Часть 14

      Хаос в его жизни как будто бы встаёт на паузу. Приходит в подобие порядка, дарит приятное ощущение контроля над своей жизнью. Это… непривычно. Глеб слишком привык жить в постоянном ощущении, что его несёт в хлипкой вагонетке со сломанным механизмом управления по узкому горному серпантину. Лишнее движение - и всё, блять, финита. Образ, конечно, поэтичный дофига, красивый, но приминительно к суровой обыденности - то ещё дерьмо, если подумать.       Поэтому притормозить, выйти из бешеного ритма и не жить в ожидании неизбежного пиздеца - было очень приятно. Думать о том, надолго ли это, и что грядет обычно после такого затишья - упорно не хотелось. А вот задержаться подольше, растянуть удовольствие, прочувствовать его каждой клеточкой своего тела - да. Поделиться им. Глеб с приятным теплом на сердце осознавал, что ему теперь было, с кем разделить эти моменты. И с холодной трезвостью ума обещал сам себе, что будет до последнего держаться за данный ему шанс.       Не отпустит.       Потому что это она наводила порядок в его бесконечном хаосе. Управляла им, казалось, одним взмахом ресниц или движением руки. Смеясь и с такой легкостью, будто ей это совсем ничего не стоит. С такой же легкостью заняла место в его сердце. Влюбился как дурак.       И чем дальше, тем сильнее было это чувство. Узнавал, какой разной она бывает. Разгадывал. Коллекционировал эти образы в самые потаённые и надежно оберегаемые уголки памяти, открывал новые грани. Понимал, что несмотря на всю её внешнюю открытость, негласное звание души любой компании и лучезарные улыбки для всех желающих - всё это лишь вершина айсберга. Яркая мишура, залпы конфетти и вспышки света - отвлекающие маневры. Чтобы никто не заподозрил ничего, и в душу не полез.       А его, Глеба, почему-то решила впустить.       Дала возможность заглянуть дальше, чем дозволено остальным. Изучать, копаться. Быть рядом. Не только, когда всё весело, смешно и ярко, но и когда закапывается в ворох собственных мыслей. Когда плачет - от усталости или внезапной грусти без видимой на то причины. Когда ночью сидит на кухне, сгорбившись и обнимая дымящуюся кружку с чаем - сбитый режим и бессонница выматывают катастрофически, Глеб знал это на собственном опыте.       И оказанное доверие - ценил неимоверно.       Наверное, поэтому говорят, что любовь заставляет людей быть лучшей версией себя. Глеб в такие тонкости никогда не вдавался особо, но ловил себя на том, что для неё правда хотелось быть лучше. Даже если это “лучше” сводилось к тому, чтобы вылить в раковину все бутылки из домашнего мини-бара, не пропадать на спонтанных вписках по ночам или меньше курить.       Но изменения, которые сам не мог разглядеть, смотря по утрам в зеркало над раковиной, стали внезапно достоянием всеобщим. Вроде и на лбу ничего не было написано, и никаких особых внешних отличий от себя прежнего Глеб не замечал, но на новоселье у Юры, где собрались только самые-самые из обширного круга “своих”, все почему-то считали своим долгом вкрутить по ремарке о том, что “похорошел”, “посвежел” и иже с ними.       - Знаешь, а она правда хорошо на тебя влияет, - не отставал от общего тренда и сам Перфилов. Правда, заговорил об этом с глазу на глаз. Пока девочки о чем-то хлопотали на кухне, Серафим тоже тёрся там где-то рядом, а они вдвоем вышли на балкон проветриться и покурить.              Глеб мог бы парировать, что друг просто давно его не видел - счёт, наверное, на месяцы шёл, пока оба были в работе, турах, каких-то житейских проблемах - но это же не один Юра подметил. Поэтому только плечами жмёт, мол, ну да, наверное, со стороны виднее.       - Пиздецки рад за тебя, короче, - резюмирует Юра, хлопая Глеба по плечу.       - И я за тебя, брат, - улыбается искренне и в груди так тепло от мысли, что не у него одного в жизни пиздец потихоньку разрешается в лучшую сторону. - Ты, блять, на все сто процентов заслужил всё это. Завещаю только одно - любите друг друга. А на остальное будет поебать.       - Звучит как тост, - смеётся Юра в своей привычной манере, чуть запрокидывая голову. - Напомни выпить за это.       В стекло балконной двери в это время скребется Серафим, жестами показывая, что их двоих все уже заждались.       Они потом ещё пиздят до глубокой ночи. Успевают переместиться с кухни в гостиную, а оттуда, оставляя девочек за бокалом вина болтать о своем, девчачьем, в главную Юрину гордость - рабочий кабинет. Перфилов, совсем по-ребячески сияя глазами, рассказывает о своих планах на будущее, и выглядит при этом, как школьник, которому родители первый комп подарили. Только это он сам себе подарил. Гордости от этого раза в два больше.       Показывает демки на правах строжайшей секретности - хотя все в комнате знают и понимают, что ещё чуть-чуть, и сниппет сам же Юра и сольёт в свой телеграм. Их дамы, украдкой заглядывая за дверь, тихонечко шутят про больших мальчиков и их игрушки.       - Тебе очень повезло с друзьями, - замечает Кира, когда они уже бредут по пустынным улицам затихшего района. Сжимает своей ладонью теплые пальцы в кармане его пальто. Головой приникает к его плечу, рассматривая с улыбкой, как с темного неба в свете уличных фонарей плавно падает снег.       - А ещё с тобой, - он тоже улыбается. Чувствует себя влюблённым дураком. Нежностью кроет со страшной силой, и Глебу хочется запечатать это чувство в своем сердце навечно. Тянется поцеловать в висок. Мажет, попадая куда-то в ухо, потом в щёку. Зато губы находит метко и с первого раза. ***       Он привык, что от неё пахнет кофе и шоколадом - терпко и сладко одновременно. Приятнее, чем любые парфюмерные изыски. От запаха этого крышу сносит будь здоров. Ассоциативно он теперь намертво с ней связан, поэтому даже когда по дороге на студию или просто гуляючи заходит в очередную кофейню, встретившуюся по пути, думает о Кире.       Она и сама как будто уже намертво в нём - в памяти, на сетчатке глаз, на кончиках пальцев, в сердце под рёбрами. Даже когда не рядом - всё равно с ним.       И может всё это лирика. Первое помутнение конфетно-букетного периода, когда в твоих глазах человек лишается вообще всех изъянов. Может это вообще прихоть его мании - обнимать, обладать, чувствовать...       Глеб до этой мысли доходит далеко в ночи, пока пялится в монитор уже слезящимися от усталости глазами. Работа в этот момент встаёт намертво, потому что поток мыслей уходит совершенно в другую сторону. Музыка в наушниках становится не более, чем фоновым шумом.       Прислушивается к себе, пытаясь найти… что-то. Что-то такое, что заставит его усомниться в истинности собственных чувств. Найти подвох или двойное дно, за которым он сам - настоящий, решающий, что ему делать с собственной жизнью. Не идущий на поводу у собственной мерно плывущей в дальние дали кукухи.       Тревожное действо - по углам собственной души шариться, паутину поднимать, рыться под грудами хлама, что за его условно долгую жизнь успел скопиться в потёмках. Препарировать собственноручно, на живую. Думать, и думать, и думать.       В его жизни были разные девушки. На несколько ночей, чтобы развеять скуку и ощущение всепоглощающего одиночества. Без серьёзных намерений по обоюдному согласию. Были те, кто ждал от него больше, чем он мог и желал отдать. Особенно ярко этот контраст ощущался после развода, когда из него будто чувства все разом выкорчевали. С мясом, нервами, костями и кожей. Хотелось заполнить пустоту, но не более. Пускать кого-то вновь так близко - было страшно до паники. На уровне внутреннего отторжения любой степени близости, кроме телесной.       Сейчас оставались лишь отголоски былых чувств, уродливые полосы шрамов на сердце и багаж горького опыта. Но такие вот ночные озарения - не сказать, что они вообще были частыми его гостями - неизменно пробуждали воспоминания о прошлом. Запускали эту бесконечную машину самокопания, которая, если вовремя не остановиться, живого места не оставит.       Глеб всё-таки заставляет себя притормозить. Замедлить этот мысленный поток, несущий его в опасную заводь. Зацепиться за настоящее, в котором за стеной спит Кира. Невообразимая, прекрасная Кира, с которой - уже почти не сомневается - всё по-настоящему.       Глаза трёт устало, поднимаясь из-за стола. В коридоре замечает горящий на кухне свет - шлёпает туда, подслеповато щурясь.       Она, к его удивлению, там сидит, забравшись на табурет с ногами. Пытливо смотрит в учебник, подпирая ладонью щёку.       Он со спины её обнимает, сгибается в три погибели, но это ощущение - тепла под ладонями, запаха волос, в которые носом уткнулся - необходимо до дрожи в пальцах. Потому что так - хорошо. Потому что так - правильно.       - Ты чего? - Кира оглядывается через плечо, рукой тянется по волосам провести и чуть дальше - на шее - задержаться. Затылком к плечу его прижимается. От её кудрей сегодня пахнет его шампунем, и это как-то особенно по-домашнему - в его понимании, конечно.       На чашке изнутри темные кофейные ободки на манер древесных колец виднеются - показывая, сколько было предпринято попыток допить напиток за этот вечер - и это тоже по-домашнему, потому что это её кружка - Кира сама негласно за собой её зарезервировала, а он больше никому, кроме неё, эту кружку не давал.       - Думал, ты уже спишь, - сжимая в руках крепче, выдыхает в макушку.       - Мой предстоящий зачет по анестезиологии так не считает, - От её смешка по телу проходит приятная вибрация.       Замирают так на несколько секунд. Глеб уже чувствует, как протестует затёкшая спина, но всё никак не может заставить себя разомкнуть объятия. Неудобно, но всё-таки до чертиков уютно.       - Сколько времени? - интересуется Кира, снимая очки и потирая глаза.       - Полтретьего.       Она тяжело вздыхает, пролистывая страницы параграфов с кучей текста и непонятных глебову восприятию схем. Как она вообще ухитряется что-то там понимать и тем более - запоминать, остаётся для Глеба непостижимой загадкой.       Ревизией девчонка оказывается совершенно не удовлетворена, судя по сдавленному стону, с которым откинулась обратно, прижимаясь к его груди. В расстроенных чувствах захлопывает книгу, чуть не сшибая рукой кружку со стола, и пытается, не разрывая объятий, развернуться к нему лицом. Глеб получает возможность выпрямиться, а Кира обхватывает его руками за пояс, утыкаясь лицом куда-то ему в живот.       - Там даже не половина, - жалуется она плаксиво. Он не видит, но угадывает уже на каком-то интуитивном уровне, что Кира в этот момент нижнюю губу выпячивает - очень мило и совсем по-детски. - А понимать, что происходит, я перестала ещё раньше. Страниц на пять.       - Может спать тогда? - в пальцах волосы её перебирает, поглаживая по затылку. Он, конечно, не эксперт, и в её шкуре даже близко не был - хотя парочку историй про адское существование в меде слышал - но по себе знал, что насиловать себя, когда силы на исходе - хуевый вариант. Антипродуктивный. Потом переделывать заебёшься.       Кира мычит ему в футболку что-то неразборчивое, что он трактует как согласие. За талию поднимает её на ноги, и какое-то время они просто стоят так, обнявшись. Под футболкой - её вечно холодные руки. А у него от этого мурашки ползут по позвоночнику вверх, и это по праву одно из самых приятных чувств, которые он когда-либо испытывал от простого прикосновения.       Глебу начинает казаться, что ещё чуть-чуть, и она заснёт прямо так - стоя, уткнувшись носом в его грудь. Зная историю её бессонницы и представляя объемы усталости - даже не удивился бы. Но проверять всё-таки не хочет. Целует в висок, тихо шепчет “идём в кровать”, за руку тянет в спальню.       Кутает её в одеяло, потому что из открытого окна надуло морозным ночным воздухом. Долго рассматривает очертания лица напротив в тусклом свете ночника. Смотрит, как разглаживается напряженная складочка на лбу и подрагивают ресницы. Засыпает вместе с ней.       Впервые за долгое время оба спят спокойно и без кошмаров.