16. Несчастные далекие вещи

До полудня несколько часов. Солнце заливает улицы светом, будто раскаленным металлом, когда мы прибываем. Воздух за окнами дрожит, ветра нет совсем. Жарко. Руки давно уже не ломит от холода и- кровь с ладоней давно смылась Орсолина чувствует себя прекрасно. Она воодушевлена и готова к испытаниям. Я убираю со лба мокрую от пота челку и обмахиваюсь кепкой, борясь с желанием спрятаться в тени до вечера. Крепко сжимаю лямки рюкзака, когда спрыгиваю на перрон: тот опустел за секунду, люди разбежались искать укрытия от зноя. Деревьев много, но листва застыла, как причудливая мозаика. Из ближайших кусов доносятся шорохи и стрекотание. — Нам… на встречу к семи, — сообщаю осматривающейся Орсолине и получаю в ответ отвлеченный кивок. — Значит, есть целый день на то, чтобы освоиться, — она на мгновение прикрывает глаза, делая глубокий вдох. — Тут хорошо. Дышится свободно. Или я уже отвыкла от путешествий. Хмыкаю, ловя мрачную мысль за хвост. Я тоже отвык. В чистом небе растворяется единственное рваное облачко. В моей голове растворяется напряжение. Когда-то Авиньон был маленьким и тихим — слишком давно, чтобы мне довелось застать. В четырнадцатом веке Папа перенес сюда свою резиденцию, а вместе с ней богатства, культуру, торговлю, и город расцвел: какое-то время соперничал с Парижем в важности, как центра, но оставался окутанным таинственным ореолом древних загадок. Авиньон — все еще тихий, неуловимо-спокойный, пропитанный мистикой. Старый город, историю которого так сильно изменила религия. Церковный раскол, жадный до денег и власти французский король… По цветущим закоулкам бродило… бродит ли до сих пор? Нечто, не должное показываться людям. кровь на улицах и слезы Я был здесь много раз. Когда-то, слишком давно, чтобы предаваться ностальгии, мне удавалось сбегать сюда от проблем, приказов и сложных решений. Все такое смутно знакомое и чужое одновременно, память всплывает под веками выцвевшими картинками. — Любимый город? — Орсолина искоса поглядывает на меня. — Один из, — пожимаю плечами. — Тут… мирно. Мне этого не хватало. Мы идем по улицам, по покрытым пылью округлым осколкам камней, которыми те вымощены, и вокруг ни души. Когда солнце засверкает оранжевым, станет шумно и оживленно, свежо и по-особенному умиротворяюще, а пока это похоже на чуму. Авиньон все еще жив, несмотря ни на что, просто… Авиньон все еще жив. Просто днем он спит. Я не могу избавиться от ощущения неправильности. После недавнего совершенно ничем не особенного убийства внутри поселилось что-то липкое и пугающее. Как сырое мясо. Как привычно-огромный, безразличный мир. Мне приходилось убивать. Сложно сказать, сколько отвратительных вещей я сделал по собственному желанию. Но мне не нравилось убивать. Никогда. Что изменилось? Ну… Оно разрушает изнутри и лечит. Вот так — с бесконечной ненавистью в сердце заносить нож для удара. И мне понравилось. Убивать. Убивать… за столько-то лет пора бы привыкнуть кровь в землю святая Мадонна? — …я говорю, — Орсолина хлопает меня по плечу и усмехается, когда я вздрагиваю. Мы стоим под тенью низкого балкона, заросшего зеленью. — Раз уж ты здесь не впервые, может, проводишь до какого-нибудь интересного места? — В такую жару? — Не понимаю, о чем ты. А чем еще нам заняться? Закатываю глаза и только лишь головой мотаю. Действительно, чем? Только приехали, опасности нет, слежки нет. Я, пересиливая себя, веду Орсолину на живописные развалины Сен-Бенезе — моста в никуда. С него можно полюбоваться всем городом в целом, со стороны, и рекой: ветра все еще нет, вода сегодня стоячая, непрозрачная, и дна сквозь ее словно стеклянную толщу не видать. Душно пахнет тиной. Я облокачиваюсь на ограждение и достаю из кармана сигареты, отстраненно отмечая, что нужно купить новую пачку. Гляжу на пейзаж, как в первый раз. Левый берег Роны сильно изменился с момента нашей последней встречи, и это тоже не кажется правильным, но… весь мир изменился. Опять, как обычно. Мне ли не знать, насколько перемены неотвратимы. Все изменилось. Без меня, пока я… — Боль учит. До сих пор не можешь взять в толк? — Ты еще более молчаливый, чем обычно. Почему? Голос Орсолины и тот, что у меня в голове, начинают говорить одновременно. Я стискиваю зубы, едва различая их и запрещая себе проваливаться в воспоминания. — Так странно. Будто снова на войне, — бормочу и тру глаза кулаками. — Раздирает на части. Как я могу не бояться этого? Орсолина улыбается. Лучше бы вообще не спрашивала. Папский дворец на холме огромен — его хорошо видно с Сен-Бенезе. Его хорошо видно отовсюду, по правде говоря. Он роскошен, величественен и защищен, как настоящая крепость. Стены будет непросто взять штурмом даже теперь, в век изобретений и механизмов. Флаги и флюгеры украшают пики башен. Я указываю на них Орсолине и рассказываю веселую историю, которая случилась не со мной — стараюсь быть менее молчаливым. Она громогласно смеется. — Красиво. Долго же все это строили. — У Папы Римского нашлись деньги. О, да. Средневековые богатства, возведенные на костях. Те времена прошли, в любом случае. Лет двадцать назад во дворце, на радость путешественникам, организовали национальный музей. Я был внутри еще раньше, до этого, видел золото, артефакты, витражи, драгоценности. Как жаль, что снова — вряд ли получится. После революции половину сверкающего наследия разграбили… кровавая бойня кровавые слезы Мадонны разве это вернет убитых? Холода нет, и под ногтями крови нет, только мои пальцы подрагивают. Солнце сдвинулось ближе к закату. Еще немного потерпеть, и можно будет отвлечься на более важные, чем сожаления, вещи. Георгиу будет ждать в семь… В итоге мы занимаем столик под зонтиком в маленьком открытом кафе, которое попадается нам на пути, и заказываем поесть. Тело ощущается слабым и сонным, меня разморило. Неопределенность мучает душу, я не спал нормально несколько ночей, поэтому сдаюсь дреме прямо на стуле, упершись лбом в сложенные руки. Орсолина последит за обстановкой и не подпустит врага близко. Надеюсь. Когда я открываю глаза, жара уже не такая яростная. До полной темноты долго ждать, но в небе разлилась прохладная глубина. — Наконец-то проснулся, — хлопает в ладоши Копательница. Она все так же сидит напротив, со своей сумкой на коленях, и хрустит сушеной рыбой; смотрит вроде бы прямо на меня, а вроде и сквозь. Я неловко разминаю затекшую шею, пытаясь собраться с мыслями. Плечи болят от тяжести рюкзака, который я с самого утра не снимал. — Который час? — глупо жмурюсь. Четкость зрения медленно возвращается. — Двадцать минут седьмого. — О. Пора идти. — Твой друг не терпит опозданий? Потягиваюсь, отходя от столика. Оглядываю улицу, как если бы в поисках неприятеля: она заполнена людьми, приглушенные разговоры витают в воздухе. Поворачиваюсь к расслабленной Орсолине: — Не уверен. Мы давно не виделись. Может, сейчас и не терпит. Георгиу держит комнаты неподалеку от Папского дворца. Я полагаю, он приютит нас на время, раз уж его «дело» настолько важно, что требует личного обсуждения. Путь к нужному адресу лежит через Площадь Часов, и она тоже совсем не такая, какой я ее запомнил. Она изобилует ресторанами, развлечениями. Кажется, теперь перед ратушей и соединенной с ней готической башней частенько устраивают шоу на праздники. Когда мы с Орсолиной выходим на прямую широкую дорогу, издалека становится видно: на Площади развернулась ярмарка. Людской гомон, как огни, расцвечивает сгущающиеся сумерки. — Пройдем через нее? — интересуется Копательница. — Так будет быстрее, — не слишком уверенно отвечаю. Потому что не люблю подобное веселое оживление. Потому что даже сквозь толпу, стены и красочные ятки я вижу центр площади алые брызги на досках разорванные веревки гильотина — Так будет быстрее, — убеждаю сам себя и твердо шагаю вперед. В висках пульс выстукивает быстрый ритм, но это всего лишь паранойя. Орсолина чувствует мое настроение и не задерживается у любопытных безделушек. Не страшно — мероприятие растянется почти на три дня. Страшно то, что я действительно начинаю вспоминать. Весь — как оголенный нерв. Что оно сделало со мной, это убийство? Ненависть? Багровая пелена? Вижу гильотину, как вживую. кто пустил слух? Мадонна заплачет когда прольется кровь Дом небольшой, и совсем не похож на гостиницу. Лепнина поддерживает крышу, резные балкончики тонут в вечерней полутьме, только открытые настежь окна ярко горят; белоснежные занавески на втором этаже легко колышутся. Я абсолютно спокоен, когда звоню в дверь. Орсолина стоит рядом и спешно докуривает сигарету. Дверь открывается и не стоило приезжать сюда почему сюда почему я решил что это отличная идея Авиньон Авиньон massacre de la Glaciere к к к к к — Здравствуй, Ален, друг мой! Рукопожатие выдергивает меня из транса. Передо мной стоит мужчина. Я цепляюсь за него взглядом, как за спасательный круг. Мужчине уже за тридцать, но он выглядит молодо. Его лицо изображает какое-то далеко-скучающее выражение, но я знаю, помню, что — в любой ситуации, поэтому обижаться не следует. Лоб, испещренный морщинами. Светлые глаза, усы, улыбка, теплая ладонь. Это Георгиу. Это сейчас, не тогда, и я могу выдохнуть. — Здравствуй, — говорю. — Не такую встречу я тебе обещал. Не при таких… обстоятельствах. — Не беспокойся. Ты оказал мне большую услугу, приехав. Проходите. Нам нужно объясниться. И я шагаю. Вдавливаю костяшки в грудь. И у Копательницы в глазах мерцают блуждающие огоньки. И звуки приглушены. И ноги вовсе не ватные. И Авиньон тогда — не Авиньон сейчас. Хм. ̶и̶ ̶т̶р̶е̶в̶о̶ж̶н̶ы̶е̶ ̶п̶р̶и̶с̶т̶у̶п̶ы̶ ̶т̶а̶к̶ ̶д̶а̶в̶н̶о̶ ̶н̶е̶ ̶п̶р̶и̶х̶о̶д̶и̶л̶и̶ * * * Я отпиваю холодный чай из чашки. На тарелке бесформенной кучей лежит едва тронутая еда. Аппетита нет вообще — я заставляю себя есть. Голова болит зверски. Тем не менее, разговор продолжается уже час. Мне приходится в нем участвовать: Орсолина не очень хороша во французском, а я говорю на большей части европейских языков без акцента. Георгиу никак не может поверить в то, что я больше не считалец. — Почему ты ушел? — он прищуривается, ища ответ в моих эмоциях. — Мне надоело, — отвожу глаза, скрывая напряжение. Незаживающую рану дергает. — Теперь я сам по себе. — И они убьют тебя, если поймают. — Не планирую сдаваться так легко. Уж выживать я умею. Моя ухмылка зловещая, острая. Контрабандист задумчиво хмыкает, тарабаня пальцами по столу. Я смотрю в окно, на фонарь. Вокруг него кружатся беспокойные мотыльки. — Значит, это твой план? Выживать и бежать? Вздрагиваю. бежатьбежатьбежать верни кровь в землю отпразднуй победу — Я… нет, — сжимаю кулаки, поворачиваясь к столу вновь. На меня направлены взгляды: Орсолина насмешливо хмурится, Георгиу оценивает. — Нет, — утверждаю еще раз. — Не бежать. Дожидаться удобного момента. У меня в кармане нож, я сжимаю его рукоятку. Еще вчера лезвие заливала кровь. Я же должен быть решительным. Хотя бы на словах. — Думаю, мы бы могли помочь друг другу, — кивает Георгиу. — Так в чем заключается твое «дело»? — вспоминаю наконец, зачем вообще пришел в этот дом. — Нужно закончить начатое. — Кого-то убить? — я ожидаю именно этого, но контрабандист улыбается и качает головой. — Кое-что украсть.