17. Nuit de Chine

— Понимаешь… — начинает Георгиу и ненадолго замолкает, подбирая слова. В его глазах темнеет застарелое недовольство. Я смотрю на него, скрестив руки на груди. Виски пульсируют. Меня все еще тошнит; перед глазами смазано мелькают тени того, что я предпочел бы никогда больше не видеть. На улице, несмотря на близкую ночь, не стало прохладнее. Духота заползает в помещение через открытые окна. Пахнет цветочной сладостью — Авиньон наполнен ей до краев, как ловушка. — Понимаешь, один человек сильно мне задолжал, — продолжает Георгиу и снова замолкает. Я, вспомнив, достаю из рюкзака и ставлю на стол «Крем де Кармин». Говорю в образовавшейся паузе: — Тебе должно понравится. Так приторно, что зубы сводит. Попробуй. Георгиу чуть улыбается и кивает, берет бутылку в руки, разглядывает с интересом: — А ты подобное все еще терпеть не можешь, да?.. Потом возвращается к волнующей теме: — Обязательства не были выполнены. И теперь я хочу забрать то, что посчитаю нужным, как плату. Проблема в том, что… Я отвлекаюсь на пару секунд, отстраненно следя за черной мошкой на белой стене, поэтому смысл следующих слов доходит до меня не сразу. Они кружатся в черепной коробке, как взбитые перья, пока я, наконец, не очнусь: — Что значит «чудовище»? Георгиу невозмутимо улыбается. Он сказал то, что сказал, и мне не почудилось. Орсолина заинтересованно хмыкает, потирая ладони. Я открываю рот, чтобы высказаться, и тут же закрываю его, как рыба. — О, ну, ты наверняка слышал: давно поговаривают, что семья герцога Тараскона занимается разведением неких… существ. Так что я полагаю… — Ты вел дела с Тарасконом?! Я не так уж удивлен самим фактом, хотя даже считальцы более избирательны в знакомствах. Просто это вне моего понимания — как у Георгиу вообще получилось. Он только хитро ухмыляется, намекая. Заставляя меня жалеть, что я с ним знаком. — Вел. Знаешь ведь: то, что есть у него, нигде больше не достать. Это очень выгодно… Конечно, я знаю про герцога Тараскона. Все знают про герцога Тараскона. Известным, своего рода знаменитым на всем континенте его сделало не наследное богатство, а абсолютная мерзость, которую он легкомысленно называл увлечениями. Это — вроде бы, относительно новое. Для того, чтобы делать монстров, много ума не надо. Я знаю. Я видел. И на войне… на каждой войне… жрет трупы прячется в темноте блиндажей и жрет трупы раскапывает братские могилы — …в общем, мне нужно покрыть расходы на неудавшуюся сделку. Одна реликвия вполне подойдет… — воодушевленный контрабандист взмахивает руками. — Хочешь, чтобы я помог тебе в воровстве? — мотаю головой, отгоняя мысли и фантомные звуки. Шорохи. Чавканье. Крики. — У Тараскона? — Не вороти нос. Насколько я помню, это твоя… скажем, специальность. Иногда глаза у Георгиу слишком уж светлые. Кажется, что он видит душу насквозь, выворачивает ее наизнанку. Я поджимаю губы и тру переносицу. Вдруг к разговору подключается понявшая общую суть Орсолина: — Тебе больше не к кому обратиться? Она смотрит неотрывно, напряженно. Ей хочется чего-то, какого-то события, в котором можно поучаствовать. В конце-концов, скаптодоны обычно умирали в битвах. От скуки — возможно, тоже. — С такими предложениями я предпочитаю обращаться к тому, кто не побрезгует взяться за грязную работу. — Ален не побрезгует? — Если ты путешествуешь с ним, ты должна знать. Я приподнимаю бровь, негодующе посматривая на собеседников, но те не обращают на меня внимание. — Мы вроде как в бегах, — Копательница пожимает плечами. — Не задержимся здесь надолго. — Я думаю, что смогу предложить помощь, — Георгиу переплетает пальцы и глядит задумчиво. — Взамен на услугу. У меня есть связи и то, что пригодится в дороге. Это правда. Когда-то ушлый контрабандист добывал для меня редкие яды и еще более редкое оружие, артефакты всех мастей, потерянные для мира. Вещи, которые сейчас помогли бы мне защититься и которые я сам в жизни не достану. — Отправишься с нами? — осторожно пробую. Георгиу насмешливо фыркает: — Я все равно собирался уезжать — по делам, в следующем месяце. Сделаешь то, что я прошу, и возможно… — Так что там с «чудовищем»? — Орсолина подпирает подбородок кулаком. Георгиу объясняет, что нужное ему сокровище необходимо забрать из замка Тараскона, который на Роне, совсем рядом с Бокером. Он невзначай сообщает, что там «есть вероятность встретить монстра», и я снова тру переносицу. — Они слишком опасны. Подобные… созданные. Что бы это ни было… — Знаешь, иногда мы придумываем монстров там, где их нет, — философски замечает Георгиу, отпивая из чашки «красное искушение». — Может, и не существует никакого монстра. Может, это просто слухи. Ими сейчас весь мир полнится. — Как перед войной? — почти огрызаюсь, потому что это неприятная тема, но я почему-то все равно постоянно вспоминаю о ней. — Как в этом году. Что творится после выборов в Германии? Гинденбург победил, вся Европа обеспокоена, — контрабандист качает головой, усмехаясь, и его взгляд становится далеким. — Боятся, что тоска по былому величию заставит немцев опять… Орсолина отвлекает его прежде, чем он успевает начать проводить параллели с политическими событиями последних месяцев, и я облегченно выдыхаю. Духота, как пар, клубится в окне и на подоконнике. Виски пульсируют. Я незаметно прижимаю кулак к груди и давлю костяшками, чтобы выровнять дыхание. Еще даже не за полночь, а я вымотан. Георгиу выделяет нам две комнаты, и мне давно не приходилось жить в таких помещениях: будто я собираюсь остаться насовсем, как дома. Кровать большая, укрытая чистыми покрывалами. За окном под отливом зеленеет лоза. Под потолком — дорогая люстра иллюминирует кристалликами на стены и пол. Прячу рюкзак и падаю на матрас только для того, чтобы тут же забыться темнотой. Та укрывает меня недолго: сквозь дрему и усталость ее разрезают вспышки ударов сталь о сталь, снова. Я думаю, что морщусь во сне. Я очень хорошо понимаю, что сплю. Я размеренно дышу, стараясь вернуть ощущение правильности. Нормальности. Я… Я… Мадонна заплакала, когда пролилась кровь. Все видели. Я видел. Кровь льется рекой. Жестокость приходит с великой, беспощадной революцией. Резню не остановить. Люди этого хотят. Люди устанавливают на площадях гильотины. Люди — безумны. Меня тошнит от крови, и я ее ненавижу. Пульсирующие прожилки на шее. Связанные толстой веревкой руки. Отделенная от тела голова. Мадонна не святая. Мадонна в ужасе. Я в ужасе. Я смотрю в уставшие, потухшие глаза. — Разве это вернет убитых? — голос тоже потухший, далекий, потому что это сон. Потому что так и было. Во рту сухо, в горле застревают слова. Месть ничего не изменит. Больше убитых — больше огня в глазах революционеров. Зачем это все? Зачем я выбрал сторону? Зачем я приехал в Авиньон? — Я... я... * * * Я неспешно иду по широкой улице, к ярмарке на Площади Часов. В дневное время людей меньше, но это и к лучшему. После ужасной ночи и почти такого же ужасного утра настроения нет, однако сидеть в четырех стенах совсем не хочется. Приснившийся кошмар все еще тянет силы, наполняет усталостью. Мне нужно сделать что-нибудь. Сбежать куда-нибудь. Орсолина осталась с Георгиу. Я пошел на ярмарку, чтобы присмотреть вещи, редкости которых обычные люди не замечают. В подобных местах они иногда попадаются — сувениры, талисманы, игрушки. Лишним не будет. Я дохожу до яток и, спрятав руки в карманы штанов, осматриваюсь. Делаю шаг и растворяюсь среди людей. Пожалуй, я не люблю толпы, но в них легко затеряться. В этом есть нечто успокаивающее. Я натягиваю козырек кепки пониже и чуть улыбаюсь. Ходить среди торговых рядов можно бесконечно: мне, к сожалению, не попадается ничего полезного. Тратить деньги на пусть и интересную, но ерунду, бессмысленно, и я уже хочу, раздраженно вздохнув, отправиться обратно к Георгиу, обсуждать план проникновения в замок Тараскона, но вдруг краем глаза цепляюсь за нечто. За человека. Молодая девушка в грязной, бедной одежде неприметно ютится на табуретке, даже собственного стола не имея. Судорожно сжимая гриф расцарапанными пальцами, девушка держит между ног гитару. Та, должно быть, старинная. Я давно не видел… таких инструментов. Она нежно-белая, отливает мягким розовым на солнце, словно светится. Ее корпус расцвечивают темные узоры плавных завитков, листьев и гранатовых зерен. Я подхожу, не отрывая взгляда от гитары. Вспоминаю… кое-что. Кое-что, бывшее важным до войны и испытаний болью. — За сколько продается? — не тяну время. Глаза прикованы к блестящим, будто зачарованным струнам. — Это очень ценная… — Я бы хотел купить. Работа дома Страдивари. Я слышал, в прошлом или позапрошлом году из коллекции фон Грезе была украдена гитара, последняя, на которой еще возможно было играть. Хм. Девушка смотрит на меня отчаянно, как на солдата вражеской армии, отнявшего у нее самое дорогое, но настали трудные времена — ей нужно что-то есть и где-то жить. Потребности взамен на музыку. Я отдаю ей деньги. Много денег. В Авиньоне у меня есть Георгиу, а в следующем городе опять придется работать, но это неважно. Ладони греет гладко обработанный иллирийский клен. Я несу покупку в свой теперешний приют и глупо ухмыляюсь. Орсолина ничего не говорит, хотя я прохожу мимо нее с инструментом. Только прищуривается и кивает самой себе; поднимаюсь в комнату, неслышно прикрываю дверь. Я не то чтобы музыкант, и это никогда не было в списке моих своеобразных талантов, однако, как когда-то, мне очень хочется поиграть. Настолько, что по рукам бежит дрожь. У этой гитары особенный звук. Мозолистые пальцы равнодушно перебирают струны, пока я думаю, что желаю услышать. Солнце заглядывает в окно. Небо голубое. Сердце стучит, как барабан. Я начинаю: Quand le Soleil descend à l'horizon, A Saïgon. Этой песне всего год. Можно подобрать аккорды. В груди ворочаются забытые, истертые эмоции. Les Élégantes s'apprêtent et s'en vont De leurs maisons. За настолько долгую жизнь — грех не научиться играть. Мне нравилась музыка. Нравится до сих пор. Я вспоминаю концерты. Разные страны. Скрипку и фортепиано. Хрипло, не попадая в ноты, больше говорю, чем пою: A petits pas, à petits cris, Au milieu des jardins fleuris, Où volent les oiseaux jolis Du paradis. Стук в дверь отвлекает меня. Георгиу спрашивает, не устал ли я настолько, что усну этой ночью. Говорю, что нет. Мы должны поехать к замку Тараскона, и это дело для темного времени суток. Я опускаю руки. Гитара лежит у меня на коленях. В ушах все еще звенят струны. Небо заливается на пол комнаты вместе с солнцем, все плывет, а сердце стучит, как барабан. Никогда не замечал в себе особой тяги к музыке. что что что что это было?