Глава 18

Харуно долго плакала над телом безызвестной девочки. Слёзы текли горячими струями, смешиваясь с тёмной липкой влагой на камне. Пальцы, стиснутые в кулаке, знали лишь одно — бессилие. Вскоре кончики пальцев стали неметь от пронизывающего холода подземелья, колени от тяжести тела и оттого, что она не в силах встать. Дыхание её становилось редким, каждый вдох требовал усилие, и в этом прерывистом ритме ей казалось, что мир сжимается до крошечной точки. Горе сначала было обволакивающей бездной: беспомощность, жалость, стыд за то, что её рука хоть на мгновение приблизила смерть. Потом, винтообразно, почти неожиданно пришла обида — на тех, кто свёл эту сцену, на тех, кто спланировал и заплатил, на тех, чья власть позволяла превращать людей в расходный материал. В её груди не просто загудела ярость, там зародилось чёткое, ледяное понимание того, что эта смерть не случайность и не месть рока, а след чьей-то воли, мерзкой прихоти. Сакура подняла голову. В тусклом свете факела её глаза казались чужими, не теми мягкими глазами, что плакали минуту назад. Они заострились, как у охотника, когда тот, устав от скитаний, наконец замечает след. Её пальцы, стянутые холодом, медленно разжались и обвили рукоять меча, брошенного рядом. Лезвие было холодным, в нём отражался отблеск её расплывающегося лица. По ходу времени пришло отвращение к себе, потом усталое принятие: нельзя было больше позволять этим людям распоряжаться судьбами. Девочка только что доказала, что цена такого «приказа» — человеческая жизнь. А цена молчания — соучастие. Она стала грешницей, и это её еще больше раззадорило. Харуно отомстит тем, кто надругался над её матерью и заставил убить невинного. Она поднялась с трудом, чувствуя, как тело предательски отказывается слушаться: колени дрожали, а ноги предательски подкашивались. Но решимость росла с каждым шагом, и холод уже не казался главным врагом. Внутри всё сгущалось в одном единственном порыве: довести начатое до конца. Не ради кровавой расплаты и даже не ради безумной ярости. Нет. Она не настолько наивная мечтательница, чтобы надеяться, что смерть главы всё решит. Сакура прекрасно знала, что эту цепочку никогда не остановить. Убьешь одного и вместо него придет кто-то другой. Возможно, придет кто-то хуже этого. Это банальная аллегория. Розоволосая отомстит ради того, чтобы эта комната, эти крики, это крошечное умирающее лицо никогда больше не повторялись на её глазах. Не её руками. Эгоистично? Конечно. Но такова суть улиц. Суть темной стороны королевства. Сакура оперлась ладонью о каменную плиту, отряхнула кровь с одежды и прошептала в тишину, почти себе:       — Я не дам этому пройти впустую. Надеюсь, ты попала в лучший мир, — и прямо перед выходом добавила. — Жаль, что мы больше никогда не встретимся. Я хотела бы извиниться лично, но мне, грешнице, не место рядом с тобой. Это был не крик мести во весь голос. Это было твёрдое, холодное обещание, выточенное из боли и справедливости. Девушка подняла меч, вытерла ладонью лицо, оставив на коже тёмный след, и, пряча дрожь под маской спокойствия, направилась к выходу из подземелья. На миг обернулась на мёртвое тело, и на её лице всплыла молчаливая клятва. Кровь девочки запятнала её пальцы и память. Она оставила еще одну дыру в её душе. Под гулкий стук своих шагов Сакура поднялась в туннель, и в её душе родилась новая твердая мысль: отомстить без малейших сомнений. И только благодаря этой мысли Харуно твердо выстояла перед главой темной гильдии, не разрезав его глотку мечом, пропитанным кровью девочки и её слезами.       — Хоть и с натяжкой, но ты всё же это сделал, — обращался он к ней с ленцой, вальяжно рассевшись на своем стуле. — Ты прошел задание, придя сюда ко мне в кабинет, несмотря на то, что случилось в том подвале. И скажу честно, я не ожидал, что ты сможешь пренебречь своими жалкими устоями убивать только таких гнид, как я. Он рассмеялся, видя, как сжались её кулаки, видя, с какой ненавистью буравят её глаза.       — Не нужно на меня так смотреть, Хару. Это всего лишь бизнес. Одной шлюхой больше, одной меньше — это не имеет значения.       — Неужели? — саркастично процедила Сакура.       — Конечно. И скоро ты сам познаешь эту истину, — мужчина посерьезнел. Он облокотился локтями о свой стол, скрестив пальцы в замок. — Меня зовут Данзо, и чтобы стать одним из нас, ты должен набить татуировку со знаком нашей гильдии.       — Мне плевать, как тебя зовут, и мне плевать на ваши сраные татуировки. Я пришел сюда за деньгами. Так дай мне уже задание. Одна мысль о принадлежности себя к этому месту выворачивала её наизнанку. Она уже и так многим пожертвовала из-за этой дыры. О какой татуировке могла идти речь? Носить клеймо этих отбросов всю жизнь она была не готова.       — Ты слишком зазнался для того, кто даже не смог убить одну никчемную бабу, — прорычал Данзо гневным голосом, и в тот же миг Харуно почувствовала холодное лезвие у своей шеи. Кто-то из его приближенных пробрался к ней сзади, приставив меч к её горлу. Девушка не дрогнула. Не отвела своих изумрудных глаз от его лица. Смотрела с ненавистью, которая постепенно сменялась холодной отрешенностью.       — Хорошо. Я набью татуировку, и ты дашь мне, наконец, чёртово задание. Она решила, что выжжет это клеймо в тот же день, когда отомстит. Пламя растворит эту гниль, а боль поможет потерять рассудок хоть на какое-то время.       — Отведи его в нужную комнату, — чуть погодя заговорил мужчина, кивнув своему человеку. Клинок, удерживающий её, тут же убрали, оставив крошечную царапину на шее, откуда алой нитью пролилась кровь. Дальше то, что с ней творилось, было в зыбком тумане. Сакура не помнила, как ей набивали татуировку на плече, не помнила, как получала приказы и как безропотно их выполняла. Благо, убийства и грабежи были направлены лишь на влиятельных или плохих людей. И, честно говоря, их биография её уже не интересовала. Ей приказывали, она убивала. Девушка выполняла работу и получала оплату за неё. Это всегда была крупная сумма, что не могло не радовать. Ведь именно ради этого Харуно пришла в эту дыру. Всё полученное наемница отдавала информационной гильдии. И в день, когда та принесла предложенную мастером сумму, дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки.       — Я нашел тех, кого ты так рьяно искал, — самодовольно проговорил мужчина, позвав её через несколько дней. Он кинул на стол перед ней расписанные на всю страницу листы. — Тут написана вся их биография. Кто они, где работают, где живут, с кем трахаются, что едят. Даже есть информация, сколько раз ходят в туалет, — он хмыкнул. — Это на случай, если тебе интересно даже это.       — Как же быстро ты всё разузнал, — с иронией сказала Сакура, тут же взяв бумаги на руки.       — Исполню все капризы за твои деньги, крошка, — тот подмигнул, и Харуно невольно скривилась.       — Надеюсь, мы больше не увидимся, — встав со всего места, попрощалась та. — Иначе я зарежу тебя, как барана. Мужчина громко засмеялся, а затем ответил, когда девушка открыла дверь, чтобы уйти:       — Не смей жалеть их, крошка. Сакура остановилась, открыв дверь лишь наполовину. Она не поняла смысла его слов в тот момент, но твердо отчеканила:       — Ни за что. Вот только позднее, когда она перечитывала доклад вдоль и поперек, когда каждая строчка стала для неё не просто словами на бумаге, а отчетливой картиной — смысл его фраз обрушился на неё, как буря. Первые строки были сухи и меркантильны: даты, суммы, коды номеров. За ними шли подписи, печати, технический жаргон, словно кто-то пытался языком бухгалтерии заговорить о человеческих судьбах. Но чем дальше проходила она по страницам, тем отчётливее проявлялось лицо реальности: списки детей, указывающие возраст, происхождение и «рыночную стоимость», пометки о пересылках, штампы «оплачено» и «выполнено», как будто человеческая жизнь была товаром, купленным и вычеркнутым. Эти твари занимались торговлей детьми. Это было самим дном, даже в этой темной стороне королевства. Сакура читала и чувствовала, как в груди растёт ледяная твердь. Каждая цифра и каждая фраза вонзалась в неё иглами: имя девочки, которую она только что видела, фамилия одного из влиятельных людей, чья подпись мелькала на контракте, адрес, от которого исходили приказы. Прозрачная сеть, где кто-то плёл, а кто-то тянул нити. Но самое страшное было не это. Несмотря на всё, у них были свои семьи, свои дети. К которым они возвращались, счастливо улыбаясь, целовали, обнимая своих жён и детей, будто несколько часов назад не продавали детей их же возраста, будто не предавались плотских утехам с другими. Понимание было не абстрактным, а конкретным, физически ощутимым. Сначала пришла ярость — обжигающая, неистовая. Хотелось рвать бумаги, кричать, самим печатным буквам дать отпор. Потом пришла беспомощность. Как побороть то, что подпёрто купюрами и именами, как разоблачить павшую им всю пирамиду, если у неё всего лишь одно тело, один меч и несколько оторванных часов сна? Её пальцы, дрожа, провели по строке, где они счастливо проводили время со своими родными, как дружно пели хороводы с друзьями, как реалистично притворялись прилежными людьми. Она перечитывала раз за разом фамилии тех, кто низверг её судьбу, судьбу её матери и отца, как уничтожили их без остатка. Сакура откинулась в кресле. Лампа бросала на бумагу тёплый круг света, и в этом круге она видела не пыль и чернила, а маршрут правосудия. Сердце всё ещё стучало, но теперь ритм его стал ровнее, деловитее. Боль и вина не исчезали, но они упрочняли намерение: месть стала не вспышкой ярости, а инструментом, доведённым до конструкции. В ту ночь она не спала. Подсчитывала каждый свой шаг. Вычерчивала план, вспоминала лица тех, кто был там в ту ночь, составляла список тех, кого собиралась убить. В голове рождался холодный, расчётливо оперативный порядок о том, как она будет мстить. Когда предрассветный свет начал просачиваться в щель ставни, девушка, наконец, закончила отполировать свой меч. Её губы сжались в тонкую линию, а глаза сияли холодной решимостью. Сакура была уверена, что в этот раз её рука не дрогнет. Ни перед кем. И в этот первый тихий час нового дня её шаги звучали не как бегство, а как начало пути человека, решившего отдать всё ради того, чтобы завершить свою месть. План был не сложным. Он состоял в том, чтобы подкинуть им такую наживу, на которую они точно клюнут, как рыба бы клюнула на червя. И то, что интересовало их в первую очередь — это была денежная награда. Через посредника Сакура объявила им о новом дельце, связанным с торговлей детьми, где была достойная награда за выполнение задания. Зная их, они точно взялись бы за это дело. И, само собой, Харуно не прогадала. Назначив им встречу в отдаленной заброшенной хижине через день девушка приступила ко второй части плана. Взяв в аренду закрытую телегу, она отправилась в дома этих ублюдков. Харуно знала, что в это время все члены семьи, кроме мужчин, обязаны быть дома, а также знала, что перед своей семьей они играют роль доблестных рыцарей королевства. Поэтому ею было принято решение притвориться посланником из дворца, чтобы зайти к ним домой. Подделать дворцовый символ было самым легким этапом этого плана, ведь жены мошенников никогда не видели поддельные жетоны армейской гвардии. Таким образом, заходя во все три дома, девушка, будучи еще Хару, показывала жетон и просилась внутрь для обыска, уверяя растерянных женщин тем, что это обычная процедура и что обыск обязателен для всех военнослужителей в целях безопасности. Вначале женщины сомневались, были робки, но, видя жетон, успокаивались. Тогда-то Сакура и заманивала каждого из них в удобную ей комнату и вырубала. А после относила в телегу. Уже в хижине привязывала каждого из них накрепко к столбам и напаивала отварами, насильно заливая им в рот, дабы исключить вероятность пробуждения раньше времени. Этого она бы не выдержала. Она знала. Знала, что увидев слезы детей и отчаянные просьбы матерей, её холодный рассудок тут же порвется по швам. Отвары не давали им проснуться вплоть до самого часа сделки. И к этому моменту Харуно готовилась к последнему, решающему этапу своей мести. Самой безжалостной и бесчеловечной части. Воздух в хижине был густым и тяжёлым. Там пахло травами и человеческим страхом. Последний глоток отвара был влит в рот самого младшего, и теперь оставалось только ждать. Её разум был похож на отполированный до зеркального блеска клинок: холодный, острый и бездушный. Она методично, почти ритуально, проверяла верёвки, готовила инструменты для предстоящего «этапа». Каждое движение было выверенным, лишённым малейшей дрожи. Это был не природный покой, а та искусственная глыба, которую она возвела вокруг своего сердца ценой невероятных усилий. Она знала: один осколок, одна трещина и всё рухнет. А за этой стеной бушевало море боли, которое поглотило бы её с головой. Глядя на свои собственные руки, перевязывающие узлы, девушка словно наблюдала за действиями другого человека. Её действия сублимировались ею же. Прежняя, наивная и чуткая Харуно была заперта глубоко внутри, и её голос становился всё тише, приглушённый гулом надвигающейся расправы. Наёмница готовилась к кровавому ритуалу, где тоже станет жертвой. Жертвой собственной мести, навсегда потеряв часть своей человечности. Это была крошечная цена жизни, которую та готова была отдать. Но этот холод был лишь тонкой оболочкой. Под ней клокотала, бурлила и пенилась ярость. И эта ярость была сконцентрированной, как стрела. Каждое воспоминание о причинённой ей и её матери боли, о насмешках, о надругательстве, переплавляли топливо для её решимости. Эта ярость была её опорой, она придавала ей силы, когда инстинкты кричали о том, чтобы остановиться. Она напоминала себе, что они это заслужили. Они не почувствуют и десятой доли той боли, что чувствовала сама Сакура, будучи всего лишь двенадцатилетним ребенком. Она шла к этой точке так долго, что сам момент возмездия казался не триумфом, а тяжёлым, грязным долгом, который нужно было исполнить. Было предчувствие огромной, зияющей пустоты, которая наступит после. В день, когда та пленница умерла от её руки, Харуно с точностью решила, что её месть будет холодной, прагматичной и безрадостной. Это ведь был единственный известный ей язык, на котором с её обидчиками можно было говорить. Язык боли, которому они же и научили. Харуно отключала в себе всё, что могла бы увидеть в этих привязанных людях — личностей, матерей, детей. Для неё сейчас они были лишь объектами, инструментами для достижения цели, живым доказательством того, что её боль была реальной. И что же останется от неё, когда месть будет совершена? Ничего, кроме пепла и сожалений. Но идти назад было уже нельзя. Да, и не хотелось. И вот, когда всё было готово, она сделала глубокий вдох. Последний вдох человека, прежде чем надеть маску палача. Её глаза, обычно такие живые, потухли, уступив место пустому, непробиваемому взгляду. Лёд сомкнулся, а сталь закалилась. Она была готова разорвать их жизни, даже если это означало навсегда разорвать свою собственную душу. Оставалось полчаса до начала встречи. К этому времени Сакура смысла со своих волос краску, сняла бинты со своей груди и переоделась. Вновь отполировала и заточила лезвие, припрятав несколько ножей у икр. Действие снадобья постепенно сходило на нет, поэтому девушка предварительно завязала им рты. Мычание прорезало тягучий, наполненный запахом пота и трав воздух, словно тупой нож. Оно было наполнено первобытным ужасом так сильно, что у Сакуры на мгновение перехватило дыхание. Харуно стояла за их спинами, вжавшись в стену, пытаясь стать её частью. Её взгляд был прикован к трещине в половице, к пылинкам, кружащим в луче заходящего солнца, к чему угодно, только не к ним. Но она видела. Краем зрения она ловила содрогания их плеч, судорожные попытки матерей вывернуть связанные руки, чтобы хоть краем ладони прикрыть дрожащие спины своих детей. И это мычание… Оно было разным. Из одной тряпичной повязки оно вырывалось тонким, почти детским всхлипом, полным недоумения и обиды. Из другой — низким, отчаянным гулом, в котором клокотала ярость и мольба одновременно. Но хуже всего были те, что исходили от матерей. Глухие, задыхающиеся звуки, которые были даже не просьбой о пощаде для себя, а невысказанным: «Возьми меня, но не трогай их» Каждое такое мычание впивалось в её спину невидимыми иглами. Оно проходило сквозь броню холодного рассудка и достигало той самой, запрятанной на самое дно, Сакуры. Той, что помнила тепло очага и материнские объятия. Её пальцы, сжимавшие рукоять отполированного до блеска лезвия, побелели. В горле встал ком. Это был не просто страх перед ними, это был страх перед самой собой. Страх, что в этом мычании она услышит эхо собственного голоса из того дня, когда её мир рухнул. Страх, что их немой ужас отразит её собственный, и она увидит в их глазах не чужих обидчиков, а таких же, как она, сломленных горем людей. Она зажмурилась, пытаясь заглушить внутренний голос. Но их дрожь была осязаемой. Она чувствовала её сквозь пол, словно лёгкое, непрекращающееся землетрясение. Это был страх, который висел в воздухе тяжёлым облаком, что лип к коже. И в момент приближающегося краха, в момент, когда наёмница готова была уже забить на всю эту месть, раздались приближающиеся шаги трех мужчин. Шаги за дверью прозвучали для неё как удар набата. Не просто звук, а физическое ощущение, будто раскалённый гвоздь вогнали в висок, выжигая всю шедшую на убыль слабость, все сомнения. Их голоса... Их смех... Они прожигали память куда глубже, чем образ угасшей матери. Это был звук, с которым рухнул её старый мир. И бывалая решимость вернулась. Не как медленный прилив, а как обрушившаяся лавина: холодная, тяжелая, неостановимая. Разум очистился до кристальной ясности. Каждый мускул, каждое нервное окончание снова слушалось её безоговорочно. В тот миг, когда дверь со скрипом отворилась, пропуская внутрь трёх мужчин, Харуно уже была готова. Её движение было одним плавным, отработанным жестом. Сталь легла на шею женщины, и та бессильно задрожала, издавая хриплый, животный стон. Сквозь рукоять Сакура чувствовала этот трепет, эту вибрацию чистого, первобытного ужаса. Это не было просто угрозой. Это было подтверждением её власти. Увидев то, что творилось в хижине, мужчины замерли на пороге, словно уперлись в невидимую стену.       — Какого черта?! — бросился вперёд муж той самой женщины, его лицо исказилось от гнева и паники. Придя в себя, они разом обнажили клинки. — Немедленно опусти свой меч, и я тебе обещаю, ты умрешь быстро и безболезненно! Его слова повисли в воздухе, не достигнув её. Они были пустыми, жалкими. Угрозами из того мира, где они еще правили. Но этот мир остался там, в пепле её дома. В гробу её матери. Голос Сакуры прозвучал не громко, но с такой ледяной, безжизненной пеленой, что воздух, казалось, покрылся инеем.       — Не ты здесь командуешь, отребье, — девушка не кричала. Она констатировала. И для пущей убедительности еще больше приблизила лезвие к тонкой шее женщины. Та замычала, а слезы полились градом из её глазниц. Благодаря её нервным движениям, наемники не заметили дрожащих рук самой Харуно.       — Бросьте оружие. На пол. Сейчас! — в её интонации не было места спору. Это был приговор. Наступила тишина, напряжённая до звона в ушах. Двое замешкались, их взгляды метнулись к третьему. А он, самый молодой и горячий, с перекошенным от ярости лицом, лишь сильнее сжал свой клинок и сделал полшага вперёд.       — Да, у тебя кишка тонка, дура. Здесь… Он не успел договорить. Движение Харуно было стремительным и безжалостным. Не размах, не взмах, а короткий, точный и глубокий рывок. Лезвие вошло в горло его жены. В полной тишине раздался глухой, влажный звук. Женщина не закричала, лишь её глаза дико расширились, полные немого укора и невыразимого ужаса. Сакура вытащила клинок, и с металлическим звоном сталь освободилась из плоти. Тёплая кровь брызнула ей на руку. Тело женщины напряглось в последней судороге, а затем обмякло, повиснув на верёвках. Алая струя хлынула на грубую деревянную опору, заливая её тёмным, быстро растущим пятном. В хижине на мгновение воцарилась оглушительная тишина, которую тут же разорвал нечеловеческий крик. Он попытался наброситься на неё, но Сакура была быстрее. Она вновь взмахнула мечом, направив его в сторону дрожащего мальчика, который пока не осознавал всю трагедию происходящего. Её собственное сердце колотилось где-то в горле, а внутри всё кричало от ужаса перед содеянным. Несмотря на то, что дитя пока не знал, что его мама уже мертва.       — Еще шаг и этот меч оборвет твою родословную. И это сработало. Его ярость, его бравада — всё испарилось, превратившись в один протяжный, животный вопль абсолютной агонии. Он не кричал. Он выл. Звук, рвущийся из самой глубины разорванной души. Его клинок с грохотом упал на пол, а сам он рухнул на колени, протягивая дрожащие руки к бездыханному телу жены. Его мир сузился до этого пятна крови и этих пустых глаз. Остальные пленники, видя эту холодную, демонстративную казнь, забились в истерике. Их сдержанные звуки превратились в захлёбывающиеся, истеричные рыки ужаса. Чувство приближающейся смерти настигло каждого из них. Многие молились Богу, прекрасно понимая, что их зов не выйдет из стен этой хижины. Но им, оставалось только это. Молиться, чтобы их доблестные мужья-рыцари спасли их от лап монстра.       — Повторяю в последний раз. Бросайте оружие, — и на этот раз мужчины послушались её беспрекословно. — Вытаскивайте всё, что имеете с собой. Без трюков. Нехотя, скривив лица, они вновь подчинились, доставая свои запасные ножи. Поняв, что у них больше ничего не осталось, девушка перевела окровавленный клинок на следующую заложницу, а второй рукой кинула в них веревки, приказав завязать ими свои ноги. Первый за это взялся тот, на чью жену было направлено орудие смерти. Остальные, нехотя, подключились. Повисла тягучая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами детей и тяжелым, хрипящим дыханием мужчины, потерявшего жену. Он всё ещё стоял на коленях, не в силах отвести взгляд от бездыханного тела.       — Сядьте и протяните ко мне руки, — прозвучал голос Сакуры. Он был ровным, лишённым прежней ледяной остроты. Это был голос конвейера, голос неизбежности. Оставшиеся двое мужчин, всё ещё парализованные увиденным, на секунду замерли. Их взгляды метнулись к обезумевшему товарищу, потом к окровавленному клинку в руке Харуно. Сопротивление было бессмысленно. Они поняли это, когда их попытка угрозы обернулась смертью невинной. Медленно, как в кошмарном сне, они опустились на земляной пол, отполированным собственным страхом. Грязь въелась в их штаны, но они этого не чувствовали. Сакура подошла к ним, и её тень упала на них, словно саван. Каждый её шаг отдавался в тишине гулким эхом. Та не спеша достала из складок одежды крепкую верёвку. Ту самую, которая, казалось, впитывала в себя весь ужас этого места. Она начала с того, что был ближе. Её пальцы, холодные и уверенные, сжали его запястье. Прикосновение было безличным, как прикосновение врача или палача. Она туго обмотала верёвку, петля за петлёй, затягивая узел с такой силой, что волокна веревки впивались в кожу, оставляя красные отметины. Девушка не смотрела им в лица. Её взгляд был сосредоточен на работе рук, на чёткости узла. В её голове не было ни злорадства, ни жалости. Был лишь пульсирующий гул и чёткий, как инструкция, план. Когда она перешла ко второму, тот инстинктивно попытался отдернуть руку — не из сопротивления, а из животного страха перед болью и беспомощностью.       — Не шевелись, — её голос был тихим, но в нём снова зазвенела сталь. Он замер, и девушка продолжила свою работу, завязывая последний, мёртвый узел. Теперь наемники сидели перед ней на коленях, с связанными руками, как побитые собаки. Вся их бравада, вся их мужская сила испарилась, оставив лишь страх и осознание полного поражения. А позади них, привязанные к столбам, плакали их жёны и дети, видя, как последняя надежда на спасение была так же холодно и методично уничтожена. Сакура отступила на шаг, окидывая взглядом результат своей работы. Связанные мужчины. Заплаканные женщины. Мёртвое тело. Холод внутри неё стал ещё глубже, ещё плотнее. Что она вообще делает? Смотря на дрожащих от бессилия наемников, она думала, а точно ли это те самые монстры из того дня? Они так отличались от той картины, что вырисовывалось в её голове. Неужели в тот день она выглядела так же? А они так же, как и сама девушка, плевать хотели на её бессилие. Хотелось просто воткнуть нож в их сердца и убраться отсюда, но в таком случае петля возмездия никогда не кончится. Сакура же сейчас выглядела в глазах их детей, так же, как они запечатлились в её памяти. Смешок от этой мысли вырвался неосознанно. Какова ирония. Однако следующий шаг был неизбежен. И она была готова его сделать. Тишину в хижине, густую от запаха крови, пота и страха, разрезал негромкий, почти ласковый голос Харуно.       — Поиграем в забавную игру: правда или действие, — она произнесла слова так, будто предлагала детям конфету. С улыбкой на лице. Это была не улыбка радости или торжества. Это был тонкий, изогнутый надрез на каменной маске её лица, из которого сквозил лишь холод, леденящий душу. Наёмница медленно прошлась перед ними, её взгляд скользнул по связанным мужчинам, по плачущим женщинам и детям, по телу, которое уже начало охладевать.       — Но есть правила. За каждый неверный ответ вы получаете наказание. Она сделала паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, дав каждому из них представить, что может быть «наказанием» в её исполнении. Вспомнить тёплую кровь на полу.       — За три неверных ответа у вас уже будет выбор… какой — узнаете после. Это была высшая степень издевательства: обещать выбор, не раскрывая его условий. Это лишало их даже призрачной надежды, заставляя их мозг лихорадочно перебирать самые чудовищные варианты. Это была пытка неизвестностью, наложенная поверх пытки очевидностью. Сакура остановилась, повернувшись к ним. Её глаза, казалось, вбирали в себя весь скудный свет хижины и не отдавали ничего взамен.       — Начнём? В этом вопросе, заданном с вежливой, почти светской интонацией, заключалась вся суть её мести. Она не просто хотела их мучить. Она хотела, чтобы они участвовали в этом. Чтобы они своими ответами, своей ложью, своими мольбами стали соавторами собственной кончины. Харуно превращала их человеческое достоинство в игровую валюту, а их жизни в разменные фишки. И для неё самой это была не игра. Это был священный, пусть и извращённый, ритуал. Каждый её шаг, каждое слово были направлены на то, чтобы заставить их прочувствовать ту самую беспомощность, то самое унижение, которые когда-то ощутила она. И в её улыбке, и в её ледяном спокойствии читалась одна-единственная, невыносимая для них правда: их судьбы уже решены, и всё, что происходит сейчас — это лишь действие, растянутое во времени, ведущее к неизбежному финалу.       — Правда или действие? — направив изумрудные очи на одного из них, спросила девушка. Она села на стул, поставленный в центре хижины, специально подготовленный для этой игры. Сидела так, что пленники спокойно могли видеть друг друга, четко ощущать свои и чужие переживания.       — Правда… — после минуты размышлений ответил первый мужчина.       — Что ж, тогда начнем с чего-то легкого, — хмыкнула девушка, увидев облегчение на его лице. — Как тебя зовут?       — Судзуки Харуто… Имя, сорвавшееся с его губ, повисло в воздухе нелепым и жалким эхом. Он произнёс его с интонацией полного недоумения, будто его мозг, отравленный страхом, просто выдал первое, что пришло на ум. Он не ожидал такого поворота. Он готовился к вопросам о деньгах, о схронах, о сообщниках — ко всему, что имело хоть какой-то зловещий смысл. Но не к этому. В наступившей тишине, прежде чем разразиться смехом, Харуно краем уха уловила другой звук. Приглушённый, сдавленный выдох его жены — стремительный выдох облегчения. Этот звук был для Харуно слаще любой музыки. Каково ей будет узнать истину? И тогда она рассмеялась. Это был не весёлый смех, а неровный, почти истеричный, полный горькой иронии и леденящего душу торжества. Он эхом отозвался в тесной хижине, смешавшись с запахом крови и страха.       — Харуто… — повторила она, смакуя это имя на своих губах. Харуно медленно подошла к нему, и её тень снова накрыла его. — Это же был такой лёгкий вопрос. Как ты мог ответить на него неправильно? В её словах не было ни капли настоящего удивления. Сакура смотрела на него сверху вниз, наслаждаясь тем, как его лицо медленно искажается от недоумения к растущему, паническому пониманию. Он только что подписал себе или своим близким смертный приговор, до сих пор не осознавая. За что? За неправильно названное имя? Та наклонилась к нему так близко, что он почувствовал её дыхание.       — Тебя же зовут Такахаси Дзиро, не так ли? — прошептала она с мнимой заботливостью. — А твоя жена знала, что тебя зовут Дзиро? Харуно выпрямилась, и её лицо снова стало каменным. Наслаждаясь шокированным выражением лица мужчины, та повернулась, дабы лицезреть реакцию жены. И она её не разочаровала: полное недоумение с примесью отчаяния отражалось на её лице.       — Сегодня раскроется так много карт! — подпрыгнула от счастья Сакура, не думая, как выглядит со стороны. Её ликование было самым жутким элементом этого кошмара. Но этот всплеск мгновенно угас, сменившись привычным хладнокровием. Вновь достав меч из ножен, та отчеканила ледяным голосом. — За ошибку следует наказание, не так ли? И прежде чем сознание Дзиро успело полностью осознать и прочувствовать весь ужас этого риторического вопроса, последовало наказание. Девушка не замахивалась. Это был не удар, а точное, почти хирургическое движение. Сталь вошла в мышцу его бедра с глухим, влажным звуком, похожим на треск плотной ткани. Мужчина закричал и попытался отступить, но верёвки впились в запястья, удерживая его на месте. Затем боль сменилась волной огненного жара, разливающегося из раны по всей ноге. Сквозь стиснутые зубы вырвался сдавленный, хриплый стон. Он почувствовал, как по ноге потекло что-то тёплое и липкое, пропитывая штанину. Но хуже физической боли было унижение и яростное бессилие. Он, сильный мужчина, был беспомощен, как ягнёнок на заклании, и эта хрупкая девушка методично его уничтожала. Второй наемник, сидевший рядом, замер, ощущая напряжение каждого мускула. Казалось, лезвие вошло бы и в него. Он чувствовал боль Дзиро, как свою собственную, смешанную с всепоглощающим страхом, понимая, что он следующий. А жена Дзиро издала пронзительный, душераздирающий вопль, заглушивший на мгновение все другие звуки. Её мир сузился до раны на ноге мужа, и каждый её нерв кричал от сострадания и ужаса. В тот миг, когда сталь встретила сопротивление плоти, Сакура почувствовала не отвращение, а… удовлетворение. Это было похоже на зачёркивание пункта в списке. Очередной долг был выплачен. Она наблюдала, как его лицо искажается гримасой боли, и видела в этом не просто страдание, а акт восстановления справедливости. Каждая капля его крови была символом её собственных, пролитых когда-то слёз. В её голове не было места эмпатии. Сакура вытащила клинок тем же точным движением, и новый поток крови хлынул на земляной пол, сливаясь с другими, уже потемневшими пятнами.       — Следующий вопрос, — произнесла наемница, и в её голосе снова зазвучала та же слащавая игривая нота, будто ничего и не произошло. Этот контраст между безжалостным насилием и лёгкостью был, пожалуй, самой невыносимой пыткой для её пленников. Её взор пал на следующего наемника, сидящего чуть поодаль от Дзиро. — Правда или действие, Господин Сато? Харуно больше не скрывала, что знает о них всё. Держала в руках не только их судьбы, но и их биографии, их прошлое. Тем самым, перечеркивая попытки наглой лжи.       — Д...действие, — выдохнул тот без раздумий.       — Хм, тогда… — девушка коснулась пальцем подбородка, делая вид, что думает над действием, однако на самом деле всё давно уже было распланировано. — Достань свой член и засунь в рот твоему другу, который так рьяно оплакивает свою жену, хотя не было и дня, чтобы он ей не изменял.       — Что?! — вскрикнули мужчины в унисон. Однако продолжил лишь Сато. — Я не буду этого делать!       — Хорошо, в таком случае последует наказание.       — Изрежь меня хоть на кусочки! Я не буду выполнять это гнусное задание! Ты — женщина! Как ты можешь быть такой вульгарной и бесстыжей?! — кричал тот, выплёвывая свои слова так, словно они были кислотой, разъедающей его нёбо. Услышав всю его отчаянную браваду, Харуно на миг замерла. Чтобы в следующий момент тишину хижины прервал её истеричный хохот. Её смех рвал тишину хижины на лоскуты. Сначала тихий, хриплый, потом всё громче, переходя в хищный хохот, от которого мужчине становилось не по себе. Она держалась за живот не потому, что ей было смешно в обычном смысле, а потому, что смех вырвался из глубины, как боль, жестокая и освобождающая одновременно. Это было так иронично и одновременно так глупо.       — Я знаю кое-что о вульгарности, — прошептала она, сев на корточки перед ним. — У меня были очень хорошие учителя. Сато вздрогнул от холодного взора, направленного на него. Он понимал, что её речь была чем-то связана с ним, однако не понимал, в чём конкретно.       — В последний раз спрашиваю, ты готов выполнить задание? — Харуно встала, показательно достав меч.       — Нет, я не буду этого делать.       — Тогда время пришло для наказания. Сато морально подготовился к удару, закрыв глаза и сжав кулаки, однако удара не последовало. И почему-то мычание со стороны пленников стало громче. Мужчина тут же распахнул глаза, и ему показалось, что сердце ухнуло в низ. Девушка направлялась к его жене, дабы свершить уготовленное ему наказание. И прежде чем он что-либо осознал, тот крикнул:       — Стой-Стой! Я сделаю, что ты сказала! Я выполню это чертово задание, только не трогай их! Умоляю! — он даже встал на четвереньки, чтобы доказать свою послушность.       — Что? Но я не давал свое согласие, — нахмурился третий наёмник, услышав покаяния друга.       — Заткнись! — гневно прокричал Сато, даже не подняв голову с пола. — Не тебе решать, Ямамото!       — В каком это смысле, не мне? — взревел Ямамото в ответ. — Это мне в рот засунут твой вонючий член! Если твоя баба готова его принимать, то это не мое дело. Я не твоя тупая шлюха! Сакура остановилась, дабы лицезреть их перепалку. Женщина, к которой она направлялась, вздохнула от облегчения. Та взглянула на свою дочь, которая всё еще спала. Дело было в том, что Сакура дала детям не те отвары, что взрослым. Дозировка была сильной, поэтому некоторые спали, а те, кто бодрствовали, не до конца понимали сути происходящего. Они находились в какой-то дереализации, как под гипнозом. Просто Сакура так и не смогла пойти на то, чтобы эти маленькие дети пережили весь тот ужас, что пережила она.       — Следи за своим языком! — тот поднялся с места, схватив другого мужчину за воротник связанными руками. — Не смей оскорблять мою жену!       — Так если она действительно шлюха, как мне её иначе называть? — ухмыльнулся тот, глядя на Сато. — Знал бы ты, как она стонала подо мной… Как певчая птичка. Женщина вновь громко замычала, спешно кивая головой, отрицая сказанное наемником. Её муж неверяще уставился на неё, замерев на миг. Казалось, он даже перестал дышать. Сакуре эта ситуация казалась такой забавной, даже ироничной. Ведь они сами себя наказывали своими поступками, отношением к другим и своим прошлым. Осознав это, тоска в её душе едва не задушила её. Девушка поняла, что в отличие от них, сама Харуно была лишь никчемной пылинкой на их пути. Пылью, которую можно встряхнуть и двинуться дальше, совершенно позабыв о её существовании. Мысль кольнула остро, почти болезненно. Она ощутила, как пальцы слабо дрогнули, сжимая рукоять меча. Всё её существование в этот миг показалось бессмысленным, как будто весь путь, весь ужас, все поступки и решения, не значили ничего. И вместе с этой тоской пришла какая-то искра. Искра всепоглощающей ярости, вязкого желания сделать так, чтобы её никогда не забыли. Чтобы эта пыль превратилась в вихрь сожалений и покаяния. И вместе с тем, как Сато замахнулся кулаком о скулу Ямамото, Харуно вновь взмахнула мечом. Неосознанно. Рука двинулась, ведомая исступлением. И плоть женщины разрезалась на куски. Одна половина её тела упала на пол, а другая так и осталась висеть в воздухе, прикрепленная к столбу веревками. Харуно замерла. Её тонкое запястье, сжимающее рукоять катаны, одеревенело. Лезвие теперь было покрыто кровью, из-за чего свет свечей в комнате тускло и зловеще бликовал на кровавом пятне. Её глаза, широко распахнутые в шоке, были прикованы к столбу. Не к разрубленному, падающему телу, а к пустоте, где только что была середина. К тому бесформенному, влажному, красно-бежевому месиву, которое прежде было женщиной. Тишина наступила немедленно. Грохот упавшей половины тела, эхом отдавшийся от каменных стен, словно поглотил все остальные звуки. Сато, чья рука застыла в миллиметре от скулы Ямамото, медленно опустил кулак. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Он смотрел не на мертвую, а на Харуно. На туманную, нечеловеческую пустоту в её взоре. Ямамото, пригвожденный к полу, медленно повернул голову. Он не мог отвести взгляда от свисающих обрывков плоти. От белых, лоснящихся фрагментов костей и влажных, будто виноград, внутренних органов, которые теперь катились по запыленному полу.       — Нет… — одними губами прошептала Харуно, и её голос был похож на шелест осеннего листа. Она пыталась опустить меч, но её рука не слушалась, застыв в жутком триумфе. Затем крик, резкий и высокий, пронзил тишину. Это был не крик боли, а крик абсолютного безумия.       — Она! Она разрезала её! — задыхаясь, завопил один из оставшихся в сознании мужчин, ткнув дрожащим пальцем в сторону Харуно. Может это был и не мужчина, Сакура больше не различала голоса. Следом на неё обрушились другие звуки: чьи-то рвотные позывы, кто-то, согнувшись пополам, пытался унять подступившую тошноту. Тяжелый вздох Сато, чье лицо было мертвенно-бледным, пополз вперед. Девушка, наконец, выронила катану. Лезвие ударилось о камни и издало чистый, колокольный звон, который в этом аду прозвучал, как издевательство. Она отшатнулась от столба, наткнулась на обмякшее тело Сато и, не поднимая глаз, упала на колени. Её белое кимоно теперь было запятнано не только кровью жертвы, но и её собственным ужасом. Она начала задыхаться, не от запаха железа, а от запаха свершившегося. Запаха той, кем она стала. Сакура все еще стояла на коленях, её тело содрогалось от беззвучных рыданий, когда Сато дернулся. Он не кричал, не звал на помощь. Он просто использовал все мышцы своего тела, чтобы натянуть веревки, впившиеся в его запястья и лодыжки. В его глазах вспыхнул яростный, отчаянный огонь, который видел в этом секундном хаосе единственную возможность для мести. Наемник попытался толкнуть девушку на пол, чтобы её задушить. Это было единственное, что он смог бы с завязанными руками и ногами. Он только поднял руки, чтобы толкнуть Харуно по плечу, как тут же замер. В тот момент, словно ствол ружья, направленный прямо в его голову, Харуно резко подняла взгляд. Слезы мгновенно исчезли из её глаз. Они были теперь стеклянными и холодными, как лед, разбивающийся о скалы. Это была не потерянная девочка. Та ненависть, что окутала её взор, была безграничной. Она посмотрела на Сато, который замер от её внезапного спокойствия, и произнесла, не повышая голоса:       — Теперь ты никогда не узнаешь, правду говорил твой «друг» или нет. Он нахмурился, не понимая.       — За отказ выполнения действия, следует наказание, не так ли? — Харуно наклонила голову в сторону разрубленной женщины, чья верхняя половина тела все еще висела на столбе. Кровь с неё густо текла на пол. — Это была всего лишь цена, Сато. Цена твоего отказа играть. Сато, который только что был готов разорвать веревки, вновь стал мертвенно-бледным.       — А теперь… — продолжила Сакура, её голос стал еще тише. — Ты готов заставить твою дочь стать ценой в следующем раунде нашей игры «Правда или Действие»? При упоминании дочери Сато рухнул обратно на пол. Вся его сила и ярость мгновенно испарились, сменившись чистым, невыносимым ужасом. Он перестал видеть изуродованное тело женщины, лежащее у его ног. Видел только светлую косу своей десятилетней дочери, что спала рядом с окрававленным лезвием меча в руках Харуно.       — Нет… пожалуйста, — первым его звуком был невнятный хрип. — Я… я больше не буду. Я буду играть. Буду... Сато отшатнулся от Харуно. Его шок от убийства сменился совершенно иным, метафизическим ужасом. Девушка же просто медленно кивнула, подтверждая, что урок усвоен.       — Хорошо. Тогда действуй, Сато. Расстегнуть свой ремень ты и сам сможешь. И он это сделал. Выполнил то, что она от него хотела. Поборол сопротивление Ямамото и вставил свой половой орган в его рот. Он двигал бедрами быстро, не давая поблажки наемнику, не давая ему дышать. На самом деле после убийства жены Сато в голове Сакуры поселилась некая пелена. В памяти появились пробелы и дальше она вспоминала эти сцены обрывчато, будто их и вовсе не было. Харуно почувствовала, что её покидает не только сила, но и ясность ума. Ужас и адреналин, которые держали её в тисках, словно взорвались внутри головы, оставив после себя глухой, белый туман. Спустя много лет дальнейшие разговоры, откровения, события, смерти — всего этого как будто бы не было. Всё стерлось. Стерлось так же, как и солнечный образ её матери в том лугу. И единственное, что она запомнила до сего момента, не упустив ни одной детали — это был финальный акт её мести. То, ради чего она их пытала, к чему так долго стремилась, продавая себя, как орудие. То, ради чего она отбросила свою мораль, общепринятые нормы и этику, отвернулась от матери и её нравоучений. Отбросила отца, доведя его до самоубийства.       — Финальный вопрос, после которого игра будет закончена. Одинокая, догоравшая свеча бросала тени, превращая избитых, едва живых наемников в груды тряпок, скрепленных грязными, наспех наложенными бинтами. Она забинтовала им раны, чтобы те не сдохли раньше времени. Прошло довольно много часов, ведь уже давно стемнело. Хижина уже полностью пропиталась вязким запахом крови с примесью трупного смрада. Трое маленьких детей, словно тени, молча жались в углу, не смея пошевелиться. Они были ценным залогом, последней ставкой. Харуно остановилась напротив трех оставшихся наемников. Среди них был и Ямамото, чья голова склонилась на грудь. Мужчина был сломлен, его дыхание было неглубоким и неровным. Глаза, если они вообще были открыты, смотрели в пустоту. Девушка, склонившись над одним из мужчин, легко и почти ласково, поправила ему сползшую повязку.       — Это последний шанс, — прошептала она, и звук её голоса в этой тишине звучал неуместно чисто. Наемница выпрямилась, и её взгляд обвёл всех. — На этот раз я выберу за вас. И я выбираю отвечать "Правду". Наемники не среагировали. Они не подняли голов, не протестовали, не молили о пощаде. Их воля была уничтожена, а разум слишком вымотан болью и ужасом, чтобы отвечать на какие-либо вопросы. Сакуру это не смутило. Она наклонилась к Ямамото, и её слова, хоть и тихие, были пропитаны ледяной, невыносимой требовательностью:       — Итак, вопрос. Кто я такая? Джиро медленно и мучительно поднял голову. Его глаза сфокусировались на её лице. Он смотрел на её идеальные черты, на запятнанные кровью розовые вихри, её окровавленное платье. Он искал в её лице хоть малейший след прошлого: имя, общую историю, причину этого ада. Он открыл рот, чтобы ответить, но его голос был лишь скрипучим шепотом:       — Ты… Он замолчал, судорожно пытаясь вытащить из памяти хоть что-то.       — Кто я? — повторила Харуно, чей тон не допускал ни отказа, ни лжи.       — Ты… наемница из вражеской гильдии, — с трудом выдавил второй наемник, кашляя от боли. — Тебе заплатили за наши головы.       — Ты Демон, — прошептал Ямамото, и в его голосе не было ни метафоры, ни оскорбления. Только констатация факта. — У тебя нет имени. Ты сущее зло! Они не помнили. Они помнили кровь, страх, боль, её голос и меч. Но из их сознания стерлось её имя, её личность, то, кем она была до того, как этот кошмар начался. Она была для них не Харуно, не Сакура, не человек, а лишь инструмент пытки, абстрактное зло. Значит они забыли и её маму… Лицо Харуно стало совершенно пустым.       — Вы… не знаете? — спросила она. Впервые за долгое время в её голосе проскользнула настоящая, невыносимая боль, прорвавшая пелену тумана. Это был не гнев, а шок от того, что даже этого у нее не осталось. — Вам фамилия Харуно ничего не говорит?! До них и вправду не доходило. Они не могли вспомнить из тысячи лиц лицо какой-то Харуно.       — Н-нет… — пробормотала мужчина, испуганно косясь на второго, ища в его лице ответ, которого не знал сам. — Мы… впервые слышим. Сакура медленно выдохнула, чувствуя, как в груди что-то трескается изнутри. То, что еще минуту назад жило в ней, как остаток веры. Вера, что её боль хоть кому-то известна, что её имя оставило след. Теперь всё разрушилось окончательно.       — Понимаю, — хрипло сказала она, хотя не понимала ничего. Её губы дрожали, а в голове звенело пустотой. — Конечно… зачем вам помнить? Наёмница рассмеялась — глухо, натянуто, безрадостно. Смех был не её. Казалось, он вырван из чужого горла, где не было ни капли веселья. Только отчаяние и изумление перед собственной ненужностью.       — Это действительно конец, — вдруг сказала она тише, глядя мимо них, словно обращаясь не к ним, а к своему прошлому. Сакура не видела смысла дальше распинаться перед ними. Рассказывать никому не нужную историю. Не собиралась ворошить прошлое. Ведь таких, как Харуно, в их жизни было слишком много. Она подошла ближе, и свет от факела осветил её лицо, теперь совершенно неподвижное, лишённое выражения. Только глаза горели, и в их свете было столько боли, что воздух сгущался.       — Значит, вы забыли и её, — сказала она уже спокойнее, почти шепотом. — Мою маму. Женщину, что отдала всё ради своей дочери. Она замолчала. Несколько секунд тянулись вечностью. Потом тихо добавила:       — Тогда я напомню вам. Всем. С этими словами девушка разжала пальцы, и лезвие в её руке дрогнуло в отблеске пламени. Не в гневе, а в решимости. В том страшном, ледяном спокойствии, когда человек уже перешёл ту грань, где остаётся только память и возмездие. Лишь воздаяние. Перед самым ударом, она произнесла свои последние слова:       — Игра окончена. Пора платить за долги. Лицо Харуно стало совершенно пустым. Её боль мгновенно свернулась, как загнанный зверь, исчезла, оставив после себя только стерильную, абсолютную пустоту. Туман не просто вернулся; он стал непроницаемой стеной. В ту ночь она убила всех. Резала и кромсала их, как режут скотину. Её не остановил ни единый свирепый взгляд, ни мольба, ни крики о помощи. Всё исчезло. Было лишь умение убивать. Когда последний из них перестал двигаться, в доме воцарилась невероятная, тяжёлая тишина. На её лицо сползла усталость, которой не было в боях; это была усталость человека, который исполнил правосудие своим собственным телом и именем, видя цену, которую придётся платить. Харуно не праздновала. Не плакала от облегчения. Сакура просто вытерла ладонью виски, словно смывая с себя чужой грим. В этот миг почувствовала странное одиночество. Отчаяние, которое не сможет заговорить тёплыми словами. Мир вокруг был прежним, только вот она теперь была другой. Алая влага, смешанная с грязью и потом, стекала по лицу и шее, рисуя мрачные узоры на бледной коже. Ее тонкое белое платье, когда-то чистое и свежее, теперь превратилась в тяжелую, липкую тряпку, что прилипла к телу, обнажая контуры мышц под слоем засохшей и свежей крови. А её тяжелые ботинки были полностью покрыты слоем грязи и запёкшейся крови. Каждый её шаг оставлял за собой влажный, багровый след. Сакура стояла, тяжело дыша, сжимая в руке окровавленный клинок, что дрожал от напряжения. От кончика лезвия капала еще не спекшая кровь, и взгляд её тёмных глаз был нацелен на эти багряные капли. Кровавые следы на её лице блестели в тусклом свете, делая ее похожей не на победителя, а на мраморную статую, омытую ливнем ужаса.   Все кончилось. И вот какой ценой.   Настоящее время         — Я плохо помню, что было после этого, но в осознании четко обосновалось то, как в тот день я зашла в церковь и встретила священника, — Сакура разговаривала, вглядываясь в даль города. Она не смотрела на Какаши, не хотела видеть выражение его лица. Ей было попросту стыдно. То, что она сделала, было непростительным грехом. Харуно это не отрицала и порицала тех, кто не соглашался с ней. — Именно он наставил меня на путь воина. Именно благодаря нему я сейчас являюсь тем, кто я есть. Я отбросила прошлое, сожгла метку, свой дом и прошлую себя в ней. Остался только пепел сожаления.   Какаши молчал. И девушка не знала, чего боялась больше: этой тишины или его разочарования.         — Так вот что было в тот день… — выдохнул мужчина, дослушав её рассказ. Смутившись его реакции, Харуно повернула голову в его сторону, скосив на него свои удивленные очи. — Я к тому, что в то время я лично расследовал это дело. И хоть я так и не нашел убийцу, я узнал об их интересной биографии и задержал их сообщников. Благодаря этому делу мы спасли около пятидесяти детей, которых они пытались продать. И хоть я так и не смог полностью искоренить эту нечисть, монополизированной несколькими крупными гильдиями, я смог внести изменения в законах и в той темной стороне моего королевства.   Сакура смотрела на него широко раскрытыми глазами, но не от ужаса — от непостижимого, почти болезненного удивления. Казалось, воздух вокруг неё стал плотнее, тяжелее, мир замедлился, давая ей время осознать смысл каждого его слова. То, что она долгие годы считала своей личной, уродливой тенью… обернулось светом для кого-то другого?   Она не верила. Не смела верить.   Горло предательски сжалось, а ладони похолодели. В груди что-то болезненно ёкнуло, пока внутри раздвинулись два противоположных чувства: облегчение… и страх. Она боялась позволить себе принять этот исход. Считала, что не имеет на него права.         — Пятьдесят… детей? — прошептала она почти беззвучно. — И это… всё произошло… из-за той ночи?   Она отвела взгляд, не в силах выдержать тяжесть его спокойствия. Разум бунтовал, в каждой мысли звучало: «Нет, это не искупает. Это не делает то, что я сделала, правильным». Но рядом с этим билась слабая, тёплая вибрация надежды. Той, что она запретила себе ещё в юности.    Вот такие люди непостоянные. Дай хоть каплю надежды, и они ухватятся за нее немедля. Даже если перед этим убеждали себя, что не заслуживают ничего.   Какаши медленно поднял руку и накрыл им руку девушки, нежно поглаживая её костяшки. Движение было мягким, почти нерешительным, и от этой осторожности сердце Сакуры сжалось.         — Твои действия не были напрасными, — сказал он тихо, но твёрдо. — И я не оправдываю убийство. Ты знаешь, что не стал бы… — он на мгновение опустил глаза, признавая собственные ошибки, — Ведь уж точно не мне судить тебя. У меня у самого весь путь застлан трупами врагов, собратьев, моей семьи и подданных.   Её дыхание сорвалось. Сакура едва заметно мотнула головой.         — Я … — в голосе её слышался надлом. — Я была чудовищем, Какаши. Я… я слышала голоса матерей и плач тех маленьких детей. Я убила ту девочку. Я…я не знаю, как жить с этим.   Он осторожно приблизился. Ровно настолько, насколько ей было нужно, чтобы не чувствовать себя загнанной. Какаши обнял её, вдохнув запах её волос. Он почувствовал, как Харуно задрожала в его объятьях, уткнувшись лицом в его плечо.         — Ты живёшь с этим уже много лет, — напомнил он мягко. — И именно благодаря этому ты не чудовище. Монстры не плачут над трупами. Монстры не хоронят чужую память в сердце настолько глубоко, что она режет его изнутри. Монстры наслаждаются тем, что сотворили. Или попросту не помнят.   Сакура зажмурилась, чувствуя, как в груди поднимается боль, такая же старая, как и её грехи. Но впервые за долгие годы эта боль не душила, она отзывалась эхом, которое кто-то, наконец, услышал.   — Ты говоришь, что была пеплом, — прошептал он. — Но разве пепел — это конец? Иногда это начало. На пепле вырастают самые крепкие деревья. На пепле рождаются те, кто уже однажды умирал. Они сильнее кого бы то ни было. Эти люди изменят нашу жизнь, — он выдохнул, глядя ей прямо в глаза, — И если ты позволишь… я хочу быть рядом с тобой пока ты изменяешь его дальше.   Сакура смотрела в его лицо, усталое, но честное, суровое, но невероятно тёплое, в эти секунды.          — Какаши… — её голос сорвался, шёпот дрожал от переполняющих эмоций. — Ты… не разочарован во мне? Даже после всего того, что я сделала?   Он тихо улыбнулся, едва заметно.         — Когда я с тобой, Сакура, то могу дышать полной грудью, забывая обо всех заботах. Груз борьбы за трон, распри между аристократией, въевшееся в душу недоверие к людям, прошибающий до костей страх смерти — всё это ощущается таким незначительным. Я хочу держаться за руки, — он отодвинулся лишь для того, чтобы схватить её за руки, приблизить их к своим губам и поцеловать. — Не считать времени, любуясь твоей редкой, но такой чистой улыбкой. Поглаживать твои волосы, — он коснулся кончиков её волос, — похожие на цветок вишни. Каждый раз, смотря в твои изумрудные глаза, я чувствую, будто смерть мне больше не страшна. Я верю, что могу справиться со всем на свете, — Какаши коснулся ее щеки, погладил кончиком пальца и уткнулся лбом об её лоб. — Я не разочарован в тебе, Сакура. Ни капли. И никогда не разочаруюсь, чтобы ты не сделала, как бы ты не поступила. Ни в прошлом, ни в настоящем и тем более в будущем, — он на миг замолк, лишь выдохнул ей в губы теплым воздухом. Сердце распирало от чувств, что бушевали в нем. — Потому что я по уши погряз в этих чувствах. Я безумно люблю тебя, Сакура Харуно. И так же безудержно хочу, чтобы ты стала моей женой. Слова ударили в неё почти физически. Казалось, своими словами Какаши раскрыл грудь и вдохнул внутрь такой поток тепла, что тело Сакуры на мгновение забыло, как дышать. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и изумрудные зрачки дрожали, словно колышимый ветром водоем. Её губы едва заметно приоткрылись, попытавшись что-то сказать. Но голос почему-то не шел.   Она не ожидала. Не могла ожидать.   Ей казалось, что мужчина, измученный войной и властью, просто не способен на такие слова. На такую… открытость. На такую всепоглощающую нежность, которую он сейчас буквально вливал в каждую букву. Внутри неё всё смешалось: ошеломление, смущение, невыносимое, почти детское счастье и такая острая любовь к нему, что казалось, сердце не выдержит и разорвётся. Её пальцы непроизвольно дрогнули в его руках.         — Т-ты… – голос сорвался. — Ты… правда…? Но монарх не успел ответить. Сакура ощутила, как дрожь пробегает по всему телу. Что-то внутри неё наконец-то освободилось. Сбросило оковы. Решилось. Она приблизилась к нему сама. Быстро, почти резко. Не могла больше терпеть расстояния между ними. Руки её выскользнули из его ладоней и легли ему на шею, пальцы зарылись в серебристые волосы, а сердце колотилось так громко, что Харуно была уверена, что он чувствует его кожей.   И прежде чем Хатаке снова произнёс её имя… Сакура сама потянулась к его губам.   Их губы столкнулись в таком глубоком и отчаянном поцелуе, что, казалось, она хотела влить в него всю ту любовь, которую так долго боялась признать. Таким благодарным, как будто только что получила обратно свою душу. Таким смелым, словно сейчас она наконец решилась жить.   Какаши ахнул тихо, удивлённо, но руки его мгновенно сомкнулись у неё на талии, притягивая ближе, крепче. Пытаясь раствориться в друг друге. Он отвечал на её поцелуй жадно, будто ждал этого всю проклятую жизнь. Иногда покусывал нижнюю губу аж до крови, чтобы потом слизывать алые капельки. Настолько он изголодался.   Её дыхание смешивалось с его. Пальцы мужчины скользнули вверх по её спине, дрожа от возбуждения. От переизбытка эмоций. Пока Харуно оттягивала его серебристые волосы своими. Их сердца бились в унисон, подобно пульсации единого организма.   Когда девушка наконец оторвалась от его губ, её лицо горело, глаза блестели, а дыхание сбивалось. Она выглядела такой потрясённой, такой счастливой и такой открытой, что мужчина едва сдержался, чтобы не впиться в ее губы вновь. Чтобы не запустить руки под её одежду, чтобы не смять её мягкую и эластичную грудь.         — Какаши… — прошептала она, прикасаясь лбом к его щеке. — Я… тоже… по уши.   И её голос дрожал не от страха, а от любви, которую уже невозможно было скрывать.         — Я тоже люблю тебя, Какаши. Поэтому согласна выйти за тебя замуж!   И в этом её вдохе уже не было только пепла. Там зараждалось что-то новое. Живое.   Неделю спустя   Шикамару усердно работал в своем кабинете уже который день подряд, как вдруг до его ушных раковин достиг отчетливый звук цоканья каблуков из коридора. Нара прекрасно догадывался, кто был обладателем этих каблучков, и также отлично понимал, что сейчас будет.   Выдохнув, парень начал высчитывать обратный отчет:         — Три. Два. Один.   И, как он ожидал, дверь с грохотом отворилась. А за ней стояла принцесса Вайлема, Темари Со Бакуно. Он больше не злился и даже не удивлялся. Не пытался напомнить ей о манерах, ведь недавно узнал, что, оказывается, эта бестия не соблюдает манеры и не показывает свое достоинство только рядом с ним.   Что ж, к его сожалению, Шикамару пришлось признать, что ему это даже стало нравиться. Ему льстило, что Темари не прикидывалась перед ним, а оставалась собой. Такой ворчливой, упрямой и несносной женщиной. Да и работы было так много, что ему не мешало такая передышка в виде вечных ссор и подколов с ней.         — Что за новости, Шикамару! — она зашла, как к себе домой, захлопнув за собой двери. — Король женится?!   А вот и причина его переработок. Король женится. И по текущей атмосфере казалось, что единственным счастливым во дворце был только он сам. Эти вечные конференции, кипа бумаг, организация свадебной церемонии и многое другое – всё это свалилось на его плечи. Поэтому он до смерти уже устал. Было бы гораздо проще, если бы он женился на аристократке, которую ему предпочли, но король выбрал любимую женщину, и теперь они с ним разгребали последствия этого выбора.         — Да, избранница Его Величества наконец-то ответила ему с согласием, поэтому все происходит в такой спешке, — тот снял очки и протер глаза, чтобы хоть как-то облегчить боль в глазах. — Из-за этого у меня куча работы.   Шикамару прикрыл глаза, чтобы дать им отдохнуть. Он не открыл их даже тогда, когда услышал приближающиеся шаги девушки. Решил не обращать внимания. И вдруг парень почувствовал, как его схватили за подбородок. Нара тут же изумленно распахнул глаза и уставился на неё непонимающим взглядом. Брюнет резко выдохнул, слишком ошеломлённый, чтобы оттолкнуть её или хотя бы отвести взгляд. Тёплые пальцы Темари под его подбородком были неожиданно уверенными, почти властными.   Он видел перед собой её лицо. Близко, слишком близко. Пока прищуренные внимательные глаза с легким наклоном головы изучали его до самой сути.         — Да, синяки под твоими глазами тому факт, — тихо, почти сурово произнесла блондинка, не убирая руку. Её тон был не насмешливым, не грубым, а скорее, заботливо-раздражённым, как у человека, который давно переполнен чувствами, но так и не научился их показывать правильно. И этот оттенок в голосе Темари обжёг Шикамару сильнее, чем её хватка.   Он сглотнул, не сразу найдя слова.         — Работа… много дел, — неловко пробормотал он, всё же высвобождая лицо из её цепких пальцев. Но отступить тот так и не успел. Она шагнула ближе, страхуя его от бегства.         — Работа, — передразнила Темари, складывая руки на груди. — У всех работа. Но ты выглядишь так, будто не спал неделю. И, судя по всему, не будешь спать ещё столько же.   Он поднял глаза, не скрывая усталости и напряжённой благодарности, которую не знал как выразить.       — После свадьбы вдоволь отосплюсь, — начал он, пытаясь загладить встрепенувшиеся волосы. — Так ты уже в курсе…         — О том, что избранница Его Величества согласилась? Конечно, в курсе, — Её голос стал сухим, колючим. — Пол королевства галдит об этом. Именно поэтому я здесь.   Шикамару нахмурился, не понимая. Темари вздохнула, посмотрела в сторону, собираясь с терпением, которого у неё обычно не было.         — Раз уж всё ускоряется, — она резко повернулась обратно к нему, — мне приказано проследить, чтобы ты сопроводил меня к портным и помог выбрать платье. Прямо сейчас.   Он моргнул.         — Что?.. Почему я?         — Потому что, — холодно отчеканила принцесса, — по протоколу представители делегации Вайлема должны явиться в надлежащем виде. И мне, как главе делегации, нужен человек, который понимает внутренние традиции Амантеса. И которому я…   Блондинка запнулась, недовольно, почти сердито.         — …доверяю больше, чем остальным.   Это признание ударило сильнее любого признания. Шикамару почувствовал, как что-то лёгкое и опасное дрогнуло в груди, но он тут же подавил это, спрятав под своей привычной рассудительностью.         — Ладно, — брюнет поднялся, хотя и движения его были замедленными от усталости. — Платье так платье. Но предупреждаю… если ты начнёшь спорить с портными, я уйду.   Темари высоко вскинула подбородок.         — Я никогда не спорю. Я просто добиваюсь своего.   Он слабо усмехнулся.         — Вот именно поэтому я и устал.   Принцесса закатила глаза, но уголок их всё же дрогнул, но не от раздражения, а от чего-то куда более тёплого, опасно тёплого. Для них двоих.         — Вперёд, гений, — сказала она, проходя мимо и почти незаметно касаясь плечом его плеча. — Пока ты не уснул стоя.   И Шикамару пошёл за ней. Хотя, казалось, впервые за весь день его походка не была обременена усталостью. Ателье встретило их тихим шелестом материи и мягким золотистым светом, которым освещались ряды платьев:тяжёлых, струящихся, украшенных драгоценной вышивкой или неприметных, но в своей простоте опасно красивых. Воздух пах лавандой и чем-то сладким, почти опьяняющим. Темари шагнула вперёд уверенно, как всегда, но в её движениях было то едва уловимое напряжение, которое замечал только Шикамару. Он шёл следом, пытаясь держать голову холодной, но чем ближе они подходили к рядам платьев, тем сильнее он чувствовал, как его собственное сердце стучит неестественно громко.         — Это… слишком, — пробормотал он, оглядываясь. — Слишком много блеска. Слишком ярко. Слишком...всего!         — Молчал бы, — отрезала Темари, но в её голосе не было резкости. — Ты здесь, чтобы помочь, а не жаловаться.   Она протянула руку и провела пальцами по мягкому шёлку небесного цвета. Движение было почти нежным, редким для неё, и почему-то от этого у Шикамару перехватило дыхание. Он не ожидал, что что-то столь простое может так странно на него подействовать.   Темари выбрала платье и повернулась к нему.         — Ну? — спросила она, слегка приподняв подбородок. — Это подойдёт?   Шикамару хотел ответить рационально, сдержанно, как всегда, но слова застряли в горле. Ему пришлось выдохнуть глубже, чем обычно. Платье было красивым. Но не настолько, как она.         — Ты будешь выглядеть… — он запнулся, и его взгляд сам собой скользнул по линии её ключиц, по изгибу шеи, по выражению глаз, ожидающих приговора. Почесав затылок от смущения, парень смог выдать лишь следующее, — сносно…   Темари моргнула. Её губы дрогнули, и впервые за долгое время он увидел, как она смутилась тоже: легко, тонко, едва заметно. Но достаточно, чтобы внутри него потеплело еще больше.         — Ладно, — она откашлялась, и отвернулась. — Я примерю. И не смотри пока не скажу.   Она ушла за ширму, а за ней пошли и рабочие, дабы помочь ей надеть выбранное платье. Шикамару остался один посреди россыпи тканей, чувствуя, как становится всё труднее игнорировать подступающие чувства. Он слышал шорох ткани, тихий звон украшений, приглушённое дыхание Темари, и это с каждой секундой делало его всё более нервным. Он терял спокойствие, дарованное ему с рождения вместе с его фамилией.   А затем она вышла.   Платье мягко облегало её тело, подчёркивая линию талии, силуэт, изгибы. Нежно небесный цвет делал её глаза ярче, волосы мягче, а выражение лица… опаснее. Нара встал слишком резко, не заметив этого. Нервно теребил пальцы за своей спиной.  Принцесса остановилась перед ним, и в её взгляде вспыхнула искорка игры, хищная и смущённая одновременно.         — Ну? — спросила она тихо. — И сейчас… я выгляжу сносно?   Брюнет сглотнул. Его разум, обычно острый, как лезвие, напрочь отказался работать. Вожделение ударило резко, глубоко, пробирая к горлу.       — Это…совсем не сносно… — выдохнул Шикамару, почти шёпотом. — Слишком…         — Слишком? — Темари подошла ближе, всего на шаг, но этого хватило, чтобы между ними разом заискрило. — Слишком откровенно? Слишком ярко? Или… слишком красиво? Как оно тебе, Шикамару?   Парень нервно сглотнул, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Терпеть было уже невозможно.         — Слишком…для того, чтобы я мог оставаться спокойным, — тихо признался тот.   Темари замерла. Горделивая, уверенная в себе Темари на миг потеряла весь свой щит. И впервые за долгое время её дыхание сорвалось.   Она почти шёпотом произнесла:         — Тогда не оставайся спокойным. На секунду они стояли так близко, что её вдох коснулся его губ. Слишком близко, чтобы назвать это случайностью. И недостаточно близко, чтобы назвать это поцелуем.   Но одного этого желания в воздухе было достаточно, чтобы оно обожгло.   И только голос портнихи, вошедшей в помещение, разрушил напряжение, заставив Темари резко отойти, а Шикамару  сделать вид, что он вообще не собирался наклоняться ближе. Хотя оба знали: ещё секунда и они переступили бы черту.   И уже было поздно отрицать, что они неизбежно тянулись друг к другу. Чувства росли. Вожделение обострялось. А расстояние между ними становилось всё опаснее коротким.   Выбрав платье, они покинули ателье молча, с чувством недосказанности и неудовлетворенности.  

***

Наконец, спустя много времени на подготовку, этот день настал. В этот летний денёк, на первый взгляд самый обычный, все королевство стояло на ушах. Ведь сегодня был воистину великий день.    Ведь король сегодня должен пожениться, а у королевства будет своя королева. Мать народа.   Храм, где должно было состояться бракосочетание, стоял на вершине холма, похожий на остывший кусок небесного света. Его белые стены были украшены хрупкими узорами, словно вырезанными изо льда, а витражи мерцали мягкой акварелью рассвета. Когда Сакура вошла под своды, над головой раздался чистый, чуть эхом звенящий перезвон. Так звучало приветствие духов, обитающих внутри. Она нервничала, хотя и столько времени готовилась к этому дню. Этой свадьбой они с Какаши уже нарушили кучу запретов, традиций и законов. Но самым большим непотребством для аристократ было то, что она заходила в храм одна, без сопровождающего.    Когда девушка вглядывалась в бок, в месте, где должен был стоять её отец, не видя рядом с собой никого, ей становилось тоскливо. Но затем ее взгляд перемещался вперед, где в центре храма стоял Какаши. Она понимала, что сейчас важно то, что, а точнее кто, ждет её впереди. Тоска уходила с этой мыслью, принося вместо себя тепло. А еще тепло дарила изумрудная брошь, что держала фату, которую подарил Его Величество накануне. Его плащ цвета туманного серебра отливал холодным блеском, а взгляд под маской был сосредоточенным, но не скрывавшим волнения. Он держался, как король, но внутри по-детски ждал её прихода. Пальцы Хатаке едва заметно дрогнули, когда шаги Сакуры приблизились.   Она шла к нему по длинной дорожке, устланной лепестками. Её платье, тонкое, сотканное из сияния, чуть шуршало, подчеркивая каждое движение. В это платье Харуно влюбилась еще с первого взгляда. Оно словно отображало её естество, будучи не слишком вульгарным и не слишком невзрачным. Сакура чувствовала, как трясутся колени, пока взгляд оставался прямым. Пусть весь мир видит, что она идёт к нему, к своему любимому, несмотря на преграды на их пути.   Когда их глаза встретились, пространство сузилось до круга света вокруг них. Ничего больше не существовало — ни гостей, ни придворных, ни шепчущих за колоннами советников и аристократов. Только она и он.   Это был их день. Начало их счастья.   Когда Сакура поравнялась с Какаши настоятель поднял руку, и ветер внутри храма перестал дышать. Она слышала лишь стук своего сердца.         — Сегодня вы связываете свои судьбы, — произнес он, и голос его перекатился, как струя магии. — Сердце с сердцем. Душу с душой. Жизнь с жизнью.   Какаши шагнул навстречу, протянув ей руку. Движение было медленным, почти нерешительным, будто он опасался, что она исчезнет, как мираж. Девушка вложила свою ладонь в его, и её тут же пронзил удивительный покой, тёплый, как солнечный луч на коже.         — Сакура, дочь мира, пришедшая из другого пути, — продолжил настоятель, — произнеси свою клятву.   Девушка подняла глаза. Губы чуть дрожали, но голос прозвучал твердо:         — Я клянусь идти рядом с Вами, Солнце моего королевства. В дни мира и в дни, когда мир рушится. Я стану Вашей силой, Вашей тенью, Вашим сердцем. Пока моя душа не рассеется в небесном ветре.   При словах "Ваше сердце" Какаши замер. То волнение, что он чувствовал сейчас, не было описано ни в одной книге, что он читал. А читал он много. Монарх долго смотрел на неё, пытаясь прочесть правду глубже, чем доступны человеческие чувства. Когда настоятель обратился к нему, голос Хатаке был низким, спокойным, но сердце готово было выпрыгнуть из его груди в любую секунду. Он размышлял, неужели Сакура чувствует то же самое?       — Будущая Луна моего королевства, я принимаю твою клятву. И даю свою. Я буду рядом. Я буду щитом, мечом и домом для тебя. Я не отступлю  ни от тебя, ни от пути, который мы разделим. Пока мое сердце бьётся, оно принадлежит тебе.   В этот момент витражи вспыхнули розовым и серебристым светом, словно сама магия мира признавала их союз. На гостей опали мягкие искры, похожие на перья небесных существ. Какаши осторожно коснулся её пальцев. На них вспыхнул тонкий свадебный знак: символ, появляющийся только у истинно связавших судьбы. Он сиял, как родившаяся звезда, и тёплый жар прошёл по руке Сакуры до самого сердца. Сакура повторила за ним, укрепляя их союз навечно.   Настоятель улыбнулся едва заметно, впервые видя своего господина таким счастливым.         — Да будет ваш союз благословлён!   Какаши сделал шаг, наклоняясь. Он поднял её фату, улыбнулся этим изумрудным глазам, блестящих от наступающих слез счастья. Едва держался сам, чтобы не разреветься, как маленький мальчик, что, наконец, обрел своей счастье. Сняв маску медленно, показывая ей часть своей души, которую прежде скрывал ото всех, мужчина наклонился к ней. Его лицо было наполнено бесконечным счастьем.   

Они теперь муж и жена. Законные супруги.

 

Сакура задержала дыхание пока Какаши коснулся её губ мягким и мимолетным поцелуем, негоже, чтобы чужие заметили их страсть. Когда они отстранились, королева увидела, что король смотрит на неё так, словно весь этот мир был создан только ради этого мгновения.   И где-то глубоко внутри неё родилось чувство, что её страдания были ради этого дня. Дня, когда она стала воистину счастливой.