4. Тысячей воинов выкован

В определенный час определенных суток этот город словно тает в солнечных лучах. Я побывал в достаточном количестве странных мест, чтобы замечать. Из маленького окошка чердака отлично видно: свет ложится на стены домов, как плотное покрывало, отражается от стекол бегающими бликами и на короткий миг заставляет засомневаться в собственном здравомыслии. Черепицы крыш только что не трещат на ухо. Сознание растекается в янтарном зареве. Завораживает. Холм высится, окутанный нежным ореолом, и делит Краков на две части. С какой стороны ни глянь — все равно выглядит грандиозно. Эта легенда древняя, я помню, как слушал ее. Чей же голос? Где-то под этим холмом задохнулось вавельское огнедышащее чудовище. Конечно, Его голос. Не такая уж это и легенда. — …слухи на пустом месте не появляются. Запомнил? сила подталкивает в плечо, и приходится шагать пещера, где же эта пещера? как будто заняться больше нечем, кроме как… — Вперед. Ищи, — не просьба даже приказ Я иду по широкой улице вместе с толпой и едва сдерживаю себя. Невыносимо. Но безопасно. Попробуй найти нужное лицо в море человеческой массы. Иной раз споткнешься о чью-то ногу и даже не поймешь, что это был твой враг. Я продолжаю старательно прикрываться тенью козырька кепки, хотя уверен, что уже несколько раз попадался на глаза своим недоброжелателям. Пока живой. Не привыкать. Со временем яркое утро тускнеет, и соображать становится легче. Дорога ведет по кварталам все дальше от центра, людской поток редеет, а мне удается незаметно вырваться из него. До пункта назначения добираюсь примерно часа в два пополудни. После Великой войны добыть оружие стало гораздо проще. Произвол развязал руки видевшим слишком многое: не на каждом углу, но в каждом районе любого города найдется темное место, до которого не могут добраться ни власть, ни жандармы. Хорошая мотивация вынуждает меня смотреть внимательнее, находить такие места. В неприметной арке, соединяющей улицу и двор пятиэтажного дома, царит полумрак. Меня принимают за преступника или, возможно, солдата. Думаю, что в данной ситуации к первому я все же ближе, чем ко второму, но тем, кто имеет несчастье встретиться мне, знать о моем прошлом совершенно не обязательно. Я гораздо хуже, чем преступник. Какая ирония. Привычная тяжесть пистолета в руке заставляет искренне улыбнуться. Разглядываю его некоторое время: чехословацкий, девятый калибр. Потом прячу за пояс, отдаю деньги — столько за патроны, сколько хватило бы на недельный запас продуктов. Сначала выглядываю в переулок, оцениваю обстановку, и только потом выхожу, смотря себе под ноги. Делаю вид, что этой сделки никогда не было. Теперь у меня есть огнестрельное оружие. Неплохо, но расслабиться все равно не получается. Ощущение беспомощности кусает за пятки, заставляет нервничать. Пальцы в кармане сжимают нож, но всего этого, черт возьми, недостаточно. Недостаточно. Я знаю. Хватит для того, чтобы сбить со следа, даже ранить преследователя, может, устранить при должной удаче, но сработает только на ком-то равном со мной в возможностях. Нехорошо обманываться. Того, кто не успокоится, пока моя голова не окажется прибита к стене в его кабинете, как трофей, вряд ли остановит пистолет и маленький складной ножик. Ветер поднимается, собирая облака. Чем ближе к возвышенности, тем сильнее его порывы, но я наслаждаюсь такой погодой. Даже останавливаюсь у какой-то лавочки, чтобы задрать голову и поразглядывать холм, словно это может помочь мне собраться с мыслями. На фоне светлого неба силуэт замка размывается… — Король построил здесь резиденцию, чтобы прятать свои сокровища. — Почему здесь? ветер поднимается, собирая облака небо почти бесцветное — Это ты и выяснишь. Определенный ритм стука, и мне открывают. Можно сказать, что Ашлаг рад моему возвращению. Он с сомнением замечает мою задумчивость, но ничего не говорит. Ждет, пока я начну сам, потому что хорошо знает меня. Клиентов в этот день у него нет. Некоторое время я брожу по дому, глубоко хмурясь, и постепенно выстраиваю в голове подобие плана. Решимости на то, чтобы подойти к старому врачу, набирается через несколько часов. Тот сидит за столом и пьет чай, будто не чувствует витающего в воздухе напряжения. Предлагает мне сесть напротив. — Последние заказы выполнял не я. Откуда новые тексты? — Тайна заказчика и исполнителя, сам прекрасно понимаешь. Могу, сказать что из окрестностей. — Не отсюда? — Разве в этом городе можно найти еще хоть что-то? Все вывезли давным-давно. — Но на холме..? Усмешка прерывает меня, острая и жутковатая, как отражение трещины в зеркале. Наверное, никогда не свыкнусь с тем, какой неожиданной она бывает. — А я все гадал, когда ты спросишь. От чашки чая отказываюсь, как обычно. Затылок зудит от очень старых воспоминаний, но я не позволяю себе отвлекаться. Тогда, с Ним. Сейчас, с Ицхаком Ашлагом, который поразительно осведомлен о вещах, для людей вредных. Он смотрит в окно, и я следую за его взглядом. Тяжелые облака, похожие на кучи свалявшегося пуха, усеивают небо, грозя слиться в одно бесконечное белое покрывало. От солнечного дня почти ничего не осталось. — Хорошая погода, — пространно бормочет старик. — Можно найти кое-что интересное. — Разве в этом дело? — Ты бывал здесь еще до меня, я знаю. В те времена книги писались иначе, какой временной промежуток… Война дорог? — Позже. — Неважно. Уже тогда в книгах появлялось что-то, чего никак не найти в реальности. И я знаю, на что он намекает. Белое, как небо за окном, словно эхо из далекого прошлого. Церковь Святой Марзанны. Почему-то хочется рассмеяться. Помнится, она однажды подставила меня. Исчезла в самый неподходящий момент, но все равно стала моей ошибкой. Две недели в глухом подвале — такое себе развлечение. — Хм, а я и забыл. Теперь понимаю. — Я слышал, — Ашлаг заговорил негромко, едва не заговорщицки. — Недавно кто-то все же искал ее. И успешно нашел. Это лучшее место для хранения ценных вещей. — У тебя даже предположений нет. — В твоей ситуации любая безделушка станет полезной. Разве не так, м-мм? Опасно до безрассудства. Ждать нужного дня можно месяцами, все, что произойдет после того, как я переступлю порог не совсем относящегося к этому миру места, станет известно считальцам. У них нюх на подобные события, а еще вещи помогущественнее обычного компаса. Но у меня все еще нет даже малейшего преимущества. И чем дольше я остаюсь в Кракове, тем больше информации собирают доносчики. Они не могут сказать точно, прячусь ли я на виду или уехал в другой конец страны первым же поездом. Рыскают по городу, ищут, обязательно найдут. Убийцы низкого ранга — одно дело. Стоит их предводителю увериться в том, где я, и он захочет поквитаться за все лично. Тогда убегать будет поздно. — Мне не ждать тебя? — Ицхак спрашивает так, будто я уже покойник. — Не ждать — встаю, потягиваюсь, слушаю собственно гулко бьющееся сердце. — Возьму все сейчас, незачем возвращаться. Они узнают и могут проследить. Я пожимаю его мозолистую, морщинистую руку. Он смотрит на меня зрачками-иглами: — Рад был помочь. Может, однажды свидимся. Все мои пожитки помещаются в рюкзаке, и от этого как-то непривычно весело на душе. Я закрываю окно на чердаке и спускаюсь, не планируя подниматься вновь. Даже чувство дежавю не появляется: всегда на ногах, всегда готовый сорваться бежать. Не жизнь, а бесконечное путешествие. Утомительно. Улицы сразу становятся чужими, невзрачными и серыми. Кажется, к ночи собирается дождь. Чем выше на Вавельский холм я поднимаюсь, тем резче свистит ветер. Прохлада стелется по асфальту, пока мир медленно, но верно темнеет. Что ж. Подняться — легко. Осталось найти то, чего не существует в реальности. * * * Тут все какое-то неправильное. Уж не знаю, в чем проблема, но чем усерднее я думаю над целью своего похода, тем больше теряюсь. Мог бы поклясться, что проходил тут несколько раз: среди сухих, наполовину мертвых дубов без единого листочка в расцвет лета. Даже роща, и то неправильная, но когда спутанные дорожки в очередной раз приводят меня к ней, я замечаю среди стволов слабый мягкий свет. Уже стемнело — из-за надвигающейся грозы гораздо быстрее, чем должно было. Под подошвой хрустят ветки. Церковь Святой Марзанны Белой появляется передо мной, из окон и единственного входа льется какое-то потустороннее сияние. Полуразвалившаяся деревянная постройка не выглядит надежной, но я захожу, готовясь к тому, что навсегда останусь в ней. Выбора-то все равно нет. На самом деле, удивительное место. Само прячется от людей и само же зовет их. Тишина почти оглушительная, будто стены отрезали остальной мир от этого сосредоточения холода. Не такого, как в неуловимое мгновение перед рассветом, но что-то общее заставляет кожу покрываться мурашками. Пахнет смертью. Шаги хлюпают по тонкому слою воды на полу, поднимают брызги. Что я вообще собирался искать? Навязанный незримым присутствием страх мешает мысли в кашу. «Почему… коридор не заканчивается? Комнаты, комнаты, комнаты… насколько эта церковь огромна?» Мне известно, как бороться с этим. Свой, родной холод ближе к телу — нужно думать о боли. О шрамах. Боли я пережил столько, что хватит на любое подстерегающее безумие. Есть вещи, о которых мне не хотелось бы вспоминать, но это и не нужно. То, что зажило недавно, снова болит и помогает сконцентрироваться. Что я ищу? Оружие, я ищу оружие. Любую безделушку. Шанс на спасение. У этой церкви, оказывается, есть сад. Не мертвый, как природа снаружи, но все это один большой обман. Все чужое, до сих пор неправильное, я даже не помню, как попал сюда. Под рукой оказывается мягкий бутон цветка, и мир плывет. Пальцы сжимают цветок, разрывают лепестки, и под ними разливается черная, пульсирующая тьма. Это Лес. Обитель… Лес… считальцам нельзя в Обитель, Часы не любят воришек. Я… До самого дальнего помещения я едва добираюсь. Вваливаюсь в него, как пьяный, и понимаю, что обратную дорогу не найду, даже сильно постаравшись. Но я получил, что хотел. Особой радости не ощущаю. Прямо в трещину между плитами на полу воткнут меч. Его лезвие кажется тупым и совсем не смертоносным, оно покрыто щербинами и зазубринами, будто было неаккуратно выточено из камня. Холодное. Тяну оружие за рукоятку, — сначала до того тяжелый, что его невозможно поднять, меч быстро теряет вес в моей руке. Шрамов на нем больше, чем на мне. Это Эбрехель. Наверное, я так и остался там, просто лег на ледяной пол, прямо в воду. А может, и нет. Одежда промокла насквозь из-за ливня. Раскат грома разбудил меня. Я лежал посреди мертвой дубовой рощи. Никакой Церкви не было, никакого ужаса не было. Остался только… меч? Рука так и сжимала его рукоять. Эбрехель. Бич смертных и бессмертных, выкованный тысячей воинов, что использовали его раньше. Оружие-сирота без настоящего хозяина. Чье-то в прошлом. Теперь мое. Вставать не хочется, но это влияние Марзанны. Желание закрыть глаза навсегда. Почему она святая, интересно? Я не знаю, сколько пролежал тут без сознания. Нужно уходить — спешно выбирать, какой город станет следующим пристанищем.