3. ХОЛОДНОХОЛОДНОХОЛОДНО НА РАССВЕТЕ

Сколько себя помню, никогда не спал безмятежно. Что-то неспокойное во мне всегда остро реагировало на скрипы, на шорох — на все, что сопровождает тихую темноту. Очень, очень давно, когда я смотрел на мир с высоты вдвое меньшего роста, темнота пугала меня. Очень давно... Маленькие каморки, незнакомцы, которых не стоит запоминать, собственные ладони под щекой вместо подушки. Яркое, белое солнце. Везде одинаковое? Нет. Нет. Лежу на матрасе, устремив пустой взгляд на свод потолка. В черных щелях между гнилыми досками копошатся пауки. Где-то внизу, подо мной, слышен приглушенный разговор. Половину слов не разобрать, как ни пытайся, но я не спускаюсь с чердака, чтобы подслушать. Иной раз любопытству нельзя давать волю — Ицхаку Ашлагу лучше не попадаться на глаза, пока он принимает своих пациентов. Нараспашку открытое окно впускает в мое маленькое убежище свежий воздух; если смотреть под определенным углом, ярко-голубое небо кажется особенно глубоким. Наклоняю голову то в одну, то в другую сторону, развлекая себя леденящим край сознания ощущением начинающегося падения. Вверх? Как много людей от этого умирало. С улицы доносятся веселый гул спешащих по своим делам людей, шелест листвы и механический рокот медленно лавирующих между пешеходами машин. Это почти отвлекает от мрачных мыслей: я мерно болтаю ногой, напевая наполненные странной торжественностью песни прошлых веков. Раны невыносимо чешутся, будто успели наполниться паразитами. Я терплю, успокаивая себя лишь легкими, почти невесомыми прикосновениями к ним. Это удивительно — насколько целым и невредимым мне удалось уйти. До сих пор время от времени хохочу просто так, без причины. В тишине мой смех звучит, как смех сумасшедшего. Моя одежда лежит тут же, на полу: отстиранная от крови и грязи, но затертая, мятая, а с недавних пор еще и рваная. Похожа на половую тряпку. Не то что бы меня это волновало, однако презентабельный вид обеспечит такую нужную незаметность, — придется потратить некоторую часть небольшого запаса денег на новый образ. Тьфу. Можно, конечно, одолжить что-то у Ашлага: ненужных вещей в его только на первый взгляд маленьком доме много. Только вот страдать от подобной щедрости я буду целую вечность, — придет время, и он, старая сволочь, припомнит мне каждый долг, каждый использованный бинт и каждый съеденный ужин. Сложно строить иллюзии, зная человека долгие десятилетия. Огромный, холодный мир. Сложно строить иллюзии, зная, каков он на самом деле. Тяжело вздохнув, медленно встаю, разминаю затекшие ноги; негнущимися пальцами кое-как натягиваю безнадежно испорченные рубашку и брюки. Приглушенные голоса затихают, уходят, шаги несут звук на улицу. Хлопает дверь — наконец-то облегчение. Пора выйти на разведку и найти что-то, что сможет утолить голод. Еды у Ицхака тоже много. В основном — мяса. Этот запах ни с чем не спутаешь, он просачивается сквозь стены, окутывает меня, пока я спускаюсь по лестнице. Жареное? Остывшее, но все еще аппетитное: кажется, совсем недавно кто-то наслаждался отменной индейкой. Интересно, с чего бы старику угощать своих клиентов? Подозрительно осматриваюсь, оказавшись в коридоре, переступаю с ноги на ногу, но все же иду на запах. Со стола еще не убрано, одна тарелка пуста, другая — почти полная, и на большом блюде между ними лежат аккуратно разломленные птичьи ребра. Хм. Не так уж и плохо. Я неслышно подхожу и, воровато оглядываясь, пробую кусочек недоеденного мяса. Мне хорошо, моему желудку хорошо, и я отрываю от нетронутой ножки целый шматок: ем быстро, как бездомная собака или военнопленный. Неприлично, да. Некрасиво. Однако, чем незаметнее я буду пользоваться благами Ашлага, тем меньше я буду должен. Совесть никогда не мучила меня за рациональность, вот что я знаю. Мне нравится мясо. Все еще. — Что вы... Почти подпрыгиваю от неожиданности, задевая ножку стола, — девушка морщится. Я слегка заторможенно, непонимающе моргаю. — ...делаете? Напряжение вмиг сковывает мои плечи, пока внезапно появившаяся тревога заставляет меня следить за ее движениями. Как она появилась здесь? За моей спиной, а я был уверен, что в доме никого не осталось. Я даже не слышал шагов. Спокойно вытираю руки, не подавая виду, и выхожу из комнаты, не оглядываясь. Плохо, что меня увидели. Еще хуже, что меня увидел... подобный человек. Не совсем понимаю, что же меня так беспокоит. Возможно, и к лучшему. * * * Выходить на широкие центральные улицы города я бы поостерегся. Не знаю, сколько времени потребуется доносчикам, чтобы отправить сообщения, но скоро Краков будет кишеть знакомыми людьми. Слишком знакомыми. Пока я пользуюсь чужим замешательством и неожиданностью своего побега, а потом... потом придется уезжать налегке, бросив все. Мне не впервой не иметь в пути ничего, кроме прошедшего огонь и воду рюкзака, я не привередливый, но... Напряженное предвкушение сильнее досады и странной тоски. Этого достаточно. Поздним днем уже не жарко, но все еще светло. Я прихрамываю, стараясь держаться рядом со стенами. Люди не замечают меня, я всегда хорошо умел притворяться пустым местом. Ладонь холодит спрятанный в кармане складной нож. Так себе оружие, но и им можно убить. Хоть что-то. В узких, опасно-незаметных переулках прячутся барахольщики — предлагают ненужные вещи за самую маленькую, почти смешную сумму. Я едва задерживаюсь на одном месте, выискивая нужное. Потертые солдатские сапоги, штаны, которые можно заправить в них, плотная рубашка. Все уже однажды использованное, но теперь это, по крайней мере, не придется разнашивать. Покупаю кепку-восьмиклинку за гроши и, надвинув козырек на глаза, ухожу. Моя старая одежда исчезает в ближайшем мусорном баке. Сейчас я, по крайней мере, похож на приличного человека. Вечером, кажется, безопаснее, чем днем, — сумерки сгущаются, огненный закат последними вспышками освещает все лилово-оранжевым, и из-за этого тени, будто бездонные пропасти, становятся еще чернее. Моего лица не разглядеть, а фонари я обхожу, подозрительно косясь на каждого прохожего. Не найдете меня, не найдете, не сможете. Я останавливаюсь внезапно, наконец поймав непослушную мысль, и резко перехожу на бег, будто вспоминаю что-то важное. Действительно — вспоминаю. О том, что раны заживают слишком долго, тело сковывает усталость, а сокровище, способное помочь, почему-то все еще материально и уязвимо для любого, кто захочет его украсть. Семьдесят семь. Вполне хватит, чтобы дожить до двадцать первого века. Единственное, пожалуй, по-настоящему ценное, что у меня есть с собой. Жизнь. Годы. Единственное, на чем держатся мои планы. В дом влетаю, словно за мной гонятся, и до смерти пугаю старого врача. Кое-как успокаиваю его, стараясь не выдавать волнения. Эта ночь обещает быть долгой, но моим действиям не нужны хитрые свидетели. Чердак подготавливаю, насколько мне доступно, сдвигаю хлам и плотно закрываю маленькое окно. На люк ставлю тяжелую коробку, полностью баррикадируясь. Никто не войдет. Никто не узнает. Душно, как в печке, или я просто нервничаю? Керосиновая лампа светит неярко, даже приятно. Луны не видно. В делах, связанных с украденной жизнью, нельзя быть безответственным. Ошибка может стоить многого, чужой жизни, твоей собственной — не важно, все рассыпется в пепел, исчезнув навсегда. Окно я открываю только тогда, когда вижу, что небо потихоньку начинает светлеть. Неестественный холод тут же окутывает помещение, и мне кажется, что кожа покрывается инеем. Кажется. На рассвете всегда холодно, потому что в эти часы покойников расспрашивают о том, как они умерли. Аккуратно разложенные карточки блестят, словно матовые. На ровные чернильные мазки неприятно смотреть. Кладу последнюю и беру складной нож, одним резким движением оставляю на ладони длинный порез — по потемневшей линии множества одинаковых шрамов. Много крови не нужно. Несколько капель достаточно, и они впитываются в бумагу тут же, не оставляя следа. Холодно, как в склепе. Мадругада шагает по кладбищам и братским могилам. Немного подождав в абсолютной тишине, я беру зажигалку и подношу к жадному огоньку по одной: семь декад, семь лет, всего лишь четырнадцать штук, в которых заключено больше половины века. Обычно от них остается пепел. В этот раз — пустота. Я больше не слышу назойливого стука, теперь я чувствую его — внутри себя. Он сливается с моим сердцем, бьется с ним в унисон в усладу Громовому Ритму. Сколько бы мне ни было предначертано, срок существования продлен, плата отдана. Мои губы искривляет ухмылка. Рассвет, настоящий рассвет, приносит тепло. Мгновение уходит, но прохлада еще какое-то время пропитывает воздух, бьется о стены. Я ежусь и обнимаю плечи руками: мне нравится это ощущение.