, потайную, как вскоре оказалось. Сакура последовала за ним без лишних слов. Сердце её отчаянно плясало в грудной клетке, умоляя покинуть это место. Но она продолжала упорно следовать за ним. Мужчина едва передвигался, он опирался на трость при ходьбе, и из-за этого у девушки подкрадывалось сомнение о том, как он держит такую большую организацию с таким-то телом. Между тем, они спускались всё ниже по подземным туннелям. Воздух становился всё холоднее, плотнее. Сакура чувствовала, как от влажных каменных стен тянет сыростью, а с потолка временами капала вода: медленно, ритмично, как чей-то ленивый отсчёт времени. Шаги гулко отдавались в узком проходе, и этот гул проникал в саму грудь, вторил биению сердца. Пламя факела, который держал мужчина, трепетало, отбрасывая на стены вытянутые тени. Они извивались, скользили, живя своей жизнью. Сакура машинально натянула капюшон плотнее: не столько от холода, сколько от ощущения, что за ними кто-то наблюдает. В глубине тоннеля веяло чем-то чужим, древним и недобрым.         — Куда мы идем? — не выдержав давления, наконец, спросила Харуно. Эхо её голоса тут же скользнуло по стенам тоннеля.         — Наберись терпения, мальчишка, — строго отчеканил мужчина, даже не повернувшись. — Прежде чем приступить к работе, тебя ждет небольшое испытание. Это не входило в её планы. Она и не думала, что ей придется сделать что-то мерзкое, а ей точно придется, не получив за это деньги. Весь оставшийся путь она думала о том, какое же испытание её ждет впереди. Однако сколько бы та не думала, Сакура ни за что бы не догадалась, что её будет ждать подобный исход. Когда они дошли до места назначения, их встретил громадный охранник, которого она вряд ли сможет победить в честной борьбе. Услышав приказ господина, тот сразу же открыл замок от железной двери, и та со скрипом отворилась. То, что ждало её дальше, наемница и гадать не смела.    Стоило ей зайти за дверь, как в нос ударил запах мертвецов, их гнилой плоти. Перед ней раскинулись множественные тюремные камеры, в которых обессиленно лежали множество девушек и парней. Смешанный запах немытых тел, спермы и крови въелись в ноздри, и её тут же затошнило.   Быстро отвернувшись, Сакура выблевала сегодняшний прием пищи. Это было отвратительно. Хрипы и вздохи удовольствия вперемешку с агонией слышались отовсюду. Хлюпанье мокрых тел во время соития навсегда отпечатались в её памяти. Это напомнило день, когда её мать изнасиловали перед её глазами. Оттуда доносились такие же звуки.         — Слабак! Да, ты не способен даже выдержать этот детский утренник. Как ты собираешься работать на меня, будучи таким бесхребетным?! — кричал на нее мужчина, и от его голоса, этих бесстыжих слов, её затошнило лишь сильнее. Но ей пришлось вернуть себе былое самообладание, иначе она не сможет отомстить.   Вытерев рот тыльной стороной руки, Сакура решительно глянула на него, показывая свою решимость.         — Так-то лучше, — хмыкнул тот и двинулся дальше. Девушка проследила за ним, стараясь не смотреть по сторонам. Не видеть, как похотливые мужчины насилуют давно изношенные тела, не слышать чрезмерно громкие стоны, не смотреть в глаза тем, кто будет смотреть на неё с мольбой в ответ. Нет, чтобы не спасти. Они хотят смерти. Лишь так их души, наконец, обретут покой.   Она шла вперед, прекрасно осознавая, что не сможет их спасти. Никакого альтруизма в её мире больше не существовало. Ее двигало вперед лишь желание отомстить.  

Она не спасет их так же, как никто не спас её.

Проследив за ним, она остановилась возле еще одной комнаты, куда вошел мужчина. Она отличалась от того места уже тем, что тут была деревянная дверь. А обилие факелов делало это место не настолько сырым, как было до этого. Одной рукой толкнув дверь, другой она держала меч, лежащий сбоку. Харуно ожидала здесь прятавшегося убийцу, поэтому была наготове вытащить меч в любую секунду. Но какого же было её удивление, когда вместо убийцы в центре комнаты оказалась голая девушка с кандалами на шее и на ногах. Железные оковы, так тесно впились в кожу, что на местах соприкосновения, раненная кожа начала гнить. Стоило ей войти, как дверь со спины с грохотом захлопнулась. Она вздрогнула, но не повернулась. Всё её внимание было на этой заложнице.   В комнате было достаточно светло, поэтому она с легкостью увидела страх и отчаянную мольбу в её синих глазах. Слезы безостановочно текли, а протянутая рука просила о помощи. Ей было больно, и в отличие от тех, невинных в казармах, её глаза не были мертвыми. В них плескалась жизнь. Отчаянная мечта выйти отсюда живым.  

В отличие от них эта девочка хотела жить.

  Сердце защемило так резко, будто кто-то сжал его в кулаке. Сакура почувствовала, как дыхание перехватило, а пальцы дрогнули. Казалось, весь воздух из комнаты выдавило, оставив лишь тишину и этот отчаянный взгляд — живой, умоляющий, непослушный судьбе. Она хотела отвернуться, должна была, ведь иначе никак. Всё было решено, всё расписано заранее, без права на сомнение. Но чем дольше Сакура смотрела на девочку, тем сильнее ломалось что-то внутри. Каждый вдох становился мучением, каждый удар сердца отдавался в висках глухо, как стук молота. Она вспомнила. Те же стены, тот же страх, когда-то и она сама так тянула руку в пустоту, надеясь, что кто-то остановит боль. Что кто-то выберет её. Но тогда никого не было. Никто не пришёл. И теперь, глядя в эти синие, дрожащие от слёз глаза, Сакура поняла: она стоит перед своим собственным прошлым, перед той девочкой, которую когда-то оставили умирать.         «Не смотри, — приказала себе. — Просто не смотри». Но взгляд не отрывался. В груди росло отчаяние, густое, как смола, давящее изнутри. Хотелось закричать, сорвать с себя всё: долг, форму, приказы и просто подбежать, обнять, вытащить из этой темноты. Хотелось спасти хотя бы её, хоть кого-то.   Но ноги не двигались. Сердце билось, а тело, наоборот, окаменело. И между ними лишь шаг. Один шаг, который она не могла сделать. Сакура прикусила губу до крови, чтобы не выдохнуть имя, которого не знала. Слёзы, давно забытые, хлынули предательски, и она тихо прошептала, так, что даже сама едва услышала:         — Что…что я должен сделать? — вопрос был адресован мужчине, что, расправив плечи, гордо восседал на своем кресле.         — Ты и сам понял суть задания, как только сюда вошел, — усмехался тот, и Сакуре захотелось собственноручно стереть эту мерзость с его уродливого лица. Гнев, что бурлил в её венах, давал ей силы на это. — Эта девка провинилась, ты должен убить её. Здесь и сейчас, — он говорил медленно, наслаждаясь ситуацией. Для него абсолютно не имели цену ни человеческая жизнь, ни тем более, какая-то там честь. Только сейчас Сакура поняла, почему ему удавалось удерживать в узде тех отбросов, что она видела до этого.   Просто он был худшим из них. Вот и всё.         — Убей её прямо передо мной так, чтобы она умерла не сразу. Я хочу увидеть её мучения, — он вскинул голову от возбуждения, лишь представляя эту картину.          — Нет! Прошу! Не убивайте меня! Пощадите! Прошу! Я не заслужила этого!! — с отчаянным хрипом крикнула девушка. Ей было больно даже говорить, но она не могла молчать.  — Я умоляю… не убивайте…   Сакура стояла, как вкопанная. Казалось, она сошла с ума. Она видела, как эта маленькая и худощавая девочка становится еще меньше, склонившись перед ней в отчаянной мольбе.  Она преклонилась перед ней, будто Сакура являлась её Богом. И только ей дано было решать, будет она милосердным Богом или беспощадным палачом.    Сакура не могла дышать. Тело её дрожало, как осиновый лист. Оно больше не выдерживало то напряжение, что скопилось в ней в те минуты. Всё внутри неё оборвалось. Этот крик, хриплый, надломленный, разрезал воздух и вонзился прямо в грудь. Она видела, как девочка цепляется пальцами за холодный пол, как ногти ломаются в кровь, как слёзы сливаются с грязью под её коленями. И это зрелище не было просто картиной. Оно было судом. Судом над ней самой. Всё, что она сделала. Всё, чем оправдывала себя. Все те разы, когда повторяла:   

«Так надо. Таков долг. Такова пусть мести».

Все эти слова теперь звучали лживым эхом. Она чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное и жгучее. Смесь вины, отвращения и страха. Отвращения к себе. Губы дрожали. Сердце билось невыносимо громко, гул отдавался в голове. Казалось, всё существо кричит остановиться, но язык не повиновался. А рядом кто-то произнёс сухо, бездушно:         — Выполняй приказ.   И Сакура осознала, что мир не замер — только она. Всё вокруг продолжало двигаться, всё, кроме неё. Она стояла посреди этой бездны, среди мольбы, страха, крови, и понимала, что каждый её вздох — это выбор.  

«Если я сейчас это сделаю — останусь ли собой?»

 

Глаза девочки встретились с её, и этот взгляд пронзил её до самого сердца. Так смотрят не на палача. Так смотрят на того, в ком ещё верят. На последнюю надежду.   И в тот миг отчаяние Сакуры достигло своего предела. Ей хотелось закричать, разбить стены, сорвать маску воина, бросить оружие. Сделать хоть что-то, что вернёт смысл, жизнь, дыхание… Но всё, что она смогла — лишь шаг назад. Маленький, едва заметный шаг, в котором дрожала вся её душа.   «Ну же, доченька! Это лишь один из посредников на твоем пути. Ты же хочешь, чтобы мамочка была счастлива, да? Просто убей её и дело с концом», — вдруг голос в её голове прозвучал так явственно, будто мать стояла рядом, улыбаясь своими летними глазами на том самом лугу, где когда-то всё было иначе.   Сакура отшатнулась, как от горячего прикосновения. Эта фраза, чужая и чуждой ей казалась ещё минуту назад, сейчас ворвалась в сознание с надеждой и требовательностью, какой у неё не было ни к одному живому человеку. Голос был одновременно мягок и хищен: в нём слышались ласковые интонации памяти и холодный расчёт, смешанный с мольбой за выживание. Она закрыла глаза, и мир заплясал перед каждым внутренним вздохом. Из памяти всплыл образ матери. Её та самая улыбка на лугу, руки, пахнущие травой, тихий смех, разливающийся по солнечной траве. Но в следующем кадре та же улыбка искажалась. Стала похожа на маску, в которой затаилась безжалостность тех, кто учит выживать любой ценой. Сердце Сакуры бешено колотилось,  желая вырваться наружу. В голове звенело. Казалось, он шепчет ей: «Это нужно. Это оправдано. Это спасёт». И вместе с тем под этими словами сгущалась тьма. Та самая, от которой она годами пыталась отгородиться.         — Прости… — выдохнула она, чувствуя, как подкашиваются колени. — Прости меня…   Почувствовав угрозу, девочка отшатнулась, поползла назад. И лишь когда спина её столкнулась с холодной стеной, она начала вновь отчаянно кричать:         — Нет! Прошу! Я же не заслужила такой смерти! Я хочу жить, я хочу вернуться к маме! Разве у тебя нет матери, как ты можешь так поступать со мной!? Пощади…   Рука, держащая меч, дрожала. Сакура плакала так же горько, как и та девочка перед ней. Одинаково беззащитно, одинаково отчаянно, словно они обе были жертвами одного и того же приговора. Горло сжало, дыхание стало рваным, и каждый вдох отдавался болью в груди.   Перед глазами всё поплыло. Девочка, склонившаяся у стены, уже перестала быть просто фигурой: её черты расплывались, смешиваясь с собственными воспоминаниями. Вместо худого испуганного лица она на миг увидела своё отражение. Ту самую себя, что когда-то стояла на коленях, умоляя не за жизнь, а за смысл её продолжения. Меч дрогнул в руке, блеснув лезвием в тусклом подземном свете. Его холодный блеск больно резанул по глазам, как вспышка истины, неумолимой и равнодушной.   «Ну же, доченька…» — снова прошептал голос, теперь мягче, почти ласково, как будто мать стояла, положив ладонь на плечо. — «Один удар, и всё закончится. Ей будет не больно. Зато ты наконец станешь сильной. Тебя будут уважать. Меня будут уважать…»   Харуно зажмурилась. Горячие слёзы текли по лицу, падали на руки, оставляя влажные следы на железе. Мир сузился до одного мгновения: до точки между лезвием и дыханием той, что умоляла о пощаде.  Она подняла меч. Медленно. Казалось, тело двигалось отдельно от неё самой. Каждое движение было чужим, словно кто-то управлял ею изнутри. В ушах стучала кровь, и с каждым ударом сердца её пальцы крепче сжимали рукоять.         — Прости меня, — прошептала она снова, уже не различая, кому это обращено. Девочке, себе или тому голосу, что не умолкал.         — Пощади! Пожалуйста! — визгливый, захлёбывающийся от слёз голос девочки вонзался прямо под кожу. — Я хочу домой! Я не сделала ничего плохого! И в тот миг, когда лезвие уже поднялось, что-то в Сакуре оборвалось. Мир дернулся, и она ясно, мучительно ясно поняла, что делает. Не как наемница. Не как палач. А как орудие чужой воли.   Меч с глухим звоном ударился о пол, отлетев в сторону.   Сакура рухнула на колени, стиснув голову руками, словно желая выдавить из себя этот голос, выцарапать его когтями из мозга. Её вырвало воздухом, судорожно и больно.         — Хватит! — крик сорвался с губ, надломленный, дикий. — Хватит, я не могу!   В ушах звенела тишина. Голос матери исчез, растворился, оставив только звенящую пустоту. Девочка всё ещё всхлипывала у стены, но уже без слов. Просто жадно глотала воздух, не веря, что жива. Сакура, опустив голову, дрожала  от страха, от стыда, от осознания того, как близко была к грани. Ладони были испачканы, но не кровью, чем-то хуже: тяжёлым, липким чувством, от которого не отмыться водой.  Она закрыла глаза и прошептала едва слышно:         — Если бы ты знала, мама… как страшно быть тобой.   Эти слова повисли в воздухе, как молитва, обращённая в пустоту. Она настолько погрузилась в себя, что не заметила, как изменилось выражение лица девочки. Не услышала приближающиеся шаги. Не засекла звон собственного меча, когда того подняли с земли.         — Омерзительно, — с ненавистью прошипел мужчина, приближаясь к ним. Однако Сакура была в таком раздрае, что не обратила на него никакого внимания. До тех пор, пока мужчина собственноручно не вложил меч ей в руки и тем же мечом не пронзил сердце бедной девушки.   Харуно замерла. Сакура даже не успела осознать, что произошло. Мир не рухнул. Нет, он просто… замолк. Казалось, всё вокруг перестало существовать. Лишь хрип девочки, рваный, невозможный, заполнил тишину. А эти оленьи, полные страха и шока глаза, навсегда останутся в её мыслях. Сакура смотрела широко раскрытыми глазами, не моргая. Рука всё ещё сжимала рукоять меча, но она не чувствовала её. Не чувствовала ничего. Только тепло: вязкое, живое, тёкшее по пальцам. Кровь. Настоящая, горячая, пахнущая железом и смертью.   Меч в руках дрожал, а с ним дрожала и она. Девочка уже не кричала. Только издавала хрип, слабый, прерывистый, и её рука, испачканная кровью, судорожно потянулась к Сакуре, ища спасения у той, кто только что оборвал нить её жизни. Губы девочки что-то шептали, но слов Сакура уже не различала. Лишь видела, как с них слетает последняя капля дыхания.         — Н-нет… — голос сорвался, стал глухим, чужим. — Я… я не…   Она попыталась отшатнуться, едва не споткнувшись, но рука мужчины, стоящего за спиной, удержала её. Холодная, тяжёлая, как тиски. Он специально не позволял ей отстраниться. Сакура обернулась и встретилась с его взглядом. И там не было жалости. Ни капли. Только отвращение и злорадное удовлетворение.         — Теперь ты тоже член нашей гильдии, — произнёс он с мерзким спокойствием, глядя, как жизнь уходит из тела девочки. — Добро пожаловать в «Стервятник».   Сакура в ужасе уронила меч. Тот звякнул о камень, разбрызгав по полу алые капли. Девочка уже не дышала. Блеск её синих глаз навсегда потух.    По её вине. Опять. Опираясь предплечьем о грязный пол, такой же, как она, девушка не чувствовала ничего под собой. Сердце сжалось, а после разорвалось. Там точно что-то треснуло. Что-то безвозвратно. Она смотрела на свои ладони: на пятна крови, медленно темнеющие, въедающиеся в кожу. И чем дольше она смотрела, тем меньше понимала, где кончаются её пальцы и начинается эта грязь. Где она и где тот, кто только что убил эту несчастную девочку. До этого она убивала только отвратительных, аморальных мужчин, что были хуже животных. Тем она себя и оправдывала. Но как оправдать себя на этот раз? Как объяснить самой себе это убийство? Этот грех.         — Я… - выдохнула Сакура, глотая воздух. Его было критически мало. - Я не хотела… я не…         — Но ты сделала, — перебил мужчина. Его голос резал, как стекло. — И это всё, что имеет значение.   Он развернулся, оставив её одну с мёртвым телом и собственными руками, липнущими к коже. Она вновь осталась одна с холодным трупом. Дежавю преследовало её, уничтожая всё её естество. Разрушая те крохи, что остались у нее после смерти матери. Сакура слышала, как удаляются его шаги, но не могла двинуться. В груди поднималась волна тошноты и ужаса, и с каждым вдохом становилось тяжелее дышать. Отчаяние обрушилось ей на плечи. Слёзы текли бесконтрольно, смешиваясь с каплями крови, почти засохших на щеках. Она закрыла лицо ладонями, но кровь всё ещё была там. Везде. На коже, под ногтями, в памяти. И от этого хотелось выть.         — Прости… — выдохнула она в тишину, срываясь на рыдания. — Прости меня, пожалуйста...   Но в ответ лишь гулкая тишина подземелья и слабый капающий звук крови, падающей на камень. В этот миг Сакура впервые по-настоящему ощутила, что такое грех. Не как слово, не как вина перед кем-то, а как бездонная пропасть внутри. Она прекрасно понимала, что оттуда уже не выбраться прежней. Да, и не хотела.