14. Ни за что не позволю

Серые рваные облака медленно уплывают за горизонт. Небо бледное, холодное, безмятежное. Я могу видеть его кусочек — в узкую щель окна-бойницы. Дрожь настолько сильная, что подняться с пола не представляется возможным. Тело беспомощное и слабое, собственная жизнь утекает, пачкая кровавыми разводами ладони. Крови так много… Пальцы скребут по каменному полу — я калечу себя и даже не замечаю этого. Перед глазами пляшут черные точки. Я уже не ощущаю спины, мысли запутались в сплошной непрекращающейся боли. В окно-бойницу даже рука не пролезет, из слишком маленькой, слишком холодной, слишком знакомой тюрьмы не сбежать. Меня тошнит от стального привкуса во рту и непередаваемого аромата тухлой мерзости в воздухе. Я жив. Я гнию заживо. Я живживживживЖИВ Это агония. Никому не нужное испытание. Этоэтоэто то что я не захочу помнить пожалуйста не вспоминать только не снова только не снова — Тебе это нужно. Ты знаешь, что боль учит? Я никогда не хотел этого. События повторяются, время растягивается. День — за один миг. Потом — бессонная, страшная ночь. Навязчивый шум в ушах. Луна похожа на пристально наблюдающий с недосягаемой высоты, никогда не моргающий глаз. Ненавижу луну. Солнце похоже на ее зеркальное отражение и тоскливое понимание: я не смогу забыть. В долгой боли нет ни утешения, ни покоя. Привыкание делает с разумом странные вещи. В боли есть урок, есть смысл. Разве мир работает именно так? Я все равно буду помнить, будто пережив это недавно: как под пристальным взглядом луны меня выворачивало наизнанку. Я покрыт шрамами, словно неудачливый солдат. Их осмотр почти всегда наполняет отстраненной меланхолией, я даже могу вспомнить некоторые — от кривого кинжала, от пули, от… Некоторые шрамы спрятаны глубже других, и тело от них не страдает. Заживают они сложнее, и регенерация тканей тут не причем. Мне до сих пор снятся кошмары. Никак не получается перестать вздрагивать. В любом случае… Полоска поврежденной однажды кожи тянется по плечу длинной шершавой линией. Я натягиваю рубашку прежде, чем успеваю пожалеть. Зеркалу не видно моей спины. Зеркалу видны мои изможденное лицо и темные глаза, подернутые усталостью. Я невозмутим и безразличен. Я немного не в себе после похода в Палаццо Дарио. То невнятное чувство, вертевшееся в душе последние недели, превратилось в острое беспокойство. Движения стали резкими, голос — тихим, и я ощущал себя сдавленной, ржавой пружиной. Снилось черт-те что: воспоминания вперемешку с видениями. Одинаково неприятно. Вот уже пару дней Орсолина, видя, как я зябко ежусь, несмотря на жару, и тру онемевшие пальцы, говорила снисходительно: — Ты немного изменился. Все хорошо. Не нервничай так. Сама она, казалось, расцветала все больше. Не знаю, что моя дорогая подруга сделала с добытым «алхимическим чудом», но силы у нее явно прибавилось. Из Венеции мы собирались уезжать вместе — это успокаивало. До сих пор. «Конец июня. Станет только жарче», — думаю, утирая пот со лба. В моей маленькой комнате душно, как в печке. Я высовываюсь из окна, щурясь от ярких солнечных лучей. Разглядываю уходящуюю за угол улицу — людей, водный канал, здания, тени, — и сжимаю кулаки. Не замечаю ничего подозрительного. Это меня напрягает. Есть ли в городе недоброжелатели? По шее бегут мурашки. Достаточно ли пуль? Я ведь собираюсь… Орсолина появляется неожиданно и спрашивает, не занят ли я. Напряженно поджав губы, отвечаю, что нет. Она заходит в комнату и едва не захлопывает за собой дверь. На ее губах играет ухмылка. — Смотри. Я забрала это из той лаборатории в Палаццо. На моей тумбочке оказывается маленькая, потрепанная веками и покрытая трещинами чаша. Женщина выглядит до ужаса довольной: — Очень старая вещь. Ей пара тысяч лет, не меньше. — О… и зачем она тебе? Я недоуменно хмыкаю, но наклоняюсь, намереваясь рассмотреть предмет получше. Вдруг замечаю вырезанные на его поверхности символы, смутно похожие на арамейское письмо. Интуитивно понимаю, что это какой-то текст, но он не поддается даже моим знаниям множества языков. Закорючки никак не желают складываться в слова. — Узнаешь? — Орсолина складывает руки на груди. — Это глубинный мандейский. Смотрю на чашу более заинтересованно. В мире осталось не так уж много вещей, хранящих этот язык в его первозданном виде. Язык сердца пустыни. На нем говорили члены гностических сект в самых отдаленных частях Персии и Аравии, а еще, по легендам — Мать Муравьев. Его использовали в обрядах, о которых сейчас не найдешь никакой информации. Я всю жизнь добывал, чтобы продавать, реликвии прошлого, и конкретно эта стала бы очень ценной находкой… продолжай я служить прежним хозяевам. — Надо же. Что тут написано? — спрашиваю, осторожно поворачивая хрупкую чашу. — Не знаю. Должно быть, заклинание. Или подпись создателя. — А мне казалось, ты должна говорить на глубинном мандейском, — глухо бормочу, старательно, но безуспешно пытаясь найти смысл в кривой вязи языка. Интересно, застала ли она его распространение? Когда… еще не была человеком. С удивлением вижу, что Орсолина, потупив взгляд, смущается. — Может, раньше и говорила. Сейчас — нет. Сам понимаешь… — Да, точно, — отворачиваюсь, вспоминая, с кем разговариваю. — Я тоже не смогу это перевести. Вроде восточная группа, есть что-то общее, но ни черта не разобрать. Даже не представляю, кто в наше время смог бы… — Хокобальд смог бы, — Орсолина забирает чашу, бережно прижимая ее к груди. — Ты, наверное, не чувствуешь, но она теплая. Живая. Возьму ее с собой, когда будем уезжать. Пригодится. Не спорю. Действительно, вдруг эту штуку получится обменять на нечто более полезное. Вряд ли Копательница согласится, но то будущие проблемы. Тем же вечером я решаю, что пора озаботиться планом побега из Венеции и долго размышляю, кому написать. Лежа на кровати и закинув ноги на стоящую в изножье тумбочку, верчу в руках пустой лист и задумчиво кусаю губы. Из кандидатур есть одна, достойная внимания, учитывая мое положение. В не особо большом, но красивом городе Авиньон на юго-востоке Франции живет мой давний товарищ, можно сказать, коллега — контрабандист Георгиу. Он всегда умудрялся находить удивительные вещи в самых непримечательных местах, легко взламывал даже самые сложные замки и любил филосовствовать по делу и без. Интересный человек. Орсолине он точно понравится. Другое дело, что у Георгиу много врагов, в обоих мирах он печально известен, и водить с ним знакомство значит большую опасность. Не так уж сильно отличается от моей жизни. Поэтому пишу ему и говорю о месте следующего назначения Орсолине. Она только кивает, не имея возражений. Я терпеливо жду ответа, стараясь не высовываться из ресторана, и почему-то не сомневаюсь в том, что мне не откажут в помощи: Георгиу хорошо задолжал за общие приключения. Во все-таки пришедшем ответе он сообщает, что у него есть ко мне дело, и приглашает обсудить его. Путь для отступления проложен, только вот спокойствия это не добавляет. От нечего делать облазил все ближайшие к ресторану Орсолины крыши. Забраться на них легко, высоты не боюсь, главное — не попадаться жандармам, а то оштрафуют еще. Ожидание изводит, сжигает изнутри. Мой план все еще кажется совершенно ненадежным, но я не могу отступиться. В итоге его осуществление происходит совершенно случайно. Я прячусь от полуденного зноя на чердаке соседнего от моего убежища дома. Положив под голову кепку, читаю, иногда поглядывая на улицу. Вскоре человек, беспокойно крутящийся у входа в ресторан, начинает казаться мне подозрительным, и чтение приходится отложить. Никогда его не видел. С чего бы волноваться? Но когда непримечательный незнакомец все же заходит в ресторан, а через пять минут выходит — почему-то через окно моей комнаты, — я замираю, как испуганное животное, и больно прикусываю щеку. вдох-выдох. вдох-выдох. чертов воришка Настолько наглой и скорой диверсии я, признаться, не ожидал. Думал, как бы вычислить считальца в толпе, а тот сам пришел, будто давно знал, где я живу. Надо бы вернуться, проверить вещи, наверняка ведь что-нибудь пропало. Но все видится незначительным, а меня клинит — внезапной, неестественно сильной, сосредоточенной яростью. Это не обычный доносчик — тот не стал бы приближаться. Это агент, который обязательно доложит о том, где побывал. Получается, им известно так много? Когда, блять, успели?! Получается, они следили за мной? Не было никакой безопасности, любая ночь могла стать последней? Получается, я так близок к поражению? Опять? Все, что копилось во мне последние недели, словно находит реальную цель. Убегающую. Добычу. Несколько секунд наблюдаю за спешащим по улице человеком, а потом резко разворачиваюсь и тоже тороплюсь — выбраться с чердака прямо на крышу. Пистолет уже заряжен. Я уже готов. В этом суть плана, верно? Ни за что не позволю им выиграть. Каким-то образом не теряю считальца из виду и следую за ним на каждом повороте, перепрыгивая узкие провалы подворотен между домов. Не уверен, что смог бы так же в другой ситуации, но в этот раз мне словно помогает что-то незримое. Усиливает восприятие, навязывает хладнокровие. кровькровькровь возвращается в землю верни ее в землю разве не прекрасное ощущение? Расстояние до цели приемлемое. Краем глаза вижу, что толпа рассеилась, и в мою сторону никто не смотрит; присаживаюсь у парапета, вскидываю пистолет и целюсь, прищурив глаз. За мгновение перед тем, как цель скроется за углом, жму на спусковой крючок, и умиротворенную городскую суету нарушает выстрел. Я опрометчиво метил в голову. Не уверен, что попал, но срываюсь с места тут же и спускаюсь по ближайшей лестнице. Мне нужно влиться во всеобщую настороженную панику и раствориться в ней, пока на шум не сбежалась полиция. Мне нужно увидеть труп. Только спрыгиваю на землю, как в переулок, шатаясь, заходит все еще живая цель. Я попал — по касательной, и лицо считальца заливает алым из рассеченного виска. Он молод. Он в шоке. Он не сразу видит меня, а я скалюсь, не вполне осознавая, что происходит. Мир укрыт багровой пеленой, в руке появляется что-то знакомое, что-то твердое. Нож. Всегда ношу его с собой, точно. Поддаться порыву легко. Ледяное, тихое бешенство подталкивает сделать шаг, и в следующее мгновение я рядом с целью, замахиваюсь и всаживаю нож ей в шею по самую рукоятку. Толкаю застывшее тело к стене и зажимаю чужой рот рукой, вглядываясь в полные ужаса, постепенно тускнеющие глаза. Я стою близко, артериальное давление выталкивает кровь, заливая ей мои руки, мою рубашку. Поворачиваю лезвие в ране, с мрачным удовлетворением констатируя смерть цели. Прихожу в себя. Меня трясет от адреналина и тошноты. Мне плохо. Я чувствую себя восхитительно. Оттаскиваю труп подальше в тень и прячу оружие. Копаюсь в карманах воришки и нахожу деньги, наверняка из моей же комнаты украденные. Даже если нет — плевать. С улыбкой представляю, какой переполох устрою, если выйду на главные улицы, но решаю не испытывать судьбу. Снова забираюсь на крыши по лестнице и возвращаюсь к ресторану. Что-то с громким стеклянным хрустом сломалось и тут же родилось — глубоко внутри. Теперь я… понимаю. Мой Враг, пожалуй, расстроится. Потерять своего человека таким образом — очень глупо. Я не могу сдержать зловещее хихиканье. Орсолина застает меня таким, встречая на входе. Поддерживая под руки, доводит до комнаты, не задавая вопросов. Люди косятся на меня, поспешно отворачиваются, перешептываются, но и только. — Скольких ты убил? — наконец решается женщина. Она довольна? Она оценивает меня. — Всего одного, — широко ухмыляюсь ей, спотыкаясь о собственные ноги. — Они придут. Я еще ни разу… они узнают… тело… — Значит, пора уезжать, — спокойно говорит Орсолина. Легко соглашаюсь. Больше в Венеции делать нечего. * * *