Исповедь влюблённого самурая

             Нашедший это письмо, обязуется отправить его в поместье Убуяшики, и далее переотправить Саконджи Урокодаки.

PS: Не требуйте плату за доставку, но заберите то немногое, чем я доселе обладал.

Моя честь — это моя жизнь; обе растут из одного корня. Отнимите у меня честь — и моей жизни придёт конец.

       Догорает свеча. Она сгорит не раньше, чем закончится чернила, но это не страшно, ведь к этому времени история моего падения будет записана. Да, я запишу этот срам в назидание юным охотникам, запишу, чтобы оправдать себя в ваших глазах Урокодаки-сама, пусть не достоин и капли вашего снисхождения.        Моя честь запятнана, совесть подкуплена и каждая минута существования тяготит меня, как кандалы заключенного. Я больше не могу следовать пути воина, и двигаться дальше по вашим стопам, мастер Урокодаки, точно так же не смею скрывать правду о случившимся в храме. На этих листах сохранится моя исповедь, дешёвый эго-роман человека оправдывающего собственное бессилие, и закончив его читать вы поймёте, почему ваш ученик не вернулся домой.        Всё началось в Тобе…        Моё имя Гию Томиока. Я охотник на демонов, посланный выследить и убить кровопийцу. След привёл меня в Тобе, небольшой посёлок окружённый плодородными полями. Люди здесь ютятся в минках, предпочитают рыбалку и живут хорошей провинциальной жизнью. Лишь одно их беспокоит — зверь, блуждающий по ночам, и похищающий их близких.        Зверем этим был демон. Я так думал, но ошибался. Однако на тот момент, мне казалось именно так.        Когда я вошёл в посёлок, занимался полдень. На улицах сновали редкие прохожие, косо поглядывая на меня. Впрочем, я вполне заслуживал таких взглядов. Насупленный юноша в тёмном облачении, прикрывающий плечи хаори с катаной на поясе заставит насторожиться любого. Мне пришлось искать языкочёсов, тех людей, кому хлеб в рот не клади, дай поговорить. И нашёл.        На моём пути попался добродушного вида рыбак, в мокрой от пота рубахе и красной повязкой на лбу. Представившийся посланником властей, я задал ему вопросы касаемо пропавших людей, используя всё своё обаяние. Для меня это представлялось самой тяжёлой частью работы, но я выполнил её достойно, и за труды свои получил ответ.        «Да, — говорил он, — пропала старуха из соседнего дома, не нашлись близнецы, неведома куда подевался староста. Многие семьи уезжают, но иным некуда податься, вот и сидят, что называется на порохе. Авось и минует беда, но между нами говоря, все ожидают смерти. А после открытия храма, это желание стало чем-то обыденным».        «Значит храм открылся после первых смертей?»        «Сколько себя помню, он всегда здесь был, но четыре года тому к нам приехал каннуси и храм расцвел. Предвижу ваш вопрос и отвечу: нет, это никак не связано с пропажей людей. Каннуси очень добр, впрочем, вы сами должны убедится, иначе не поверите. Видите тропу, ту что идёт в гору? Да вы поди и храм видите, ну и хорошо, значит не заблудитесь. Идите строго по тропе…»        И я пошёл. Храм располагался на холме, а путь к нему начинался от высокой тории, украшенной лентами резвящимся на ветру, и равнялся сорока ступеням. Для стариков подобный подъём обещал закончиться плачевно, но меня, молодого удальца, это нисколько не смутило. Взобравшись я остановился под сенью мэйхуа, благоухающей сладостью, и перед моими глазами раскинулся посёлок устилающий подступ к холму; чуть левее протекала река, где чёрными точками двигались рыбаки, а за ней длинные ряды прополотых полей.        Вид настолько захватил моё внимание, что я не услышал раздавшиеся позади шаги. Да, я потерял бдительность, но это лишь полбеды, ибо в следующие секунды не только моя бдительность, но и всё моё существо пропали безвозвратно. Вспоминая эти события, мне хочется забить себя кулаками до смерти, а ведь именно тогда, в ту самую секунду всё изменилось.        Итак, я обернулся и увидел её. Передо мной стояла мико церемониально скрывая ладони в рукавах белого кимоно, хорошо сочетаемого цветом с ярко-красными хакама. Вся она дышала свежестью, лучилась радостью возложенного на неё бремени. Встретить гостя — вот так честь! И честь эту, ей не хотелось посрамить. Я прочёл это в её неловких движениях, неуверенной улыбке тонких губ, и в изумрудных камушках глаз, укрытых широкими ресницами.        Она стояла переминаясь с ноги на ногу, то и дело поправляя волосы, слишком короткие для мирянки, но удачно длинные для служительницы храма, будто отыскивая в бледных прядях не существующий изъян.        «Вы Томиока-сама?» — Томным голоском прощебетала она.        «Я».        Наверное мой ответ прозвучал несколько грубо, отчего мико смутилась потупив взгляд, но быстро взяла себя в руки и попробовала снова:        «Мне велено встретить Томиоку-сама, и сопроводить его в здание храма, где он сможет отдохнуть».        Кивок послужил ей ответом. Я никогда не был многословен, а в тот момент совсем растерялся, поэтому не стал пустословить, пусть и хотел сказать что-нибудь этакое. Молчание выдалось напряженным, каким-то повисшим, но мне удалось отвлечься видами и не думать об этом.        Когда мы миновали стену служащую скорее символикой, нежели защитой, ибо её может перелезть даже пятилетний ребёнок, перед нами предстали бронзовые воины, указывая взглядом на тэмидзуя, куда каждый прихожанин обязан пойти в первую очередь, омывая ладони и лик. Дорогу до умывальни (да простят мне этот синоним), охраняли львы из бронзы, из чьих открытых пастей вечерами изрыгалось пламя.        Мы помыли ладони, и минуя столпившуюся у эмадо толпу, вернулись на основную дорогу ведущую до главного здания храма, хайдэна, где прихожане молились. Оно высилось на двадцать локтей в длину, но уступало в росте старшему брату близнецу — хайдоно, построенному позади. Чуть поодаль располагались строения поменьше, то были майдоно и миядза, куда пускали только священнослужителей, а за ними, скрытые ото всех стояли сямусё и санро, подобно тому, как дети стоят за родительской спиной.        Стоит признать: хайдэн выстроили чудесный. Его не тронули ни пропагандистские речи христиан, ни западные янки. Это было асимметричное здание, выполненное в чисто японском стиле, с заострёнными двускатными щипцовыми крышами, и белыми столбами портика нависающими над головой прихожан.        Всё здесь дышало глубоким благоговением к ками, взаимным уважением прихожан, и щепоткой необузданного страха перед незримым. Гости из далёких деревень, хуторов и городов, неспешно бродили по храму, наслаждаясь минутами душевного покоя, доступного только в сокрытым от земной суеты месте.        Я искренне надеюсь, что мысленно вы нарисовали это место. Раз так, то сожгите его, сначала в фантазии, а потом наяву, ибо это царство зла, Ад во всём своём ужасном великолепии. Почему так, будет рассказано в конце моего письма.        Итак, мико до сих пор молчала, я тоже не решался заговорить, но теперь ощущал вину перед ней, и тем паче были мои терзания, ведь она, что вполне вероятно, считала меня хамом. На тот момент мне не хотелось, чтобы столь доброе создание так думало, и я поспешил реабилитироваться.        «Я был резок, — начал я, поравнявшись плечо к плечу; она молчала, но взгляд перевела. — Мне не слишком часто удаётся провести время в…то есть я не слишком часто разговариваю… Извините мою грубость!»        Остановившись я поклонился, чем вызвал улыбку на её устах. Она учтиво поклонилась в ответ, но мне не хотелось этих формальностей, продиктованных этикетом, а не сердцем. Я желал произвести на неё впечатления, но по мере роста моего желания, сокращалось расстояние до здания, где меня расположили.        «Мы пришли. — Заявила она, вновь улыбаясь, но на этот раз не только устами; глаза её сверкали, и я невольно засмотрелся, чем вызвал румянец на девичьих щеках. — Вот здесь вас расположил каннуси. Он скоро зайдёт, чтобы лично поприветствовать вас.»        И она ушла, всё такая же собранная. А я глядел ей вслед, и мне сделалось неспокойно; что-то волновало моё сердце. Нет, это были вовсе не чувства, а опасность. Интуиция подсказывала мне, что где-то кроется ловушка, но я остался глух к её подсказкам и вскоре поплатился за это.               Как и было обещано, каннуси зашёл для личного приветствия. Это был маленький лысый старичок с треугольной бородкой; его живые глаза изучающе бегали по мне, пока уста осыпали ничего не значащими фразами, какие обычно принято говорить добродушному хозяину. Ещё я заметил, что он осмотрел комнату, пытаясь выявить изменения принесенные мной, однако таких не нашлось не считая сложенного вчетверо хаори, накрытого клинком ничирин, лежащих подле футона.        «Располагайтесь! — Радушно причитал он. — Всё что видите, — всё ваше! Пользуйтесь не стесняйтесь. На обед вам подадут лучшую рыбу! О, нам часто жертвую рыбу, но жаловаться не пристало, особенно когда её так вкусно готовят. Знаете ли, мой прапра…эм, словом, дед прадеда имел очень близкие отношения к вашей организации. Ой, а об этом можно говорить? Извините! Я совсем не знаю, но если что!.. Только скажите и!..»        Он явно находился под большим впечатлением от моего клинка, да и от меня самого, статного, рослого воина. Я не преувеличиваю, и спеси во мне нет. Всю жизнь, сколько себя помню, моим домом была тренировочная площадка, так стоит ли удивляться закаленному телу? Не думаю.        Да, я много времени проводил на тренировочной площадке, вместе с вами Урокодаки-сама. Возможно читая эти строки, вы вспомните это и улыбка расцветёт на ваших устах. Однажды я поклялся вам, что последую по пути бусидо, буду чтить кодекс воина, как это делаете вы. Но я оступился, и отныне не достоин ни клинка ничирин, ни своего титула столба.        С каннуси мы поговорили ещё несколько минут, после чего, он любезно пригласил меня в майдоно, где мико репетируют танцы перед мацури, праздником происходящим в стенах храма. В этот день прихожане особенно часто полнят симпо, ведь от подношений богам зависит их урожай. По крайней мере они в это верят. Я же никогда не считал богом кем-то высшим, ведь высший — это тот, кто стоит выше людской природы. Это демоны, а демоны не боги.        Я согласился, но уже вечером пожалел. Там будет мико, та что встретила меня, она обязана там не быть, а значит встречи не избежать. Мной овладела только одна мысль: не ударить в грязь лицом. Владей я костюмами, безусловно выбрал бы самый красивый, но выбора не было: я располагал только штанами и жилеткой, то есть тем, что было на мне. Это удручало.        И ощущая сильное волнение, я направился в майдоно.        Сцена располагалась под навесом, зрительные места же на улице, на небольшом огороженном участке, где прихожане садились на стульчики. Я же пожелав выделится из толпы, занял позу сайдза, что на самом деле не принесло мне ничего, кроме боли в коленях. Но кагура того стоила.        Стоял поздний вечер; небо потемнело, распыляя песчинки звёзд. Сцену осветили яркие фонари, оставляя зрителей в полумраке. Заиграли скрытые за стенами музыканты, исполняя мелодию ласкающую слух, подобно летнему бризу щекочущего лицо, и нежное контральто осветило закрома моей души. На сердце стало тепло, меня охватила безумная эйфория, и непрошенные слёзы навернулись на глазах.        Нежная мелодия начала набирать обороты, к песне подключились барабанщики и под их аккомпанемент стали выходить актёры. Лица их скрывали традиционные маски, но даже за ними я узнал свою утреннюю проводницу. Она не сменила свой наряд, лишь собрала волосы в пучок, заколов их заколкой сверкающей в свете фонарей. Движения её отличались плавностью, ладони, гипнотизируя, скользили по воздуху. Она стала подобно цветку лотоса, кружилась и рукава её кимоно, словно лепестки под дуновение ветра, качались из стороны в сторону.        Бах. Бах. Бах! Барабан ускорился, один из актёров вышел в круг и его затрясло. В него вселился один из ками, готовый поведать собравшимся страшную тайну или сделать предсказание. Конечно не взаправду, это был один из сценарных ходов кагуры, впрочем, злой фальцет прозвучавший следом, холодил жилы.        «Беды вас ждут. — Кричал кривляясь ками. — Тучи нависли над вами, и гром выжидает, смотрит, ищет!.. Он ударит по вам, он уничтожит вас, он, он, он!..»        Не уверен показалось ли, но повторяя «он» актёр смотрел на меня. Вскоре это стало слишком очевидно, и зрители принялись поглядывать в мою сторону. Благо каннуси сидел рядом, и никто не посмел заострять на мне взгляда, а старичок, обнажил свою беззубую улыбку, как бы говоря этим: «Что за шутка! Что за смех! Вот так пошутили, но конечно это вовсе не взаправду».        Ками ещё некоторое время трясся, прыгая по-заячьи, пока его не увели, сделав это весьма поспешно. В тот же момент представление закончилось. Никто об этом не объявлял, просто актёры внезапно поклонились, и зрители поблагодарив их сдержанными аплодисментами стали удалятся. Понятное дело, что-то случилось и мне хотелось узнать что именно.        Покинув зрительское место, я обогнул здание и зашёл в майдоно. Двигаясь по тёмному коридору, мне на глаза попадались фигуры за фусумой, очевидно актёры сменяющие костюмы. Никто из них не выглядел особенно подозрительным, впрочем, толком заострить внимания мне не удалось.        «Вам нельзя сюда!.. — Послышался знакомый голос за спиной, и я уже знал кому, он принадлежит. — Вы поступаете очень…дурно».        Она всё ещё стеснялась перечить мне, несмотря ни на свой возраст (позже оказалось, что она на год старше), ни на положение мико, могущие стеснить даже охотника.        «Мне лишь хотелось удостовериться, что с вами всё хорошо».        «А что с нами может быть не так?»        «Вы закончили представление, и как мне кажется слишком рано. Ночь только начинается».        «Мы репетировали одну из сцен, а вы… Тише!.. Идёмте, скорее идёмте. — Она взяла меня под руку, и мы словно грабители засеменили по коридору. — Нельзя, чтобы вас здесь видели. Это вовсе непорядочно.»        «Это вовсе непорядочно», — да, так она сказала. Тогда мне подумалось, что такой наивной души человек, с добрыми помыслами, не может совершить зло. Но я ошибся.        Мы вышли на улицу, и она вздохнула с облегчением, словно скинув тяжеливший ей плечи груз. Луна осветила её лик, и наверное я по-идиотскому улыбнулся, ибо получил улыбку в ответ. Мне хотелось что-то сделать, о чём-то сказать, только бы не молчать. И вот разговор зашёл о нашей утренней встрече.        «Так значит вы детектив? — Удивилась она, вскинув брови. — А мне казалось, вы охотник».        «Подчас охотники становятся не только детективами, но и поварами, травниками, слесарями… Словом, наша профессия очень разнообразна.»        «И опасна?»        «Это приятная опасность. Ты знаешь, что стоишь на страже невинных, сражаешься за правое дело, и это придаёт сил.»        Разговаривая мы сдвинулись с места, и ночную тишь едва-едва нарушали наши шаги. Вокруг не было ни души, фонари уже давно потухли, и липкая темнота окутала храм. Двигаясь вдоль бронзовых воинов, дорога привела нас к уже знакомому зданию, моему месту пребывания на ближайшие дни.        Она остановилась, и на устах её заиграла кокетливая улыбка. За те десять минут, что мы провели вместе, между нами возникла взаимная приязнь, какая может возникнуть между юными сердцами. Но торопить события, означало поставить росток чувств под угрозу, и никто из нас не решался на первый шаг. Нет, семени нужно дать время взрасти, поливая его вниманием и удобряя заботой.        «Я так и не узнал вашего имени, — внезапно нашёлся я, дивясь своей нерасторопности.»        «Мумеко».        «Из-за круглых щёк?»        «Что-о?! Какой вы негодник! — Ласково журила она, понарошку ударяя по моему плечу и смеялась чистым, заразительным смехом. — Меня нашли под мэйхуа совсем малюткой; каннуси-сама был очень добр, и приютил меня, до совершеннолетия, а когда мне исполнилось шестнадцать я решила остаться в храме. Это очень особое место, не только для меня, но и для остальных прихожан».        «И вы совсем не боитесь?»        «Убийцу? — Взгляд её стал снисходительным, но не утратил былой ласки. — Конечно нет. Мы в храме, а храм священен».        Я запомнил эти слова, и впоследствии не раз повторял их, отыскивая злую иронию. Храм и правда считается священным местом, где тебе могут помочь, поделится кровом и миской риса. Этот храм не стал исключением, но помогали здесь по своему, и в этом, мне предстояло убедиться несколько позже.        Будет ошибкой записывать весь наш диалог, ибо мы продолжали говорить до раннего утра, опустившись у стены, и притулившись плечом к плечу. Ночь была невинна, да и сама мысль обесчестить Мумеко казалось мне ужасной, ведь это то же самое, что оторвать крыло бабочке. Возможно ли это? Да, но я не находил в этом нужды. Томные взгляды, нежный шепоток которым она рассказывала истории доверительно склоняясь над моим плечом, как бы говорили, что мои эмоции взаимны, что её так же притягивает ко мне. Я был доволен этим, и большего не желал.        Так прошла моя первая ночь в храме. А на следующий день, вместе с Мумеко мы отправились срывать абрикосы.        Остаток ночи прошёл дурно. Я пытался уснуть, но как только закрывал глаза, начинал слышать шарканье, словно кто-то подбирался ко мне. Но ни в комнате, ни за её пределами, никого не было. Я проверял по меньшей мере семь раз, но отыскивал лишь пустоту. Уснуть не смог, охваченный внутренней тревогой.        Не стоит удивляться, что навстречу первым лучам рассвета, я вышел помятый и заспанный. И если вчерашний день, я провёл в полной мере как гость, то сегодняшний намеревался провести в амплуа самого дотошного детектива. Ничирин висел на поясе, надёжно скрытый под хаори, и рукоять его приятно холодила ладонь, придавая решимость.        Первым делом я отправился к тэмудзуя, следуя примеру работников храма. Стояло сонное безветренно утро, а павильон для омовения уже заполонили прихожане; предстояло отстоять очередь, прежде чем коснутся хисяку — черпака для омовения, но для меня это представлялось отличной возможность взбодрится.        И только я занял очередь, моего плеча коснулась ручка. Мумеко. Она безусловно хранила прошедшую ночь в сердце, ибо уста её неловко улыбнулись, но в томных глазах уже не было ни капли стеснения. По приказу каннуси, ей надлежало освободить для меня очередь, как для важного лица, но я тот час присёк эту идею. Кодекс бусидо призывает к справедливости, пренебречь им означало предать самого себя.        Я отказался, и отказ мой звучал настолько учтиво, что не мог бросить ни тени оскорбления на радушных хозяев. Мумеко оказалось под большим впечатлением, явно не ожидая такого ответа. Она поклонилась и отправилась восвояси, но уходя оставила свою улыбку, обещавшую мне внимание в дальнейшем.        Всю очередь я летал в облаках, а когда омыл ладони и прополоскал рот, попросил у ками, чтобы наши дороги с Мумеко пересекались и впредь.        Ближе к вечеру, когда храм опустел от посетителей, мико получали возможность немного отдохнуть. Я воспользовался этим, чтобы застать Мумеко одну и пригласить на прогулку, оговоренную вчерашней ночью. Она согласилась, и мы выскользнув за храмовые стены.        Вечер выдался тёплый. Мы укрывались от палящего солнца под сенью абрикосовых деревьев, таких же статных, как и Мумеко. Муме значит абрикос, и не зря её так назвали. Мягкая снаружи, нежная внутри, она соответствовала своему имени, будучи такой же сладкой, как и плоды над нашими головами. Она попыталась сорвать один из них, но роста не хватило, и оправдываясь улыбкой потупила взор.        «Вот, возьми. — Я передал ей сорванный абрикос, и прикусил язык, чтобы не сказать что-нибудь постыдные; в тот час мои уста работали быстрее мозга».        Мумеко приняла фрукт, и прежде чем вернуть мне, протёрла краем кимоно. Она уже не опускала глаза, глядела прямо на меня, и я прекрасно понимал, что она отдаёт мне вовсе не абрикос; она передает мне своё сердце, и я принимал его. Наши ладони соприкоснулись.        Она смотрела на меня с надеждой, а я тонул в омуте её глаз и тщетно пытался спастись. Впрочем, нет, я не хотел спасаться, лишь раствориться без остатка в каждом её жесте, в каждом слове оставленном в мой адрес, и слова эти схоронить под сердцем.        Ты, читающий эти строки, прости меня за эти телячьи нежности, но я имею полное право писать о чём угодно, прежде чем освободить свою душу. Так читай же наши невинности, чтобы познать всю глубину постигшего меня отчаяния.        А мы и правда были невинны. Мумеко никогда не знавала близости с юношей, ибо прелюбодеяние — это цуми, а цуми ведёт к кэгарэ. Для работников храма подобное считается непростительной низостью. Я же посвятив всю свою жизнь бусидо, пути воина, отгородился от всех земных радостей, считая себя выше этого.        Гуляя, мы шли плечо к плечу и это уже считалось нарушением этики для мико. Но нас никто не видел, ни один бродяга не застал эти минуты безмолвного покоя. Да, мы молчали, но сердце наши стучали в унисон.        В тот момент я попросил Мумеко перейти на ты, ибо, во-первых, чувствовал себя деревенским пнём к которому снисходит важная особа, а во-вторых рассчитывал тем самым повысить доверие к себе.        Мумеко не возражала, и словно желая подчеркнуть своё согласие, спросила, делая акцент на ты.        «Ты нашёл что-нибудь?»        Как сейчас помню, её вопрос поставил меня в тупик. Нашёл? Что-нибудь? Прошло несколько мгновений, прежде чем я сумел понять о чём она говорит, и крайне пристыженный рассказал о своих неудачах. Про убийцу я и вовсе забыл, целый день неосознанно ища встречи с Мумеко.        «Печально, — отвечала Мумеко, но в голосе её не слышалось ни капли сожаления. — И ты не уедешь, пока не поймаешь его?»        «Не уеду».        «Буду верить, что этот пройдоха нашёл себе хорошее убежище. — И словно осознав двузначность сказанного, поправилась: — Иначе ты уедешь раньше мицури, а я что же, зря репетировала танец? Нет, ты обязан его увидеть.»        «Я буду смотреть только на тебя.»        «Я знаю.»        Её пальчики коснулись моей ладони, словно случайно и мне подумалось так оно и было, пока Мумеко взволнованно не взглянула на меня. И уже в следующее мгновение, мы держались за руки.        «А ты сильный воин?»        Она буквально спросила меня: «носишь ли ты меч для вида?». Но вопрос её был вовсе не об этом, однако на тот момент я не мог и догадываться об истине этих расспросов. Мне казалось, Мумеко пытается скрыть стеснение, и в этой мы с ней похожи, но на деле всё оказалось совсем не так.        «Один из лучших у сенсея».        Я не лгал, ни капли не преувеличил.        «Это видно. У тебя такие крепкие руки, и плечи, и торс…»        «За моими плечами ты сможешь скрыться, когда торс примет удар, а руки вернут его. Тебе ничего не угрожает, ни этот тайный убийца, ни случайные разбойники».        «Ты говоришь очень смущающие вещи.»        «Моё сердце до краёв наполнено этими вещами, и не говорить о них, значит лопнуть. Ты что же, хочешь чтобы я лопнул?»        «Ну нет же, тогда меня некому будет защитить.»        Её ладонь крепче сжала мою: она всё поняла, и улыбкой ответила мне взаимностью.        Занимался закат, и солнце скрывалось за далёкими горными массивами. В нашем небольшом перелеске, стало ещё темнее. Я пишу «нашем», ибо место это стало для нас особенным, но это уже вовсе не важно… Возвращаться в храм совсем не хотелось, и мы продолжили прогулку, пока звёзды не украсили небо. И тогда Мумеко призналась:        «Я совсем забыла: меня не впустят в комнату. И наверняка отругают».        «Я же говорил: за моими плечами ты можешь скрыться».        «Но их обойдут. — С улыбкой отвечала она, и глаза её смотрели прямо на меня».        «Тогда я буду кружиться, как волчок, чтобы нас не обошли».        «Опять говоришь глупости».        «Вовсе нет. Если нас не пустят в храм, мы перелезем через стены. Да, так и сделаем. Ночь ты проведёшь у меня в комнате, а утром скажешь, что позже всех легла и раньше всех проснулась. — Я уже говорил, что Мумеко представлялась мне верхом целомудрия, что, впрочем, так и было, и поэтому мои слова нисколько не смутили её. — Давай, залезай на спину».        «Ты надорвёшься».        «Ещё чего, ты легче пёрышка. Залезай, ну же, мы почти подошли к храму».        «Но как?.. Гм, хорошо, попробуем».        Встав позади, она неуверенно обвила мою шею руками, и попыталась согнуть колени. Старательно не прикасаясь к ней, чтобы не смущать ещё больше, я подобрался к стене, и легко подтянувшись, перекинул одну ногу, а следом и вторую. Вот так мы оказались за стеной храма.        «Как волнительно!..»        «Держись, Мумеко, это будет быстро!»        Она не успела и пискнуть, а я уже бежал вперёд. Ноги мои едва не подкашивались от её пьянящего запаха, от дыхания будоражащего шею теплом. Ночь выдалась тёмной, безлунной и никто не увидел, как мы юркнули к зданию, где меня расположил каннуси.        И только оказавшись у меня в комнате, Мумеко соскользнула вниз. Не было видно ни зги, но я не сомневался, что лицо её заалело от всех этих переживаний, как, впрочем, и моё.        «Прошу, располагайся на футоне». — Учтиво предложил я, пытаясь не споткнутся в кромешной тьме.        «Ты будешь рядом?»        «Конечно».        Послышался шелест кимоно, и через мгновения Мумеко легла на футон. Я сел в позу лотоса у изголовья, и мгновение спустя, головка её опустилась на мои колени. Отныне, подняться не представлялось возможным не разбудив при этом спящую красавицу. Мне и не хотелось подниматься, лишь продолжать гладить её волосы, вдыхая аромат девичьего тела.        Я забыл обо всём, и провёл ночь лаская голову Мумеко. А луна налилась алым, и зверь вышел на охоту. Но об этом я узнал слишком поздно.        Утром я не застал Мумеко. Она ушла оставив смятый футон, и мною овладела безумная мысль, припасть к нему носом, зарыться в ткань, пропитанную Её запахом. Это желание сводило с ума, зудело подобно воспалённому зубу, и чтобы не стать жертвой недостойных поступков, я стремительно покинул комнату.        День выдался погожим, солнечным и тёплым. Работники храма заполонили двор, занимаясь обыденными мелочами. Меня же, они старательно не замечали, очевидно по приказу каннуси. Я же в свою очередь не семенил перед их глазами, стараясь соблюдать все нормы этикета.        Совершая моцион я забрёл на дорожку, огибающую тамагаки, каменный забор длиной в два локтя, возведённый вокруг хайдоно. Заходить внутрь строго воспрещалась, как гостям храма, так и мико. Что уж тут говорить про горе детектива. Я ни за что бы не нарушил правило, но случайным образом взгляд мой зацепился за что-то алое в траве по ту сторону забора. И прежде чем успел протянуть руку, меня тронули за плечо.        Обернувшись я увидел Мумеко.        «Не пугай прихожан! — Ласково пожурила она, стукнув кулачком по моему плечу. — Продолжаешь поиски?»        «Бреду наугад, по тропинке вдоль тамагаки…»        «Так значит ты у нас фанат Дзюнзабуро? Не ожидала.»        «По твоему я только мечом махать и умею?»        «Конечно нет. Ещё ты пригоден для срывания абрикосов. — Мумеко улыбнулась давая понять, что слова её всего лишь шутка, впрочем, будь они даже правдой, меня это нисколько не разозлило бы. — На самом деле, я уверенна, что у тебя много талантов. И с удовольствием бы о них узнала, скажем после службы.»        «Ты приглашаешь меня на свидание?»        «Кому-то не хватает расторопности, чтобы сделать это первым, но хватает смекалки, чтобы понять».        «Я приду».        «Я не сомневаюсь».        Мумеко коснулась пальцами моей ладони, и едва видно шевельнув губками вернулась к подругам. Она словно послала в меня заряд флюидов, как охотник посылает стрелу в дичь, и купидонов снаряд попал точно в цель, отравляя моё сознания сладострастными грёзами.        Я был влюблён, был счастлив.               Чтобы убить время до назначенного свидания, я решил побродить вокруг храма. Однако после шести кругов, понял, что это выглядит крайне подозрительно, посему сменил направление к деревне. Там мне повстречались друзья рыбаки, и по великой случайности судьбы, их разговор настиг моего слуха:        «…Как ведь так? — Удручённо вопрошал один из рыбаков. — А ведь он был таким молодым, таким сильным!..»        «Друзья, это великая потеря. Ушёл не только добрый муж, но и честный рыбак. Он всегда делился уловом, если дурно клевало. — Отвечал второй рыбак, мужчина в годах, явно повидавший виды».        «Это верно. И кто теперь займёт его место?..»        «Место главного удильщика? Да никто. Титул этот был выдуман, специально для него, и повязка сделана тоже для него. Нет, его никто не заменит. Да и повязку мы не нашли. Пропала вместе с хозяином…»        Я всё понял, и в саду моей любви, вырос сорняк горечи. Ещё одна пропажа, ещё одно убийство, и вместо того, чтобы бросаться по горячим следам убийцы, я хвостом следую за Мумеко, принимая каждый её взгляд с замиранием сердца. Впрочем, будь улики перед моим носом, я бы их не увидел, так сильно был отрешён от грешного мира.        Но в ту минуту я собрался с силами, и преисполненный желанием докопаться до истины, включил всю свою дедукцию.        Я рассуждал так:        «На протяжении двух ночей, демон не показывает головы; появись он всего на мгновение, я бы без труда ощутил его присутствие. Значит это не демон. Исчезновение произошло вчера ночью, но местные утверждают, что чужаков в деревню не приходило, то же могу сказать про храм.        Складывая эту информацию, я имею следующее: убийца из местных, и он не демон. Не демон.        Возможно убийца это фанатик преданный своему божеству? Тогда его поступки оправданы с точки зрения логики, но я всё ещё не понимаю, как можно совершать свои гнусности, ни разу не попадая впросак. Для этого нужно знать время, когда жертва остаётся одна, и места, во-первых, где её можно подловить, а во-вторых, где скрыть. Это должно быть место, или очень хорошо спрятанное, или недоступной для чужих глаз…»        Уже тогда я обо всём догадывался, но мысли о Мумеко сглаживали эти подозрения. Мы говорили с ней о пропавших людях, и она представлялась настолько расположенной ко мне, что безусловно рассказала бы о каких-либо странностях, происходящих в храме.        Поход в деревню открыл мне глаза. Я посеял семя подозрений, и поливая его любопытством, взрастил горькие плоды истины.        Меня никогда не знали, как набожного человека, но в тот день мне отчаянно захотелось помолиться. Я приготовил кумоцу состоящие из риса и воды, и занял место перед миниатюрным самбо, оставленным в моей комнате.        Я молил ками оградить Мумеко от ошибок.        Как и было обещано, мы встретились после храмовой службы. Мумеко пригласила меня к себе на чайную церемонию, где мы заняли места за небольшим столиком, напротив друг друга. Её комната отличалась от моей, лишь рисунками абрикосов на фусумах, в остальном же оставалась идентичной, если не считать личных вещей разглядывать которые меня возбранила совесть.        И вот она села напротив, порхая ладонями над столом, разливая чай из керамического чайника, по небольшим чашечкам. Я не мог отвести взгляд, от её изящных ручек, и глаза мои всё выдавали, но это нисколько не смущало, ведь всё уже было сказано. В воздухе повис сладко-терпкий аромат матти, но не такой приятный, как запах моей визави.        «Ты спишь с открытыми глазами или думаешь? — Шутливо спросила Мумеко, протягивая мне чашечку».        «Любуюсь тобой».        Не сводя с меня глаз, Мукеко подняла чашечку, и улыбаясь сделала глоток своими розовенькими губками. Ей явно сделалось неловко от моих взглядов, но я ничего не мог с собой поделать, всё продолжал смотреть на объект своего вожделения, и сердце моё лихорадочно колотилось в груди.        «Ты сегодня ходил в деревню. И как там дела?»        На тот момент мне казалось, это отличной темой для возобновления разговора. И я искренне обрадовался, что нам будет о чём поговорить, но на деле её любопытство было продиктовано отнюдь не заботой о моих делах.        «Да, ходил и дела кажется не очень. Ещё одна пропажа. На этот раз рыбак, очень почитаемый в своих кругах. Друзья о нём хорошо отзывались, и уверен скорбеть будут долго.»        «Это ведь демоны, да? — Неуверенно пролепетала Мумеко, и ещё менее уверенно продолжила: — Ками ведь не нужна кровь?..»        «Не думаю, что ками охоч до крови; ему бы рис да водицы…»        Воцарилось молчание. Мумеко явно что-то волновало, но я не решался спрашивать напрямую. Мысль о том, что она как-то связана с пропавшими людьми мне и в голову не приходила, по уже упомянутой причине, а потому я списал поведения девушки на личные проблемы.        «А если ты не найдёшь этого демона, покинешь храм?»        Я мешкал с ответом, скрывая замешательство за питьём чая, пока чашка не опустела, но и тогда уста мои не открылись; ответ колол сердце. Да, мне следовало покинуть храм, как только демон будет уничтожен, если же кровопийцы нет, а убийства проделки маньяка или фанатика — это уже дело полиции. Но осознавая, что Мумеко останется здесь, а я где-то там, за тридевять земель…        «Но как же убийца? Я послан, чтобы поймать его и сделаю это вопреки всему».        «Даже если убийца не демон?»        «Кажется ты знаешь об этом больше меня.»        «Вовсе нет…».        Мумеко засуетилась, потянулась к чайнику, но мои ладони успели раньше; пальцы наши соприкоснулись, и глаза встретились. Я поддался вперёд ведомый каким-то внутренним велением, а она смотрела на меня с вызовом, и во взгляде её читалось разрешения.        Это был мой первый поцелуй. Он же стал роковым.        А был ли это поцелуй? Не знаю, не с чем сравнить, но губами мы соприкоснулись. О большем я и мечтать не мог. Она отвела взгляд, но голову не отодвинула и лбы наши ещё некоторое время были сомкнуты. В тишине слышалось биение двух сердце, горящие безудержным желанием, но никто из нас не стремился переходить границы дозволенного.        Так мы и сидели, возобновляя неловкие поцелуи. Даже сейчас я помню её губы: мягкие и нежные, с привкусом матти, намоченные шаловливым язычком. Прикосновение их ударяло разрядом эйфории, и каждый удар становился приятнее предыдущего.        Неловкость спала, смелость возросла и движения утратили скованность. Я не ограничился только губами, поднимаясь по щекам ко лбу, и опускаясь к подбородку. Мумеко не противилась, напротив, подставляла лицо под поцелуи, доверительно сжимая мою ладонь.        Да простит мне читатель эти телячьи нежности, но тот момент стал одной из немногих радостей за мою жизнь, а посему перед тем, как душа моя будет освобождена, я имею права писать о чём угодно. Так осуждай же меня за нарушения кодекса, но не смей хулить за невинную любовь!        Тот вечер закончился на мирной ноте. Мы разошлись с улыбками на устах, и переполняемый чувствами я считал себя самым счастливым человеком на земле.        Я уже лёг на футон, когда в дверь постучали. Через мгновение она отворилась, и во тьме гость миновал порог принося с собой благоухание абрикосов. Мне не составило труда догадаться, что это Мумеко. За прошедшие два дня, её шаги, походка, движения ладоней — всё это оставило отпечаток в моей памяти, подобно следу на снегу.        «Гию, ты спишь? — Неуверенно спросила Мумеко, опускаясь у изголовья футона».        «Лежу и улыбаюсь, как дурак».        «Значит я не одна такая. Это радует».        Моя ладонь скользнула по-девичьему хакама, и вдруг наткнулась на что-то круглое и шершавое. Я предположил, что это абрикос и оказался прав.        «Да, абрикос, — подтверждала мои догадки Мумеко. — Я сорвала парочку до твоего визита, но мы так и не попробовали их».        «Я попробовал нечто намного слаще абрикосов, и ни капли об этом не сожалею».        «Ты всегда такой прямой Гию».        «Кто знает что принесёт рассвет? Если я не осушу чашу своих чаяний сегодня, завтра она может разбиться. Мумеко, мои слова — это ступени ведущие в заоблачный храм, где я возвёл статую своей любви.        «Ох, Гию!..»        «И какое бы подношения ты не оставила, я приму его с должным уважением.»        Замолчали. Я ощутил девичьи ладони, нежные и мягкие на своей голове и каждый волосок, каждая клеточка тела, трепетала от восторга. Подобные мне доводилось испытывать лишь единожды, опуская промозглое тело в воду горячего источника; но теперь же, ощущение истомы наполняющей вены, эмоции, что подобно необузданным быку, рвались наружу, были в стократ сильней.        И пребывая на седьмом небе от счастья, я уснул, ощущая ладонь Мумеко на своей щеке.               Вот и он — момент, ради которого я начал эту повесть; час зла, что сбросил меня с пути добродетели, очернив мою честь несмываемой сажей позора. Четыре часа утра — время когда Гию Томика, прославленный охотник на демонов, столб воды, верный сторонник бусидо сбился с пути.        Четыре часа утра. Время откровений.        Я очнулся в холодном поту, обнажая лежащий рядом ничирин. Мне сделалось страшно, сердце колотилось как ужаленное, бросало в пот. Прошло несколько минут, прежде чем я пришёл в себя, но уснуть уже не мог, и облачившись в привычный наряд охотника, покинул комнату.        Первое, что насторожило меня — это тишина. Да, в столь ранний час спят даже трудолюбивые пчёлки, но через тонкие фусумы слышится храп, сопение, словом, какие бы то ни было звуки. Но в тот момент я не слышал ничего, абсолютно ничего, будто все разом пропали.        Так оно и случилось; во всём здании никого не оказалось. Тогда я побежал в миядза, но застал лишь пустоту. Люди пропали, но вещи их остались на прежних местах и ворота храма оставались приветливо отворены, а это означало, что привратник отпер их прежде чем исчезнуть.        Переживания за Мумеко страшной болью терзали сердце, но я нашёл в себе силы успокоиться и собраться с силами. Ответ лежал на поверхности, но увидеть его, означало поставить под сомнение добродетель храма, а значит и невинность возлюбленной. Был только один способ во всём разобраться, и он привёл меня к хайдену.        Минуя порог хайдена, я услышал протяжное норито в исполнении знакомого контральто, аккомпанирующего скрытым от глаз барабанщикам. Пение звучала за спинами сотни служителей храма, склонивших головы перед актрисой в рогатой красной маске. Она стояла за алтарём, возвышаясь над собравшимися, а перед ней раскинувший члены висел обнажённый мужчина, привязанный верёвками к колоннам.        Портик удачно скрывал меня, но не урезал угол обзора, а потому ритуал, я видел во всем своём ужасном великолепии.        В руках актрисы появился кинжал и сталь, блестящая в лучах восходящего солнца, выскользнула из ножен. Уверенным движением, она прошлась лезвием по шее жертвы, и кровь хлынула широким ручьём стекая к сидящим зрителям, и барабанщики ускорили ритм, и безудержное контральто набирало обороты!..        Сидящие касались кровавого ручейка двумя пальцами, приникая ими к губам. Актрисе же досталось больше всего; повернувшись спиной, она обнажила лик впиваясь зубами в рану жертвы. Я наблюдал за этим не в силах сдвинуться, не ведая, что предпринять. Меня учили убивать демонов, но это…это было выше моих сил.        Насытившись, актриса запрокинула голову вверх под затихающий стук барабанов, и бледные волосы рассыпались по её плечам. Она обернулась, и сердце моё ушло в пятки. Я увидел её — Мумеко. И те губки, что истощали нектар сладострастия, отныне были запятнаны кровью.        Не в силах вынести этого зрелище, совершенно утратив рассудок я кинулся прочь и бежал куда глаза глядят, пока ноги мои не налились свинцом и уставшее тело не упало наземь. Я лежал под облаками, где-то на дороге и слёзы рекой стекали по моим щекам.        Теперь вы знаете причину моего сэппуку. Я, призванный защищать людей, поклявшийся быть сильным ради слабых, просто смотрел, как моя любимая перерезает горло невинной жертве. Мне не хватило духу остановить ни её, ни остальных, и даже сейчас, зная подлинную личность этих волков, скрывающихся под шкурами овец, мне не хватает духу обнажить клинок.        Моё ли это дело? Уже нет, но тогда, в момент убийства только я мог этому воспрепятствовать. Но не стал, и смерть невинного мужчины, будет клеймом на моей чести. Продолжать жить означает посрамить вас, мастер Урокодаки, и весь орден охотников.        Я не могу обернуть клинок против Мумеко, и одна мысль об этом уничтожает меня изнутри. Моё сердце словно яблоко в котором поселился паразит, и с каждым днём, он вгрызается всё глубже, доставляя неописуемые мучения. Нечестивые каму нашёптывают мне бежать, но я не слушаю их, ибо совет этот недостоин ни воина, ни мужчины.        Моя история подходит к концу. Но прежде чем закончить, я обязан поведать о лицемерии происходящим после.        Я не знаю, каким образом моё тело оказалось на футоне. Скорее всего меня нашли лежащим на дороге, и перенесли в уже знакомую комнату. События эти, как и многие другие, затерялись в закромах памяти, оставляя блеклые воспоминания, баламутящие воды душевного спокойствия.        Я был разбит, уничтожен, повержен. Мне казалось всё это кошмар который должен закончится, стоит лишь сильнее зажмурить глаза; но сколько бы я не смеживал веки, ничего не менялось. Миновали дни, проходили ночи, а моё тело продолжало лежать пластом, как тряпичная кукла лишённая души, отдаваясь на волю судьбы, этой бестии, что посмеялась над самыми светлыми чувствами, какие только может испытывать человек.        Меня кидало то в холод, то в жар, окуная с головой в липкое болото рефлексии, и каждый раз погружаясь, я выныривал испещрённый пиявками беспробудно сосущими мою кровь. Я бредил, кричал, звал на помощь и грозился убить. Ками насмехались надо мной. О да, я слышал их смех! Они кружились вокруг бешеным хороводом, глумливо тыкали пальцем, и силуэты их двигались за фусумой.        Наверное я вёл себя слишком вызывающе, поэтому ко мне приставили незнакомого молодчика. Впрочем, роль няньки у него быстро отняла Мумеко. Она протирала мой лоб холодной тряпкой, и ни на шаг не отходила от футона. Но мы не разговаривали — на это не хватало сил.        Через два дня лихорадка спала, и я стал осознавать происходящее, однако тело моё всё ещё знавало сильную слабость. Рядом по прежнему сидела Мумеко, лукавя или взаправду, радуясь моему выздоровлению. Я смотрел на неё, а перед глазами вставала сцена в хайдэне: девичьи губки запачканные кровью, исступленный взгляд поблекших изумрудов, и толпа поклонников возносящих молитвы жестокому божеству.        Я отказывался верить в происходящее, но чем больше упорствовал, тем больнее становилось. Душевный недуг обратился физическим, и каждый последующий день представлялся тяжелее предыдущего. Я чах, подобно цветку лишённому солнца, ибо моё солнце померкло навсегда.        Так прошла неделя, пока однажды я не заговорил с Мумеко.        «Что же ты делаешь со мной, Гию? Я места себе не нахожу, всё валится из рук, путаюсь и ошибаюсь. Скажи, что с тобой происходит, как тебе помочь? Ещё неделю назад ты чувствовал себя превосходно, шутил и смеялся, а теперь… Ох, теперь ты совсем плох, и я боюсь оставлять тебя, чтобы вернувшись не обнаружить… Нет, я не хочу об этом думать. — Её ладонь легла на мой торс, бережно поднимаясь к плечу. — Ты ведь не собираешься покидать меня? Умоляю, скажи что-нибудь, оставь мне хрупкую надежду».        Мне отчаянно хотелось прояснить всё, и довольствуясь какой-нибудь ничтожной ложью, продолжить наш роман. Да, я был готов закрыть глаза на убийства, сделать вид будто ничего не произошло, но понимал, что рано или поздно на смену роли молчаливого зрителя, придёт роль соучастника, и этого повышения мне не избежать, ведь ради любимого человека мы подчас готовы на любые зверства.        «Оставить всё и сбежать». — Вот о чём я думал несколько дней кряду. А перед глазами моими, уже представала картина: маленькая минка скрытая под лесной сенью, и мы, молодое семейство стоим у порога, приглашая счастливых духов поселится в нашем гнёздышке, где раздаётся детский смех и топот маленьких ножек.        Я думал об этом ночью, когда Мумеко клевала носом, не смея держать её за руку, но сжимая в ладонях абрикос и целуя его, хулил себя за малодушие.        Я безумно люблю Мумеко, и знаю, что обязан поставить точку в этой истории. И есть только один способ это сделать.        «Могу ли я просить об услуге?» — Однажды спросил я, не узнавая собственный голос.        «Да! Да, конечно! Только скажи, и я всё сделаю, но умоляю не молчи, не мучай меня. Говори со мной, гладь меня, только не молчи, прошу Гию… Не молчи.»        «Мне нужно написать письмо».        «Я всё принесу, сейчас, я быстро!..»        Спустя две минуты, всё нужное для письма лежало передо мной, а Мумеко с покрасневшим лицом вновь опустилась у изголовья футона. Я знал, что это мой последний вечер, так почему бы не опорочить свою честь ещё больше? Что мне мешало опуститься ещё ниже, принимая в свои объятья убийцу, лаская демона в обличии человека, целовать хладнокровного душегуба. Ничего не мешало, но наслаждение отдавалось горечью.        И проклиная себя до глубины души, я любил её в безумном исступлении.        Теперь вы, Урокодаки-сама знаете, что произошло и можете вынести справедливый приговор. Пусть смягчающим обстоятельством будет возраст, ведь вы тоже когда-то были молоды и наивны, так вспомните же это время, и найдите прощение для своего любимого ученика.        Ну вот, свеча почти расплавилась и пока, она догорает я поставлю свою печать.        Прощайте сенсей, быть вашим учеником — великая честь.

      Гию Томиока.