9. Тлеющие угольки

Очень мило с моей стороны предупредить ее, пишет Орсолина. Она конечно же готова помочь мне — на бумаге, по крайней мере. Я осторожно, будто нарываясь на боль, трогаю свой заплывший глаз, пока читаю. Поразительная отзывчивость. На моей памяти, никто из людей не мог подобным похвастаться. Но теперь, в любом случае, отступление заранее запланировано. Странное умиротворение плещется в моей душе, и, что ж, я мог бы к этому привыкнуть. После того, как огни боя угасают, на выжженном адреналином пепелище эмоций все кажется таким маленьким и бессмысленным… С разукрашенным синяками лицом лучше не показываться на улице, поэтому я выхожу из гостиницы либо поздним вечером, либо ранним утром, когда воздух звенит от назойливой, еще не успевшей испариться прохлады. И мне хорошо. Пронизывающий порывами ветра холодный воздух остужает разгоряченную напряжением голову. Будто бы это — самое время начать нечто важное заново, с чистого листа. Неужели простая драка так на меня повлияла? Я смотрю в небо и думаю, насколько, должно быть, далек мой путь. А потом, во сне, хватаюсь за нож с неправильной стороны и режусь об острое лезвие. Проснувшись, долго разглядываю ладонь: ничего. Кажется? Первыми всегда приходят, конечно, доносчики. Я знаю, что оставил слишком много следов, и думаю, что кто-то уже наблюдает за Будапештом. Упрямо и въедливо, все ближе и ближе — опаляет загривок вниманием. Видимо, это прощание. Лили, по правде говоря, уверена, что больше никогда меня не увидит, но все равно не спрашивает ни о чем, лишь загадочно улыбается, как застывшее мгновение на холсте. Она не желает мне удачи, только — цели. Сидя наедине со мной за столом в последний раз и потягивая терпкое вино из бокала: — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Где-то в общем плане действий мне чудится пробел, но я об этом, конечно, не упомянаю. Совсем скоро я буду знать, это точно. Если Орсолина подскажет… сныоножахножахножах яркие как острие болезненные как злоба После произошедшего я, видимо, изменился. Уж не знаю, в чем тут беда: мне хочется обмотать ладони бинтами. Опять. Использовать… меч. Я часто разглядываю его, прячась от мира в гостиничном номере. Эбрехель, если подумать, такой завораживающий: несущий бременем истории поражений и побед. Мне говорили, он был создан одним королем в неизвестный год неизвестного века, чтобы вражеский город пал. Так давно — не понять уже, на какие из шрамов смотреть. Мне говорили, он через многое прошел, поэтому не осталось той силы, что сможет его сломать. Хм. Будто не оружие вовсе, а человек. Никогда не встречал того, кого можно было бы описать… так. Наверное, и не встречу. Сражаться мне не с кем, как бы то ни было. Не здесь. Не в таком положении. Сначала нужно подумать о хитрости, а потом — о войне. У меня были хорошие учителя. Воспользуюсь их наставлениями, пожалуй. — Прощай? — Прощай, Лили. Я ухожу на рассвете. Денег достаточно, вещей мало, рюкзак оттягивает плечи. Мне нужно на поезд, и единственная радость в том, что доносчики ничего не найдут. Потратят время и доложат о неудаче. Я был, но меня упустили. Снова. Как же, оказывается, приятно быть свободным. * * * На Балканах с начала века творилось черте-что, и немногое изменилось теперь. Сербы и хорваты в объединенном королевстве до сих пор не могут договориться, и все идет не иначе, как к диктатуре, но то политика. Мне частенько приходилось бывать в Загорье — выслушивать очередной ломаный рассказ о случившемся чуде. Мол, деревянная церковь сгорела, но статуя Мадонны с младенцем, вопреки всему, осталась невредима и с тех пор отвечала на молитвы. Исполняла желания. Из раза в раз я пытался отыскать причину странного помешательства на этом месте, но так и не смог. Однако, в данный момент мой путь лежит в другое место. Я любуюсь живописно раскинувшимся над природой ярким небом, высовываясь из окна поезда, но и только. Мирно тут. Умиротворяюще, насыщенно… Самоназванная жемчужина Италии же, напротив, встречает бледностью и непроглядным густым туманом: проходят почти сутки с последней остановки. Я прибываю в Венецию по длинному, трехкилометровому мосту «Понте-делла-Либерта». Город больше слышно, чем видно. Солнца не разглядеть сквозь душную дымку: до ушей долетают мерный плеск волн и жужжание вапоретто. Прогуливаться по узким улочкам, будто впервые, вдыхая запах водорослей и сырости — как ставшее реальностью дорогое воспоминание. И ощущения слежки нет. Не может ее быть, как бы ни пыталась кричать паранойя. Это — совершенно особенная погода, названная совершенно особенным Именем. Я не так уж сильно разбираюсь в этом, но помню: хочешь скрыться — иди по следам Бархата. Его влияние всегда похоже на мягкое пуховое одеяло. Туман еще гуще на севере города, куда я направляюсь. Тихо журчат каналы, а под ногами хлюпают прозрачные лужи. Каннареджо — самый отдаленный район, и в нем Орсолина держит маленький ресторан. В ресторане подают только рыбу. Это вовсе не странно. То и дело на улицы приходит какое-то оживление, по-итальянски веселое и шумное, а мне приходится сдерживать раздражение. Кто-то о чем-то восклицает. Кто-то ругается. Я не замечаю лиц и стараюсь не задевать, даже слегка, идущих мимо людей. Орсолина видит меня гораздо раньше, чем я — ее, и выходит навстречу. — Как хорошо, что ты приехал! — ее объятия сокрушительны, и даже шанса увернуться не представляется. Она смеется над своим прозвищем: «копательница». Она гораздо старше меня и уж точно сильнее: мускулистая женщина с твердыми движениями и потусторонней искоркой во взгляде. Она знает, как создавать удивительные вещи из чего-то незначительного и серого. А еще она очень, очень любит рыбу. — Не… на глазах у людей же… — Все еще страдаешь от чужого внимания? — у ее глаз собираются морщинки, когда она улыбается. Моя незаживающая рана болезненно дергает кожу. В ее маленьком ресторане уютно, совсем не так роскошно, как у Лили. Посетителей немного, и никто не смотрит на меня, пока я шагаю за Орсолиной в приятной полутьме. Из каждого помещения тянет морепродуктами. — Судя по всему, проблема довольно… серьезная. — И ты правда поможешь? — спрашиваю осторожно и получаю в ответ кивок. — Конечно. Глупо отказывать тебе сейчас, когда ты уже здесь, так? — Орсолина качает головой. — На втором этаже есть несколько комнат для персонала. Займешь свободную. — Спасибо. Сочтемся. — Знаю, знаю. Она ухмыляется так, словно видит меня насквозь. Пожимаю плечами и поднимаюсь туда, куда она указывает. Комната узкая, в ней едва помещаются кровать и тумбочка, но в моей ситуации комфорт второстепенен. Я падаю на кровать, лицом в подушку, пахнущую стиркой, и наконец расслабляю уставшее за долгую поездку тело. Пока в безопасности. * * * Рюкзак у стены, Эбрехель под кроватью. Не так уж много, чтобы беспокоиться, и почти нечего прятать. Ресторан Орсолины, по сути, на окраине: прогуливаясь вдоль водного канала, можно наблюдать за горизонтом Венецианского залива. Под моим окном растет горстка цветов, и, когда я открываю его, едва заметный сладкий аромат начинает витать перед носом. Такое мне не совсем по душе, но комфорт действительно второстепенен. Орсолина отказывается от любой платы за помощь и едва не оскорбляется от предложенных денег. Мы ведь товарищи, она говорит. В трудную минуту нельзя ничего требовать, она говорит. Никак не могу привыкнуть. У кого из нас неправильные представления о морали? В конце улицы тише, чем в центре района. Я сижу на веранде и смотрю на огни вечерней Венеции, на проплывающие мимо лодочки. Рядом со мной сидит моя давняя знакомая и хрустит сушеной треской. — Так ты ушел? — в ней нет особого интереса, но она, кажется, вправду волнуется. За меня. — Я все же надеялась, что это метафора. — Сложно объяснить, что произошло, — неловко заламываю руки и прячу их между бедер. Мне не сложно. Просто не хочется. — Но я… не планирую возвращаться. — Это правильно, — Орсолина чуть улыбается в одобрении. — Куда направляешься? — Не думаю, что тебе стоит знать. И вообще, — я, прищурившись, разглядываю отблески оранжевого в темной воде. — Понятия не имею. — Ты, и без плана? — женщина округляет похожие на тлеющие в камине угольки глаза. — Чудеса. — Я не думал об этом заранее. Не издевайся, — растираю онемевшее лицо ладонями. Орсолина кидает на меня пристальный, уверенный взгляд: — У тебя с собой… — Эбрехель? Это для самозащиты, — ухмылка мрачная, саркастичная. — Случайно получилось. Теперь его хозяин — я. — И почему же ты решил приехать именно ко мне? — Орсолина замолкает на мгновение. — Неужели не осталось других вариантов? — Я хотел спросить… — хмурюсь, будто песок скрипит на зубах, но заканчиваю. — Попросить совета. Ты должна знать. Про сны. О ножах. Она все еще хранит в себе частичку силы того, кем однажды была. Воздух словно становится горячее, тягучее. Я никогда не боялся ее, но всегда опасался, как противника, о котором ничего не знал. Орсолина всегда считала меня другом, потому что верность и честь для нее — не пустой звук. — Как давно? — Первый раз… недели три назад. — Теперь понимаю, — она задумчиво прикладывает палец к подбородку. — Это может значить только одно, и сам уже, наверное, догадался, да? Тебе нужно в... определенное место. — Куда? — настороженно смотрю на вдруг поднявшуюся с плетеного кресла женщину. — В одну необычную церковь. Я расскажу тебе обо всем… завтра. Нужно кое-что прочитать… — Неужели в этом городе есть что-то, связанное с… — не успеваю удивиться, и Орсолина смеется. — Как ты думаешь, Ален, — она улыбается, как пожравшее все до единого пламя. — Почему на гербе Венеции — лев?