15. Если ты решил окончательно

Кровь не смывается. Мне приходилось приходилось приходилось убивать почему кровь не смывается?! Орсолина смотрит на меня, как на идиота, и я понимаю, что мои руки давно чистые. мне приходилось убивать что теперь не так чточточточточто Я застыл над раковиной, разглядывая свое отражение. Это — все еще я. Как-то… неуловимо сломленный. Все еще. Я. В расширенных зрачках плещется нечто едва ли человеческое, ужасно холодное. Оно, темное и чужеродное, медленно растворяется, оставляя на память подрагивающие пальцы и стреляющую в висках боль. Мне хочется смеяться. Щекотное ощущение довольства скручивается в тугой комок под ребрами. Мне хочется перерезать кому-нибудь горло. — Ален? Медленно поворачиваюсь в сторону скептически смотрящей на меня женщины. Пальцы подрагивают. — Переоденься. А то до поезда не дойдем. Снимаю пропитавшуюся кровью рубашку и неаккуратно, механическими движениями запихиваю ее в рюкзак — потом отстираю. Привычно обматываю Эбрехель тряпками. Сглатываю вязкую слюну и беспомощно осматриваюсь, желая направить хоть на что-нибудь бегающую мурашками под кожей энергию. Не важно. Не важно. Прошло всего минут двадцать. Я больно прикусываю ладонь и и и и и труп еще не нашли? трупы никогда не находят истлевшие останки мушиные яйцекладки Мотаю головой, отвлекаясь от назойливых мыслей. Это убийство — особенное. Это убийство ничем от других не отличается. Венеция едва укрыта смешанным с золотыми лучами солнца, жарким туманом. Орсолина хватает меня за плечо и настойчиво тянет из комнаты. Небо все еще ярко-голубое, когда мы покидаем ее ресторан. Я все еще не в себе. Веселая злоба все еще гуляет по венам. Труп все еще не нашли. * * * Я открываю окно и позволяю свежему прохладному ветру продувать купе. Пахнет морем. Ложусь под угловатую тень и настраиваюсь на дрему. Под мерный стук колес успокаиваюсь, отпуская произошедшее. Холод отступает, в монохромный мир возвращаются краски. Что это на меня нашло? Не очень-то хочется переживать подобное вновь… Прошло уже пара часов. По крайней мере, к этому времени труп уже точно нашли. — Значит, Авиньон, — бормочет расположившаяся напротив меня Орсолина. Приподнимаю надвинутую на глаза кепку за козырек: — Шестьсот километров, через Геную и Марсель. К завтрашнему дню будем на месте. — Как давно ты знаком с..? — С Георгиу? Вроде бы, десять лет. Не так долго. Некоторое время Орсолина молчит, прислушиваясь к себе; я ей не мешаю. Наблюдаю за облаками и чайками в вышине, и чуть не пропускаю мимо ушей беспокойный вопрос: — Как ты себя чувствуешь? — Прекрасно, — отвечаю почти честно, стараясь не сравнивать мандраж и пустоту внутри с голодом. — А как должен? — Это происходит с каждым человеком по-разному. Ежусь и отворачиваюсь, хмурясь. Не хочу говорить об этом. Не хочу думать. Одна и та же сцена всплывает перед глазами, а под ребрами екает. Сон не восстанавливает силы. Солнце печет макушку, пока я пытаюсь свернуться калачиком и согреть почему-то все еще ледяные ладони. Сон уносит меня туда, где я ни за что не захотел бы оказаться вновь, и заставляет сожалеть. Вспоминать. О том, почему трупы никогда не находят. Учение — через боль. Навыки — через кровь. Свою и чужую. Свою и чужую. Кто-то спрашивает меня, пока я сплю, однако голоса не слышно. раз уж выбрал сражаться почему же не отпраздновал победу? Хрипло вскрикиваю, просыпаясь. Зажимаю себе рот рукой, ощущая во рту горький, металлический привкус. Солнца уже нет, поезд едет в ночи. Орсолина пристально смотрит на меня. Говорит: — Скоро остановка. Я расфокусировано гляжу в никуда. Она добавляет: — Не бойся этого. В конце концов станет легче. Словно подобные слова не нервируют еще сильнее. Такие кошмары — чуть более редкие. Может, мой мозг так защищает себя: слишком болезненный опыт. Может, я сам заставляю себя забывать. Отказываюсь от мяса, когда могу. Оно полезное. Оно мне нравится. Без него не прожить, но как же, черт возьми, мерзко каждый раз задумываться о… человечине нетнетнетнетнет Генуя — один из самых больших о оживленных портов во всем Средиземноморье. Высокие фонари освещают цветные стены домов, людские фигуры отбрасывают длинные тени. Я говорю Орсолине, что прогуляюсь немного, пока поезд стоит, и отправляюсь в сторону моря. Оно здесь совсем близко, десять минут пешком: волны бьются о скалы, о заросшие зеленью камни и набегают на широкую, спускающуюся в воду лестницу. Я подхожу к самому краю обрыва и всматриваюсь в темноту. Теплый ветер, убаюкивая, треплет одежду. Позади меня, на высоких холмах и среди деревьев сияют огни охваченного индустриализацией города. Впереди — ничего, только клубящиеся облака. Море отдаляет горизонт, отчего-то каждый раз делается таким необъятным, что дух захватывает. Шелест воды настраивает на воодушевленную безмятежность. Никаких воспоминаний. Никакого сырого мяса. Я хочу быть уверен, что смогу выходить победителем из любой битвы. Однажды. Желание остаться в Генуе надолго появляется и тут же исчезает: дела не будут ждать. Я возвращаюсь к поезду. Орсолина сидит на скамейке, похрустывая сушеной рыбой, и машет мне рукой, хотя точно не могла услышать или увидеть, как я подхожу. Все-таки, у нормальных людей радужка не должна ни светиться, ни мерцать. Глаза — зеркало души. — Нагулялся? — насмехается женщина. — Готов принять то, что с тобой происходит? — Не уверен. — Ну, конечно. Сажусь рядом с ней, засовывая ладони в карманы штанов, и отвлеченно рассматриваю суетящихся вокруг поезда. — Ты знаешь, что мне делать дальше? — спрашиваю. — Только если ты решил окончательно. Я вздыхаю. Естественно. Часы уважают решимость. Часы — не люди. Те, которые вознеслись — тоже, уже нет. И представления о решимости у них наверняка… своеобразное. Это никогда не заканчивалось ничем хорошим. Но… разве я вообще надеялся на счастливый конец? В этой-то истории? Со стоном прячу лицо в ладонях. Орсолина весело хмыкает: — Интересно, насколько тебя хватит отрицать очевидное. — Что?! — фыркаю зло, даже не смотря на нее. — Сам говорил, что устал прятаться. Уже отказываешься от собственных слов? — Я не… Именно этим я и собирался заниматься, если честно, но Орсолина взглянула на меня таким красноречивым «возьми себя в руки, трус», что кулаки сжались сами собой. однажды однажды однажды выйду победителем перестану убегать раньше, чем они думают — Да, вот так лучше, — внимательно следившая за мной Орсолина кивает. — Не позволяй себе колебаться. Не хуже меня осознаешь, к чему это приводит. — Так что мне делать? — спрашиваю снова, на этот раз спокойно и хладнокровно даже. — Для начала, не обсуждать такие вещи при свидетелях. Мы воровато оглядываемся, но не замечаем направленного на нас внимания. Когда поезд трогается, наш разговор продолжается в купе. — К сожалению, большинство моих советов тебе не подойдут, — Орсолина хрустит пальцами, растирая широкие ладони. — …Хоть что-то? — Я многое знаю об огне. Но он тебя уничтожит. Вздрагиваю и скрещиваю руки на груди, будто это меня защитит. Вся паршивость ситуации предстает передо мной пугающе точно и неотвратимо. — Вспоминай нужных людей, с которыми ты мог быть знаком — с Великой войны, еще раньше. Тех, кто уважает хитрость Полковника больше, чем силу Львокузнеца. — Думаешь, у меня осталось настолько много контактов? — прикусываю губу, действительно стараясь вспомнить. — В каждой стране, в которую придется переезжать? — В мире не осталось мест, в которых ты не успел побывать. Где-нибудь да найдешь. Тоже верно. Прекрасно представляя, как потом будет болеть голова, все равно до самого утра не могу заснуть. Пункт назначения медленно приближается. Марселю, конечно, сейчас не сравниться с Генуей, но верфи тут тоже есть. А еще хаос и неразбериха, в целом, как на половине земного шара. Марсель — это уже Франция. Находиться тут еще страшнее, чем в Будапеште. С утра пораньше выглядываю из окна вновь остановившегося поезда и щурюсь в чистое небо. Безрезультатно пытаюсь определить, стоит ли ждать от толпы на площади неподалеку неприятностей: демонстрация какая, забастовка, или просто оживленное рабочее утро? В Марселе насмерть бьются за власть преступные группировки, ветераны войны вступают в штурмовые отряды разных политических партий и тоже бьются — за идеологию послевоенного времени. Оставаться здесь слишком опасно. — Весело, — Орсолина берет у меня сигарету и указывает в сторону толпы: у кого-то в руках разворачивается яркий тканевый плакат. — Мы вообще отсюда уедем? — Если их быстро разгонят. Ты, главное, не высовывайся. Мало ли. До Авиньона еще с час езды. Успеем до полудня, если вырвемся из Марселя быстро и без потерь. Новый город ждет. Новые проблемы и новые возможности. * * *