8. Над сердцем и в сердце

А закаты всегда яростнее рассветов. От жара почти живая дрожь на коже; над сухой пустошью закат — еще удивительнее, далеким алым взрывом света расползается по земле то, что осталось от дня, и поглощается ночью. Сколько ни наблюдай, не повторится никогда. Ни в одной точке планеты. — Так что… что они такое? Лигении. На зубах хрустит песок. Каждое движение ботинка по истоптанной следами дороге поднимает пыль. — То, что тебе нужно избегать изо всех сил. — Все настолько серьезно? А как же… Глаза слезятся из-за витающей в воздухе духоты. Знакомая улыбка тает вместе с последними солнечными лучами. — Тем, кто от тебя не отличается, руку не пожимай. Так сильно хочется узнать, что случится, Ален? — Нет. Но они же… Я думал, отличий у нас все же достаточно. — Преступление против Неба? Смешно. Между законами разницы нет. Мы все за одной чертой. Действительно. Если от рук засохшую кровь не отодрать уже, разве есть разница, как она на этих руках оказалась? Некоторые… существа еще более жестоки, чем законы, которые их создали. Кто виноват в этом? В чем я сам виноват? О некоторых вещах вспоминать не следует. От прошлого, разрушающего изнутри, следует отказаться. Жизнь чужая что отнята, что поглощена, все равно — украдена. Лигении пожрали своих детей, но так и не утолили жажду. Что ж, кажется, мы все же были похожи — бесконечной, всепоглощающей жадностью. Масляным блеском глаз, презрением, хитростью. Жить за чертой — не бояться крови. Кровь — это и есть жизнь, в конце концов. Но советы полезные, правильные: тем, кто пошел против воли Часов, лучше руки не пожимать. Ни Лигениям, ни считальцам. ты сам мне сказал помнишь? помнишь, ублюдок? я обещал себе забыть Советы, противоположное которым я не премину сделать снова. Как будто за планом бессмысленного скитания по миру стоит что-то большее, чем страх. Как будто ножи снятся не просто так. Голова раскалывается. На плече, которым пришлось прислониться к стене непримечательного жилого здания, сидит, трепеща прозрачными крыльями, мотылек. Из памяти исчез куда-то целый день. Вроде выходил из гостиницы утром, а сейчас Будапешт снова ночной, тихий и отдыхающий. Ноги подкашиваются, как если бы всю Европу прошагали поперек. Медузу я так и не увидел. К счастью. Но с общей, неизвестно откуда взявшейся вымотанностью переплетается похожая на серию коротких вспышек боль. Яркая поначалу, все слабее и раздражающе-ноющая уже через несколько минут, она пробегает по всему телу потусторонними мурашками. Пальцы, касающиеся груди, пачкаются в сукровице. Над сердцем пульсирует длинно растянувшая кожу рана, слишком ровная и плавная, чтобы походить на обычный шрам. Шрамом она никогда и не станет. Какой милый подарок. Мандраж меня догоняет не сразу, на извилистых, спрятанных в темноте улицах поджидает по пути в гостиницу. Я же, вроде, дал ответ на загадку? Не могу вспомнить, как ни пытаюсь. Я не предложил Медузе ничего в обмен на… что бы там она ни желала мне отдать. Обратила ведь внимание, следила, а теперь вдруг успокоилась — между лопатками не горит навязчиво, невидимый взгляд не преследует. Глаза у статуй по прежнему скрыты, а я все еще жив. Почему-то. это была бы такая глупая смерть, Форман ты такой идиот, Форман Это уже запоздавшие новости, пора бы решить новую загадку. Я встретил Лигению. Она пощадила меня. С какой, черт возьми, стати?! Но Медуза стара, как мир, ни-мертва-ни-жива, она должна помнить. Знать. О родстве. Есть предположения, но проверить вряд ли удастся… хоть когда-нибудь. Нужно спрашивать у Него. Проще на ближайшем фонарном столбе повеситься. И раз уж об этом… — Ален! Где тебя носило? Лили, конечно, рада меня видеть, говорит, что места себе не находила от беспокойства. Наверное, потому, что мысли о моем возможном побеге приводили ее в крайнюю степень бешенства. Она потенциального должника не упустит, это точно. После еще одного пустого обещания вцепится в горло, по выражению лица вижу — и уже будто чувствую, — поэтому убеждаю ее подождать до завтра. Припоминаю ей мясо. Она немного пристыженно, но совсем не виновато кивает, и в воздухе повисает угрожающее «все равно заплатишь, даже не пытайся тянуть и заговаривать зубы». А я-то надеялся… — Сам все подготовишь? — Чтобы у тебя не было лишнего соблазна узнать то, что не положено? Конечно. — Здорово, что твои принципы остаются неизменными, — женщина хмыкает, хмурится, провожая меня до номера. — Значит, на рассвете. — Да, именно. — Тебя не выпустят из гостиницы. Чтобы не было лишнего соблазна… как раз настроишься, соберешься. Это же было тебе так необходимо? Стоя за порогом, она сама захлопывает дверь перед моим носом и уходит дальше по коридору. Я закатываю глаза, пожимаю плечами для невидимого собеседника и отправляюсь к кровати; ложусь прямо в одежде. Странный день. По крайней мере, я жив. Моя незаживающая рана мерзко чешется… Еще с полтора часа сон не идет, хотя усталость жуткая. Заторможенно обдумывая все, что успело произойти, прихожу к выводу, что беспокоит меня снова то самое чутье на скорые проблемы. Здравый смысл? Я слишком часто шатался по городу, не скрываясь, а еще понятия не имею, что сделала Медуза. Знает ли Он о ней? Сколько еще пройдет времени, прежде чем доносчики прибудут в Будапешт? Из Кракова ведет много дорог, но уверенности в том, что мои контакты остаются секретом до сих пор, нет: не так уж сложно найти человека, зная, куда он отправится. В этот раз невежливо будет явиться без приглашения, а необходимость может стать срочной, поэтому откладываю сон и сажусь за стол, достаю для письма чистый лист. После недолгих размышлений решаю, что отправлюсь в Венецию. Достаточно неожиданно, не очень долго: через Югославию по прямой, да и кое-кто знакомый имеется. В Венеции, я помню, живет женщина по имени Орсолина. Она не всегда была… человеком, но обитает она там очень, очень долго и, зная ее, наверняка не откажет в помощи. С ножами все еще нужно что-то делать. С навязчивыми видениями тоже. Только у нее, пожалуй, можно спрашивать о подобном. Начинаю писать первые строчки, но не выдерживаю и получаса: засыпаю прямо за столом, пачкая щеку чернилами. * * * Если нарезать бумагу аккуратными прямоугольниками, а потом правильным веществом нанести на них сложный узор со вплетенными в него римскими цифрами, добавив немного — крови того, чьи годы собрался отнять, — получится провернуть то, за что считальцев никогда не пустят в Обитель. Не то чтобы я разбираюсь в том, какие именно преступления совершаю. Совсем не важно. Мадругада покровительствует подобным сделкам, награждает холодом — приятной аурой мерзлого воздуха, окружающей часами, днями. Снова рассвет. Снова час, в который лучше бы спать, промежуток времени, не должный принадлежать этому миру. — Всегда было интересно, как ты это делаешь. Лили дрожит то ли от прохлады, то ли от предвкушения, хотя и сохраняет спокойствие. Я смотрю на нее пристально, сжимаю рукоять ножа в окровавленной ладони. Мы сидим на полу в моем номере и с поразительной небрежностью проводим опасные для жизни ритуалы. — Как меня научили. Давай сюда руку. Однажды мы уже проходили через это. Она даже не вздрагивает, только сжимает губы в тонкую полоску и щурится, следя за моими движениями: по капле на каждый год, потом щелкнуть зажигалкой. Это — легко, самой сложной частью я занимался днем, в одиночестве и тишине. — Три? Три года? — это всегда приводит их, всех без исключения, в восторг — осознание того, что существование стало чуть длиннее. — Как договаривались, — появляется желание поднести огонек к свежему порезу, но я останавливаю себя. — Ты же знаешь. Даже так, от внезапной смерти никто не застрахован. — Ничего ты не понимаешь, Ален. Скорее всего. Не жалуюсь. Лили становится добрее, если ее условия выполняют. Она подбирается ближе с объятиями, весело ерошит мои волосы, почти такие же темные, как и ее, а потом оставляет наедине с самим собой, обещая не беспокоить как минимум до следующей ночи. Рану над сердцем болезненно дергает, словно холод плохо влияет. Я начинаю думать, что вообще зря приехал в этот город. Незаживающая рана злит меня. Все последующие несколько дней напрягает, постоянно о себе напоминая. Из нее сочится жидкость, ее хочется расчесывать до кровавых царапин. Мне кажется, что она привлекает внимание тех, кто знает, куда смотреть. Это хуже любой боли, любых страданий. Чертова Медуза. Отправляю письмо. Пока жду ответа, продолжаю работать — хорошая сумма уже накоплена, не придется голодать. Почему-то начинает казаться, что появляться в Будапеште все менее безопасно. Но все же, иногда нечто интересное вынуждает пренебречь осторожностью. Я нахожу это объявление в газете, завтракая в общей столовой: странный заголовок задерживает взгляд, что-то про «Красное искушение». Мелким шрифтом, гораздо менее кричаще, чем другие предложения о продаже ценностей. Чтобы только хоть малость смыслящие в диковинках люди заметили. И я запоминаю адрес, а потом иду на прогулку. Милейший мужчина встречает меня, утягивает за порог своего дома. У меня в кармане нож. Он об этом знает. Обмен быстрый, часть моих денег на бутылку с чем-то темно-красным и подозрительно знакомым. Похоже на венозную. Но это не страшно. Это не мясо. «Крем де Кармин», как говорит мужчина с сильным французским акцентом. Он хлопает меня по плечу и зачем-то предлагает сигареты. «Вудбайн», без фильтра, дешевые и ядреные, для тех, кто не хочет или не может позволить себе большее. Я зачем-то покупаю и их. «Красное искушение» вязкое и сладкое. Заполняет весь рот, стоит сделать единственный глоток, оглушает и кружит голову приторностью. Ненавижу такое. Можно принять за сироп. Пригодится? Отдам, наверное, кому-нибудь. Сам ни в жизни не выпью. Хоть сигареты нормальные. Лили кричит тут же, видя меня с ними в коридоре. Сама она такие не курит, большинство ее гостей — тоже. — Еще раз замечу, и ты лишишься всех своих привилегий. — Они у меня что, есть? — Какой ты неблагодарный. В ее руках появляется багровая пачка «Крейвен», и мои губы тянет саркастичная усмешка. — То-то я смотрю тут сливки общества собрались. Веришь слоганам? «Не навредит вашему горлу»… — Дамам тоже нужно расслабляться, — Лили облокачивается на подоконник и высовывается из окна, густо выдыхает затяжку наружу. — Чтобы никакого запаха больше, никакого дыма под потолком. Сразу на тебя подумаю. — Так точно. — Пойдешь сегодня? На особенный вечер. Новых участников прибавилось, будет… интересно. Соглашаюсь. Более того, простое наблюдение за дракой больше не кажется мне достойным развлечением. Я зол то ли на себя, то ли на весь мир, то ли на ситуацию в целом, поэтому в висках постреливает от напряжения. Я хочу вызваться на несколько раундов, недовольный своим состоянием. Лили широко улыбается и элегантным движением руки побуждает меня сделать это. Ей тоже хочется шоу. Она тоже жестока. А мне хочется… В этом есть что-то успокаивающее. В том, как приходится заматывать руки бинтами. Передо мной кто-то примерно моего роста и веса. Я бы не прожил так долго, если бы не знал, как справляться с трудностями. Но это тоже злость — не дает мне остановиться вовремя. Преследователи скоро вновь нападут на след, придется бежать. Снова бежать. Не о том я думаю. О ножах, шрамах и незаживающих ранах. Вылетаю из списка четвертым. Кровь повсюду, моя кровь: на полу, на стене, на чужих кулаках, на мне самом. Я смеюсь и почти теряю сознание. Кости хрустят, пока нос вправляют на место. С разукрашенного лица гематомы будут сходить неделями. Но это невероятно. Заработанные гроши проигравшего стоят всего перенесенного за несколько минут боя. Это грозит стать чем-то вроде зависимости. Когда болит все, зуда над сердцем и в сердце не чувствуется. Намерений действовать скрытно не было. Противник победно ухмылялся моему заплывшему взгляду, а мне хотелось отомстить… — Не знала, что ты такой кровожадный, — Лили обтирает мое лицо вымоченной в ледяной воде тряпкой. Я тоже не знал. Ответ на мое письмо приходит к следующему полудню.